Цвет денег

Ладонь Сан Ву аккуратно ложится на плечо Ки Хуна, крепко сжимая его. Слабый дрожащий зов внутренней боли друга трусит его сердце. Взгляд Ки Хуна полон терзаний, и Сан Ву, понимая, что тот нуждается в помощи, осторожно протягивает вторую ладонь, чтобы бережно вырвать из его пальцев урну с прахом.

— Все будет хорошо. Давай, позволь мне помочь, — тихо говорит он, ободряя. Пальцы Ки Хуна ослабевают, позволяя дружеской руке взять на себя тяжесть момента. Сан Ву с легкостью откручивает крышечку. — Хочешь что-то сказать? — спрашивает он, глядя на друга с неподдельной заботой. Опустив взгляд в темные глубины воды, Ки Хун отрицательно качает головой, отказываясь от слов, которые на языке его сердца звучат как стон. Молчание между ними становится живым, осязаемым. — Хорошо. Медленно подойдя к краю моста… Сан Ву проглатывает комок нервов и переворачивает урночку. Прах, некогда любимой женщины, вырывается наружу сплетением из легких, нежных облачков. Он ускользает из его рук, осыпаясь в воздухе и тая в зефирной легкости. Ветер, взнимая его, разносит по синему водному простору, скользя в тихом танце любви и утраты. Каждая крупица, каждая ускользнувшая частичка — это воспоминание, это прощание, которое наконец-то находит свой путь. Ки Хун глубоко вздыхает, его сердце сжимается, когда он смотрит на водную гладь, где прах его матери медленно опускается на поверхность. Сан Ву стоит рядом, и в этом молчании он является маяком, позволяя другу почувствовать, что он не одинок в своей утрате. Еще пара секунд, и горячие слезы пропитывают его майку. Он тут же обнимает прижавшегося к нему Сон Ки Хуна… Эмпатичным людям в этом мире слишком сложно, слишком болезненно и больно. В какой-то мере, Сан Ву рад, что не является таковым. — Пойдем, — командует он. И оба мужчины покидают причал. Общей компенсации от государства хватило лишь на то, чтобы снять крошечную комнату в одном из ближних районов Сеула. Дом О Маль Сун не был застрахован, но вот жизнь. Женщина заранее позаботилась о будущем своих чад, оформив страховой полис, который обещал выплатить денежную компенсацию в размере семи миллионов вон, если с ней что-то случится. Однако эта необходимость стала для Ки Хуна бременем: Сан Ву, обладающий ордером на арест, лишен права на эту сумму, и компенсацию получал именно он.

В больнице после опознания Сан Ву успел сбежать ещё до того, как на него обратила внимание полиция. На допросе, чувствуя груз ответственности, Ки Хун обманул следователей, произнеся слова о том, что давно не видел своего «брата», и что понятие не имел о его нахождении…

