Цвет денег

В доме всегда действовало одно правило, строгое и неоспоримое. Оно гласило: если папа приходит с работы, его трогать нельзя. Ребенку предстоит заткнуться и сидеть в своей комнате, пока не наступит утро, а матери велено вести себя тихо. Этот неумолимый закон определял весь уклад жизни семьи, как священная заповедь, о которой знали наизусть, но которую никому не хотелось нарушать. Существовали и другие правила, но они не требовали столь строгого подчинения, как первое, и иногда, родитель мог и вовсе о них забыть. Тем не менее, правило номер два, к примеру, устанавливало, что если родители хотели побыть наедине, ребенку следовало покинуть дом и отправиться гулять. Чтобы не мешать, и не быть ненужным свидетелем. Это правило ребенок любил. Еще было правило, касающееся одежды — если ребенок приходил домой в порванной одежде, его обязательно ждало неминуемое наказание. После таких происшествий, детская душа сжималась от страха и стыда… Ребенок научился пользоваться нитками и иглой, чтобы заранее зашивать все прорехи, и стал носить коробок с ними всегда с собой. Еще одно правило касалось еды: если ребенок отказывался кушать, ему закрывали доступ к пище вплоть до последующего дня. Поистине, в такие моменты не было больше унижения, чем быть пойманным за поеданием чего-либо в запрещенное время… Когда это происходило, его ждал суровый урок от отца.

Наказания, назначаемые в припадке гнева, не достигают цели. Дети смотрят на них в этом случае как на последствия, а на самих себя — как на жертвы раздражения того, кто наказывает.

«Иммануил Кант»

Плохие оценки из школы, как ни прискорбно, при идеалистических взглядах родителей, так же влекли за собой более чем серьезные последствия. Страх перед закрытой дверью кухни, за которой скрывалось нечто угрожающее и пьяное, был постоянным спутником детства. Благо для ребенка, он проявил к учебе весьма сильный интерес, и редко когда приносил домой плохие отметки. Он любил школу, за то, что та давала ему покой, и общение. Он не пытался быть зазнайкой, так как знал, что таких не любят, вместо этого он стал любимцем. Авторитетом. Тем, к кому бы шли за помощью, будь то домашняя работа, или попросить поговорить со старшеклассниками… Новый образ, созданный специально для школы нравился ребенку. Но он прекращал свое существование столь же стремительно, как появлялся, когда ребенок приходил домой. Серьезность наказаний варьировалась в зависимости от тяжести проступков, но чаще всего все сводилось к двум основным вариантам: Кулаки или, более предпочтительный для главы семьи, ремень. Однако бить жену и ребенка ремнем было не так уж и просто. Он оставлял следы — явные и заметные, которые могли насторожить соседей, или учителей. Поэтому, чаще всего, били через подушку — это оптимальный выход: никаких синяков, только ощущение глубокой боли и горечи, остающееся в сердце и теле на долгое время. Таким образом, хоть внешние признаки и исчезали, внутренние шрамы оставались, постоянно напоминая о том, что жизнь в доме требовала постоянной осторожности и следования установленным правилам. С самых же ранних лет, начиная с трех, ребенок оказался предоставлен самому себе. С тех пор, как ему исполнилось четыре года, он быстро научился приспосабливаться к окружающей среде, будучи вынужденным взрослеть гораздо быстрее, чем его ровесники. Только, когда начинались ссоры, он, как заяц, прятался в своем укромном месте — шкафу. Выбор шкафа не был случайным. Как-то раз, испугавшись громких криков родителей, он был поражен ужасом до такой степени, что не смог сдержаться и обмочился. Это происшествие только усугубило ситуацию, вызвав новый скандал. Шкаф стал его укрытием: там, среди одежды и старых вещей, он мог скрываться от мира, который казался слишком жестоким и непонятным. В этом маленьком пространстве он был невидим в своих переживаниях. Но улица лучше шкафа, и школа тоже… Когда ребенку исполнилось десять, в семье появился новый член — малыш. Он был зачат во время одного из примирений родителей после очередной ссоры, а потому, стал неким символом надежды на лучшее, но для ребенка это стало лишь временем новых конфликтов. Внезапно мама и папа оказались словно подменены: их отношения изменились, и они в одночасье забыли о существовании старшего сына. Они стали «хорошими», но только в одном направлении — к малышу. В их глазах он стал новым светом, сиянием, что затмевало все остальное, в том числе и его существование. Ребенок не завидовал младшему брату. Он просто принял как данность свое незначительное положение. Он был символом раздора, о котором они всегда старались упомянуть, в то время как малыш превратился в их венец вечного примирения. Понятие о том, что он больше не обязан стремиться к признанию и одобрению своих родителей, стало настоящим открытием, пришедшим после разговора с друзьями с похожей проблемой, и перевернувшим всё представление о мире, своеобразной переломной точкой в жизни: он вдруг понял, что волен делать всё, что хочет, и совершенно не обязан подстраиваться под чьи-либо ожидания. Если родителям не важны его успехи, плевать. Если они желали обвинять его за проступки младшего брата — плевать. С этого момента исчезло и чувство боли от их слов, на смену пришло лишь одно сплошное безразличие. Ему больше не требовалось их внимание, поскольку он уже нашел его вне дома. Тем не менее, внутри него продолжал дремать глухой протест, как будто имелось какое-то темное одеяло, укрывающее его истинные чувства. Однажды, когда младший брат мирно спал в своей кроватке, он поймал себя на мрачной мысли, что хочет его убить. Это не шло от принципов зависти — неприятие находило корни в глубоком чувстве несправедливости.

По сей день, он не может объяснить себе, почему этот жестокий импульс не стал реальностью…Возможно…что-то в беззащитной позе малыша призвало его к состраданию.

Спокойствие и умиротворенность младшего брата были так контрастны его внутреннему беспокойству. Он чувствовал себя в ловушке, между тенями своих мыслей и чистотой этого невинного создания, чей мир ограничивался лишь теплым сном и игрушками вокруг. Младший брат был слишком мал, чтобы его обвинять, слишком непричастен к взрослым дрязгам, чтобы становиться жертвой недовольства. Однако, он точно стал причиной ненависти.

«Мир не приносит ни добра, ни зла сам по себе. Он безразличен к человеку. Все происходящее вокруг нас — всего лишь отражение наших собственных мыслей, чувств, желаний, поступков. Мир — это большое зеркало.»

«Ошо»

С десяти и до восемнадцати, он усердно учился… В школе он воспринимался как хулиган — тот парень, чье слово обладало авторитетом и влиянием. Тем не менее, за пределами дружеских компаний, его комната была заполнена учебниками и тетрадями. Благодаря анонимной системе экзаменационных оценок, что позволяла ему скрывать свои успехи от одноклассников; он не падал в их глазах зазнайкой. О лучшей успеваемости знали лишь учителя… Именно их рецензии помогли ему подать документы в высший университет юрисдикции и права… К сожалению, помимо высоких результатов, имелась не менее важная проблема — необходимость оплаты обучения. В то время его семья, испытывающая финансовые трудности, не могла похвастаться значительными средствами, и, более того, не преобладала и самим желанием помогать. Пришлось потратить год жизни на посещение полицейской академии при самом университете. Этот путь предстояло пройти с точки зрения финансовой выгоды; благодаря полученному аттестату, можно было рассчитывать на продолжительное финансирование своего обучения академией в дальнейшем. Учебные занятия начинались рано утром и продолжались до обеда, после чего он брал работу, выходя на вечерние и ночные смены. Уставший, но упорный, он черпал силы из своих амбиций и стремления достичь целей. Каждый день требовал своей жертвы, каждый час, проведенный на работе, приближал его к мечте о юридическом образовании и новой жизни. Столкновения с трудностями только закаляли решимость, а воспоминания о холодном отказе семьи служили постоянным напоминанием о необходимости прорваться через преграды. Обучение в академии стало для него не только потраченным зря временем, но и временем самосознания и формирования философии жизни, где преодоление трудностей ощущалось как важный этап на пути к желаемому. За годы, проведенные в институте, он достиг впечатляющих высот. Используя тщательно разработанную тактику поведения и отточенную харизму, он получил возможность проходить практику в более престижных компаниях, чем сокурсники. Что дало не только ценный опыт, но и навыки ведения деликатных переговоров, часто касающихся значительных финансовых сумм. Будучи искусным манипулятором, он ловко впитывал эмоции окружающих, отражая их как в зеркале. Он мог мгновенно проанализировать поведение собеседника, его мимику, жесты, интонации и, как следствие, становиться их точной копией. В его арсенале были разнообразные приемы: изменение тембра голоса в зависимости от настроения собеседника, ненавязчивое подчеркивание его слов, а также легкое подстраивание под его позу. Эти навыки не только покоряли сердца людей, но и способствовали установлению доверительных отношений. Ничто не располагало так к собеседнику, как чувство его собственного понимания. Каждый жест и движение становились отражением собеседника, создавая иллюзию глубокого эмоционального отклика. Тактика, основанная на копировании эмпатии, позволяла ему чувствовать себя уверенно в любой ситуации, где он взаимодействовал с значимыми людьми. В результате, обаяние и умение ладить с людьми открывали перед ним двери, где решались судьбы больших состояний и влиятельных компаний. Обладая этой мощной способностью к подражанию, он неизменно привлекал к себе внимание и завоевывал доверие, становясь желанным собеседником