На вещевых рынках Ки Хун и Сан Ву приобретают поношенную одежду, в которую до сих пор были вшиты истории, запахи и потёртости предыдущих владельцев. На глазах у прохожих они выбирают небольшую горелую плиту, её черный цвет изобличает долгие часы приготовления уличной еды. Железные миски, которые удалось найти после пожара, сохранились достаточно хорошо, только ручки немного деформировались в процессе. — Мне сегодня звонил следователь, — начинает Ки Хун, входя в квартиру и бросая на Сан Ву настороженный взгляд, — он спрашивал на счет тебя. Закрыв за собой дверь, Сан Ву поднимает глаза к потолку, а затем снова смотрит на Ки Хуна, интересуясь, чем тот собирается обострять ситуацию. — Что ответил? — спрашивает он, ставя пакеты на пол и принимаясь раскладывать их содержимое. Ки Хун вздыхает и опускается на матрас, обхватив колени руками. — Ничего… сказал, что последний раз видел тебя три года назад, — произносит он, с трудом удерживая волнение, — он спрашивал еще: «Точная ли информация?» Я ответил: «Да». Пока что в участок не вызывают. Сан Ву закусывает и сжимает губу, пытаясь сдержать внутреннюю тревогу. Он проходит в их маленькую уборную, открывает дверь и умывается под струей холодной воды, ощущая, как она помогает смыть накопившееся за дни напряжение. Когда он заканчивает, то быстро вытирает лицо и руки, а затем отводит взгляд от зеркала и выходит обратно в комнату. — Ничего. Взгляд останавливается на рубцах, на следах прошлого, которые так заметно говорят о том, что он не только бежал от полиции, но и от чего-то гораздо более сложного. Но Сан Ву быстро отбрасывает эти мысли и опять сосредотачивается на Ки Хуне. — Шесть миллионов восемьсот — это достаточная сумма на первое время, — произнося все так, будто абсолютно уверен в своем праве. Ки Хун медленно поднимает голову. — Три миллиона восемьсот, — поправляет он, — … я должен отдать долг. Сан Ву подходит ближе. — Нет, — говорит он, произнося каждое слово четко и уверенно, — шесть восемьсот. Ты теперь не живешь там, они тебя не будет искать. Подумай, зачем ты нужен… Если бы долг составил миллионов сто… Но твои три? У них нет оснований искать тебя. Слова Сан Ву становятся настойчивыми, и Ки Хун чувствует уверенность чужого взгляда, будто тот старается убедить его в очевидности своих доводов. — Может, ты прав. — Не может. Я прав. У меня долгов…может, миллионов четыреста? Немного улыбнувшись, Ки Хун хмыкает в ответ, пока внутреннее смущение постепенно утихает. Он делает глубокий вдох, и с каждым выдохом его плечи немного расправляются. Улыбка на его лице становится шире, убеждая в том, что даже в самые трудные моменты можно сохранять позитивный настрой. Мама всегда говорила, что любую трудность надо встречать с доброй улыбкой, и чем сложнее ситуация, тем ярче должна быть эта улыбка. — Давай уже поедим, — добавляет Сан Ву, протягиваясь к шарику из фольги. Гуляя и осматривая новые улицы, он сумел найти местечко, где продавали целую курицу по довольно низкой цене. Возможно, мясо уже подходило к сроку годности или даже было слегка испорчено, но оно выглядело так аппетитно, что Сан Ву не смог устоять. К тому же, курица так хорошо прожарена, что даже если и имелись какие-то сомнения о свежести, их можно было легко отбросить. — Бери, — говорит Сан Ву, подсаживаясь к Ки Хуну и открывая кулек. Он аккуратно кладет его рядом с собой на матрас. Голод подкрадывается к Ки Хуну спустя два дня, и он, наконец, отрывает кусок. С каждым из укусов, тепло и удовлетворение постепенно заполняют его нутро, вызывая довольную кривую улыбку на губах. — Знаешь, о чем я подумал? — произносит Сан Ву, облокачиваясь о стену рядом с Ки Хуном. Этот неформальный вопрос заставляет Ки Хуна поднять взгляд от еды и сосредоточиться на друге. Пока сам Сан Ву между укусами, размышляет о цифрах: четырнадцать миллиардов. Проскальзывает в его сознании. Если бы они остались и вместе продолжили свой путь, у каждого из них в итоге могло бы оказаться по двадцать три миллиарда. Он представляет, как на эти деньги можно изменить личность, исчезнуть из этого мира, сбежать от прошлого и начать новую жизнь. — Нет. Есть что-нибудь попить? — Да, — отвечает Сан Ву, возвращая себя к реальности и отрываясь от размышлений. — Посмотри в пакете. Слушая его, Ки Хун корячится на корточках вперед, откуда вытаскивает бутылку с чаем из запутанных пакетов. Он поднимает бутылку и, налив немного в рот, наслаждается освежающим вкусом. — Так о чем ты думал? — спрашивает он, продолжая шарить в пакете в поисках чего-то вкусного. — Об играх, — более серьезным голосом отвечает Сан Ву.

Когда вы преданы кому-то или чему-то, оставить — это не вариант.

«Адам Джексон»

«Десять секретов любви»

— Игра? Ты о… о… ОА…А…Чхо! Нет… Почему ты подумал об этом дьявольском месте? Ты ведь сам видел, что там убивают людей! — возмущается Ки Хун дрожащим от страха и негодования криком. От упоминания болезненных образов, что навсегда запечатлелись в его сознании после пережитого ужаса, по спине Ки Хуна бегут мурашки. — Послушай. Те деньги, — успокаивающим тоном произносит Сан Ву, хмуря брови, — Четырнадцать миллиардов, Сон. Я посчитал: если было 456 игроков, и по сто миллионов на человека… Те люди погибли по своей неосторожности. Но… если мы будем действовать сплоченно. Вместе… — Он подползает ближе, беря руки Ки Хуна в свои. — Двадцать три миллиарда… двадцать два, если быть точным… Ки Хун хочет отстраниться, но, несмотря на внутренний протест, остается на месте, поглощенный нуждой, отраженной в глазах Сан Ву. Они кричат о помощи. — Пожалуйста, — добавляет Сан Ву, его голос смягчается, но в нем все еще чувствуется настойчивость. Нужно подумать — хорошо подумать. Если он откажется, Сан Ву все равно пойдет на эти игры, это видно по его глазам, сверкающим решимостью и жесткостью намерений. Внутри Ки Хуна борются противоречивые чувства. Он не может оставить своего «брата» на этом опасном пути в одиночку. Это будет означать предательство, бросить его на произвол судьбы, и этого Ки Хун тоже не может допустить, даже в своих самых темных мыслях. — Мне не найти работу. Меня разыскивают, — Разочарованно продолжает Сан Ву. — Я могу скрываться еще какое-то время, но рано или поздно меня арестуют… А за уклонение дают еще пять лет… Ки Хун… эти деньги спасут мою жизнь. Они спасут наши жизни… Он ведь сам пошел на эти игры ради матери, чтобы помочь ей, но в итоге потерял её. Теперь он стоит перед выбором — идти ли на игры ради своего друга. Но не приведёт ли это к тому, что он потеряет и его? Мысль об этом попросту невыносима. Когда его взгляд останавливается на красных порезах на запястьях Сан Ву, с их бугорками, едва успевшими зажить, Ки Хун понимает, что эти раны — не просто следы от физического насилия. Это символ боли, страха и страдания, которые Сан Ву уже испытал. Вдруг навалившееся на него чувство вины становится нестерпимой, и в его сердце нарастает жалость и желание защитить. Он чувствует, как в голову проникает мысль о том, что их дружба — это единственное, что у него осталось. Может, в этом безумии, в игре на деньги, где одновременно рвутся сердца и калечатся души, есть хоть какое-то утешение? Ки Хун медленно наклоняется ближе к Сан Ву, и в его душе рождается новая воля. Они оба нуждаются друг в друге; это не простое желание, это необходимость.

Я люблю тебя не только за то, кто ты есть, но еще и за то, кем становлюсь я, когда я рядом с тобой. Я люблю тебя не только за то, каким ты сделал себя, но ещё и за то, каким ты делаешь меня. Я люблю тебя за часть меня, которую ты проявляешь.

«Мэри Кэролайн Дэвис»

Не дав сразу ответа, Ки Хун просит Сан Ву немного подождать, пока он все осмыслит… Мимо проходят минуты, ставшие часами, а он всё еще не может дать прямой ответ. Эти страшные игры, в которых они оказались — не более чем синонимы смерти. Одно неверное движение или неправильное решение — и ты покойник. В ужасе он пытается представить, какими будут следующие испытания. Если они окажутся еще более сложными, чем первое? Сердце замирает от страха, ведь они даже не представляют, что может их ожидать. Но если быть по-настоящему честным перед самим собой, Ки Хун осознает, что его перспективы выбраться из нищеты абсолютно мизерны. Деньги, полученные в виде компенсации, не вечны. В конечном итоге, он всё равно окажется без средств к существованию, даже если удастся найти работу. Вернуться в прежнюю жизнь невозможно, а поиски местной работы обернутся непомерными расходами. Без высшего образования его возьмут разве что на тяжёлые работы — грузчиком или строителем. И сколько он проработает в таком режиме? До первой серьёзной травмы? А затем что? На улицу? Всю ночь Ки Хун ворочается, пытаясь найти удобную позу, но сон ускользает от него. Сан Ву, спящий рядом, повернулся к стене, словно отгородившись от всего мира. Каким же он выглядит одиноким. Ки Хун украдкой смотрит на Сан Ву. Внутри него разгорается буря эмоций — он кричит, и кричит, и кричит, но ни звука не издает. Ему хочется закричать во всю глотку, которая и так саднит от напряжения и боли, но он сдерживается, зная, что это ничего не изменит. В его глазах отражается страх, отчаяние и невыносимая тоска. Среди тишины он чувствует себя ещё более уязвимым. Аккуратно поднявшись, и отползя к лежащим на полу курточкам, Ки Хун осторожно и как можно тише раскладывает вещи, чтобы отыскать завалявшуюся в кармане бумажку. Вскоре, ему удаётся найти картонку с номером… Если он выиграет… То сможет оспорить факт опекунства, или хотя бы…приобрести шанс чаще видеться с дочерью и обеспечить ее всем необходимым… Двадцать два миллиарда… Он все равно не нужен этому миру… Зато нужен Сан Ву. может получится хотя бы раз принять правильное решение.

Знаете, в положении умирающего есть свои преимущества. Когда нечего терять — не боишься риска.

«Рэй Брэдбери»

«451 градус по Фаренгейту»

***

Глухой звук удара разносится по всему кабинету, отражаясь от стен и углов. Джун Хо снова и снова бьется о стол лбом, надеясь, что хоть какая-нибудь идея сможет разбудить в его сознании спящие мысли. Он и сам не понимает, как оказался здесь, но вот уже час сидит за распахнутой папкой с материалами дела, не в силах выдвинуть даже самую элементарную догадку. Перед ним разбросаны фотографии жертв, несколько кадров с камер видеонаблюдения, медицинское заключение и скупой набор свидетельские описаний. Но подходящий под эти описания мужчина в Сеуле вряд ли один. Скорее, их миллионы. В таких условиях проводить расследование практически невозможно. Слишком мало улик, слишком много вопросов. Даже составить психологический портрет убийцы для него — задачка не из легких. Почему именно эти девушки? Цвет глаз, рост, форма лица — их должно что-то объединять, но у всех жертв нет ничего общего, кроме печальной судьбы. — Ну что? — прерывает его размышления Вэ Сао, старший помощник капитана. Он ставит перед Джун Хо кружку с дымящимся кофе, и их взгляды встречаются. — Есть успехи? — У нас еще не было таких дел, — тяжело вздыхает Джун Хо, — Это даже не наш профиль. Мы ведь ведем уголовный розыск, а на большей части нашей работы стоят знаки «Запрещено». Почему нам дали это дело? — Почему? — Вэ Сао смеется, падая в свое кресло напротив стола Джун Хо, — Возможно, чтобы мы его запороли. Вон, не решаемое дело. Хватит и одной жертвы. Джун Хо смотрит на него с недоумением и слегка прищуривается. — Ты тоже так думаешь? — Знаю. Подслушал, как капитан говорил о том с начальством. Сколько проституток каждый день убивают. Одной больше, одной меньше… Хотя, черт… Они ведь красивые были, — снова смеется Вэ Сао, его глаза блестят, когда он произносит последние слова. — Правда… сисек совсем нет. Джун Хо поднимает голову. — Что? — нехотя спрашивает он. — Ну, понимаешь, — отвечает Вэ Сао, провожая его взглядом, — груди! Плоские все… У меня-то, смотри, и то больше, — и шутливо постукивая себя по груди. Джун Хо распрямляется и начинает искать в папке фотографии, сделанные судмедэкспертами. И, действительно, если не считать верхней части тела, то брюшную полость и область груди действительно можно назвать андрогенными. — Не могу понять, — продолжает Вэ Сао, — как может вставать на плоских? Женщина ведь должна быть со всем… чтобы можно было жать… А там что? Ни сисек, ни жопы… Может, это педофил какой-то? Джун Хо лишь морщится и, не дожидаясь ответа, выходит из кабинета. Он проходит мимо столов сотрудников, не оборачиваясь на их шутки и легкие споры. Сосредоточенный, он направляется к кабинету господина Бо Ран Гёна — психотерапевта, к которому у него была надежда обратиться за рекомендацией. Выдохнув, Джун Хо стучит в дверь: он надеется, что мужчина еще не ушел домой. К счастью, Бо Ран Гён все еще находится на своем месте. Приветливо приоткрыв дверь, он приглашает Джун Хо войти. — Господин Ран Гён, — начинает Джун Хо, стараясь поддерживать серьезный вид, — у меня к вам вопрос. — Ко мне с другим и не приходят, — с легкой усмешкой отвечает Бо. — Что у тебя на уме? — Скажите… — Джун Хо делает паузу, подбирая слова, — Если мужчина средних лет выбирает для удовлетворения своих желаний девушек, которые значительно младше его, и физически имеют андрогенную внешность… Это о чем-то говорит? Бо Ран Гён медленно качает головой, прищуриваясь. — Могу выдвинуть два предположения, — говорит он неожиданно, чем пробуждает в Джун Хо огонек надежды, — Первое: возможно, у такого человека есть психическое расстройство, связанное с педофилийными наклонностями. Джун Хо зарывается в сведениях из материала дела, но вопрос, который он собирается задать, вырывается сам собой. — А второе? — Хмм… — Бо Ран Гён поглаживает подбородок, на котором прорисовывается мелкая седая бородка, — Второе предположение заключается в том, что этот человек боится иметь дело с каким-либо полом. — Можете разъяснить подробнее, пожалуйста? — Джун Хо устраивается в кресле, напротив психотерапевта, сжимая ладонями подлокотники. Бо Ран Гён мягко наклоняется вперед, акцентируя внимание на своих словах. — Андрогенная внешность подразумевает, что тело будет одновременно находиться в такой физической форме, которая напоминала бы как женское, так и мужское, но не будет нести в себе ярко выраженных вторичных половых признаков. Таких, как кадык, волосяной покров на лице или… — Груди, — вставляет Джун Хо, чувствуя напряжение в горле. — Молочных желез, но да, ты прав. — И что это может еще говорить? — спрашивает Джун Хо, закусывая губу. — Смею предположить, — говорит Бо, обладая спокойствием человека, который привык разгадывать человеческие страсти и страхи, — что такой человек находится в личностном кризисе. И судя по тому, что ты уточнил насчет возраста, это также может быть «кризис среднего возраста». В таких случаях мозг начинает перезагружаться и заново формировать… скажем, увлечения. Он делает паузу, позволяя Джун Хо осознать весь спектр своих слов. — Может резко измениться интерес к хобби, которому ты посвятил полжизни. А иногда происходит переключение и в понятии сексуальности. Обычно такое встречается у людей, которые отказываются принимать свою сексуальную ориентацию и подавляют её. На фоне кризиса, углублённых взглядов и моделей поведения, возникает диссонанс, который порождает… агрессию. Нервозность. Непринятие себя, молодой человек, это на самом деле очень трагичное и опасное состояние. Джун Хо внимательно смотрит на собеседника, осознавая, как сквозь эти слова нарезаются детали мозаики его расследования. — И что же делать с такими людьми? — наконец задает вопрос Джун Хо, проникнувшись сценами, где жертвы навсегда потеряны. Бо Ран Гён слегка улыбается, словно знает ответ, но не спешит его выдавать слишком быстро. — Иногда им нужна помощь, иногда они становятся опасными не только для себя, но и для окружающих. А знать, кто они и что могут сделать, — это уже и есть важная часть нашей работы. — У меня есть предположение, что этот человек убьёт ещё. Бо Ран Гён, не изменяя выражения лица, отстраненно кивает. — Несомненно, — отвечает он, стараясь звучать спокойно, но его слова накрывают Джун Хо, — И будет убивать, пока не перейдёт на новый уровень. — Новый уровень? — спрашивает детектив, сердце его забивается чаще, в ожидании страшного открытия. — В плане способа убийства? — Нет, — профессор мотает головой, его глаза сворачиваются в узкие щелочки. — В плане… физической составляющей жертвы. Судя по тому, что уже есть четыре убитых девушки, следующая жертва вполне может быть транссексуалом. Мужчиной, но с более выраженными женскими чертами. Так его мозг будет обманывать себя… представляя цельную женщину. Тишина наступает мгновенно, и слова профессора умирают в воздухе. Джун Хо, все ещё переваривающий услышанное, чувствует, как в его голове оседает мрачное сознание о том, что следующее действие этого монстра может быть ещё более ужасным. — Ох… Спасибо! — неожиданно подскакивает Джун Хо, словно током ударенный. — Огромное спасибо. Поклонившись господину, он поднимает папку, содержащую все его надежды и страхи, и выходит из кабинета, решительно направляясь к выходу. На ходу он сталкивается с капитаном, который, судя по всему, только что вышел в коридор. — Джун Хо, ты почему бегаешь? — Капитан… Мне нужно с вами поговорить, — спешно произносит Джун Хо. — А… ну… Хорошо? Капитан подводит его к запасному выходу, прячась от посторонних глаз, будто их разговор может содержать в себе секреты, слишком опасные для чужих ушей. — Капитан, сколько в Сеуле кварталов, где работают проститутки трансгендеры? — прямо задает вопрос Джун Хо, не желая терять времени. Лицо капитана моментально меняется, оно покрывается бордовым румянцем, будто он вспомнил о чем-то постыдном. Он кашляет в кулак, стараясь скрыть свою неловкость и, часто моргая, оглядывается, боясь, что на них уже кто-то направил взгляд. — Джун Хо, ты обалдел такое спрашивать? — его голос становится шёпотом. — Я… не об этом, — быстро отвечает детектив, с нарастающим в груди напряжением. — Это важно. Нужно узнать. В Корее ведь ещё не приняли закон, разрешающий трансформацию. Значит, и мест, где могут работать такие люди в такой профессии, немного… У меня появилась одна гипотеза, и я хочу её проверить. Не могу сказать, верная она или нет, но попытаться ведь стоит? На мгновение капитан колебался, но затем его лицо смягчается и появляется лёгкая улыбка. Он шлепает Джун Хо по плечам с двух сторон. — Ну наконец-то ты начал работать! — говорит капитан, смеясь. — А то я уже забыл, каким мозговитым ты можешь быть. Вот не зря ведь с отличием вуз окончил. Хорошо, я выделю пару стажёров под твоё командование. Объяснишь им суть дела. Остальные заняты. — Достаточно, — благодарственно кивает Джун Хо.

***

А я не такая, как ты! Я, к сожалению, ни в чем в этом мире не уверена! Кроме того, что все мы сдохнем рано или поздно! Но я знаю, что нужно ловить каждый момент, использовать каждый шанс.

«Неадекватные люди»

«Кристина Олеринская»

Она выглядит красиво.

Нежно.

Умиротворенно.

Когда механические звуки карусели внутри мыслей начали сводить его с ума, а постоянные чертежи и перерисовки заполняли собой ум, появилась она, как луч света в тёмной комнате. Оформленная в лёгкое воображаемое платье, она кружится между тенями, её движения кажутся плавными и грациозными. Каждый поворот её тела отражает невидимую мелодию, которую слышит только она.

Круг.

Не дожидаясь разрешения, она подходит к господину сзади. Это может показаться смелым решением, но в её глазах играет искра укрытой тайны. Она знает правила, но сегодня ей хочется их нарушить. Её светлая и нежная кожа чуть касаясь его руки. Но жизнь не прощает такие смелые поступки. В одно мгновение он оборачивается, и её риск оказывается слишком велик. Сильная пощечина раздаётся в тишине, как удар грома. Маска, покрывающая её лицо, вылетает с лица, с глухим звоном падая на пол. Теперь перед ним оказывается истинное выражение её эмоций — страх смешивается с удивлением, но в её глазах всё ещё горит неугасимый огонь желания. Она — игрушка господина, марионетка, но в этом мире она имеет право не только подчиняться, но и выражать свои желания, если они должным образом могут совпадать с желаниями хозяина. Она не хочет стоять в стороне, как безжизненное украшение его коллекции. Её губы слегка приоткрываются, как будто собираясь произнести возражение или смелый протест, но вместо этого наполняются только тишиной. — Ты не должна была подходить так близко, — произносит он, его голос хрипит от властности, и в то же время в нём слышится нотка иронии. Она опускает взгляд, осознавая, что сейчас — только подчинённая, но даже в этом смирении её сердце колотится от возбуждения. Ясно одно: эта игра, в которую они играют, обостряет её чувства, вызывая приливы адреналина и желания. Она хочет быть использованной, владеть каждым моментом, каждым прикосновением. — Я хочу вам помочь, господин, — наконец она осмеливается подать голос. Его губы кривятся в лёгкой усмешке, смеясь над её наивностью и силой желания. Но в глубине он понимает, что она действительно осознаёт цену своей свободы, и это только добавляет интереса к их взаимодействию. Круг прекрасно и лучше всех осведомлена о том, что каждое движение, каждое желание, находится под контролем Господина. Даже когда она проводит ладонями по его груди, прося идти назад…в комнату…спальню, даже когда раздевает, обнажая оба тела. Даже когда садится верху… То полностью подчинена контролю. За годы практики, ее язык приобрел искусные навыки. А губы точно знали, куда именно нужно целовать, и где необходимо кусать…шептать, стонать… Она выгибается назад, как если бы ее тело потеряло все остатки контроля. Голова запрокинута, глаза закрыты. Рот широко открыт, и из него вырываются короткие, почти неслышные стоны, переполняющие ее. Они совсем коротки и невнятны, но способны проникать в самую суть ее существа, пробуждая забытое женское начало. Горло втянуто в попытке вдохнуть больше воздуха, но дыхания ей по-прежнему не хватает. Каждый вдох становится все труднее. Ее тело дрожит, а руки скрючены, как если бы она пыталась удержаться от того, что происходит. Глядя на нее, можно подумать, что она теряет контроль, но на самом деле она находится в полном подчинении. Непомерная любовь существа к своему создателю. В такой обожающей любви, все ее конечности тают, подобно мягкой глине, с которой Ин Хо волен делать все, что пожелает. Он медленно ведет ладонями вверх, скользя от бедер к талии, ощущая тепло ее кожи под пальцами. Приподнявшись и сев, он обхватывает ее спину, крепко прижимая к себе. Его дыхание смешивается с ее выдохами, поглощая их и наполняя атмосферу соблазном. Он никогда не целует, но остается внимающим. Позволяя ей проявлять желание, он создает пространство для игры. Внезапно, с легкостью хищника, он резко переворачивает их, оказываясь в своей истинной позиции сверху. Его тело нависает над ней, и между ними возникает электрическая искра, готовая взорваться. Он двигается в ней. Из глубины глотки вырывается звук — смесь муки и удовольствия, замедляющее собой ход времени. Он сжимает ее, создавая такие ощущения, которые захватывают дыхание. Наконец, он кусает ее белое плечо, оставляя за собой глубокий след, как знак принадлежности. Отстраняясь, Ин Хо освобождается от тяжести момента, оставляя за собой холод там, где раньше было его тело. Он не заботится о комфорте девушки, просто выходит из нее, оставляя на простынях следы своего присутствия. Стоя под душем, он ощущает, как капли скатываются по коже, очищая его, и в тоже время пробуждая новые желания. Доведя себя до повторной кульминации, Ин Хо проворачивает в голове сцену произошедшего соития, но теперь, он представляет совсем другого человека рядом с собой. Когда же Ин Хо выходит, будучи полностью голым, то мельком оглядывает комнату с пониманием, что девушки в ней больше нет. Погруженный в тихую атмосферу, он не ощущает ее запаха, ни малейшего намека на прежнее присутствие, кроме лишь помятых простыней на кровати. Быстро одевшись, он спешит вернуться к своему основному занятию — работе над конструкцией игр. С нетерпением жаждя закончить макет комнат, который так долгожданен. Его ум уже переключается на чертежи, а губы слегка поджимаются в сосредоточенности. Он берёт карандаш и начинает аккуратно проводить линии, создавая пространство, что скоро оживет в реальном мире. Параллельно с этим он получает звонок от господина О Иль Нама. Старик, погрузившись в воспоминания о давно ушедших временах, выражает желание прогуляться за пределами острова. Ин Хо, хоть и занят работой, не может отказать ему и соглашается на разговор. Его внимание колеблется между чертежами и словами собеседника. О Иль Нам, с доброй улыбкой на лице, начинает описывать город, где он провел свою молодость, его глаза светятся, когда он рассказывает о том, как улицы наполнялись жизнью, а здания хранили в себе множество историй. Ин Хо слушает, стараясь зафиксировать интересные детали и мысленно фиксирует различные архитектурные стили, задумки о том, как можно адаптировать эти идеи для своих игр. С каждым новым рассказом старика, мир вокруг него словно расширяется, и он начинает понимать, насколько богатым и многослойным может быть пространство, которое он создает. Таким образом, его вечер превращается в захватывающее смешение творчества и беседы, где каждая линия на чертеже обретает новый смысл, а воспоминания О Иль Нама становятся вдохновением для новых идей. Ин Хо продолжает работать, глубоко погруженный в процесс, с каждой минутой все больше осознавая ценность как своего ремесла, так и важность того, что передается из поколения в поколение. — Ой, сынок, — прерывается вдруг господин. — Да? — Может меня сейчас подводит зрение, но мне точно видны знакомые лица. Не помню имен…но помню номера…456 и…218. Разносится хруст. Повернув голову и обнаружив на месте карандаша поломанную палочку с грифелем, Ин Хо хмурится, и старается как можно быстрее заменить один сломанный предмет, но новый. — Я отключусь ненадолго. Хочу с ними побеседовать. — Мне вам перезвонить? — Нет, сынок, не нужно. Спасибо…