и участником самых разнообразных бизнес-проектов. Эта уникальная черта лишь усиливала его стремление к дальнейшему росту и профессиональному развитию, а также превращала его в человека, способного находить общий язык с любыми людьми, независимо от их статуса или круга общения. Ему доверяли. Секреты. Ключи. Карты. Тайны. Стратегии. Планы. Внутренние конфликты. Списки продажников. Списки взяток. Схемы. Отмывку… Финансы. Документы… На основе полученной практики, дипломная работа получилась столь изысканной, что вскоре была преобразована в диссертацию, которую он с гордостью защищал для получения степени магистра по праву. И Golden cap, символ его успеха, не заставила себя долго ждать. На церемонии вручения дипломов царила атмосфера безупречности. Вокруг всё дышало эстетикой: роскошно оформленный зал, украшенный изысканными цветами и драпировками. Светильники, расположенные по всему периметру, излучали мягкий свет, создавая атмосферу теплоты и торжественности. Присутствующие, облаченные в шикарные наряды, с благородными лицами, одновременно излучали и радость, и волнение. Каждый из них, казалось, был на высоте своего искусства, однако за их безупречными образами порой скрывались мрачные уголки душ, что придавало ситуации особую многослойность. Он с лёгкой улыбкой, полной уверенности и уважения, пожимал руки всем своим бывшим кураторам. Их поздравления звучали искренне и тепло, придавая силы продолжать свой путь. Но особенно ему льстили слова нескольких генеральных директоров из ведущих Сеульских юридических компаний. Их предложение о том, чтобы завербовать столь перспективного и опытного выпускника, звучало как музыкальная симфония для его амбициозной души. Чувство признания и возможности нового начала накрывало с головой, создавая мозаичное впечатление о будущем. Он представлял себя в мире, где его знания и опыт станут основой для блестящей карьеры, в то время как сердце наполнялось желанием навсегда оставить след. И все было замечательно. Просто идеально… Самый лучший из дней, о котором он мечтал с самого начала своего обучения. Вокруг царил триумф, радость и торжество. Но в миг, когда он собирался насладиться словами благодарности, сказанными его родителями, всё вдруг изменилось. Противный, ломающийся, писклявый голос младшего брата неожиданно прорвался сквозь праздничные нотки, как резкий тонкий шип: «Мам, пап, я тоже хочу быть как Ин Хо. Я хочу пойти в полицейскую академию!»

***

— Господин! Чуть приоткрыв глаза, Ки Хун ощущает легкое покалывание на плече. По мере того как он приходит в себя, его размышления начинают обретать форму. Постепенно перед его глазами расплывчатое коричневое пятно начинает проясняться. Оно медленно трансформируется, обретая четкость, и вскоре перед ним оказывается хорошо знакомое лицо — Али. — А… Али? — тихо произносит Ки Хун, щурясь от яркого света. Его сердце наполняется радостью. — Да, господин! — с улыбкой отвечает Али, светясь от радости. Он помогает Ки Хуну сесть, заботливо протянув руку, ища способ поддержать не только физически, но и эмоционально. — Я так рад, господин Сон, что мы с вами оказались здесь вместе, — продолжает Али, наполняясь искренним волнением. — Я боялся, что сюда приведут людей, которых я не знаю. Но тут вы… и господин Чхо… Это большая радость для меня. Ки Хун протирает заспанное лицо ладонями. Зевнув и потянувшись, он начинает осматриваться, погружаясь в привычный, но все же странный мир этого помещения. Те же койки, тоже самое помещение, та же форма. — Где Сан Ву? — вдруг задает тихий вопрос Ки Хун, поднимаясь. Внутренний тревожный сигнал заставляет сердце биться чаще. Где он? Почему его друга нет рядом? — Господин Чхо? Он решил сделать обход, — мягко отвечает Али. Конечно… как всегда. Взгляд Ки Хуна становится настороженным. В живом воспоминании, обрывающемся в радостной неге, он понимает, что сейчас не время для необдуманных решений. — Нужно найти его, — произносит он с решимостью. Будучи одним из тех, кто всегда движется в сторону решения, он понимает, что их объединение должно быть целостным. По мере того как он поднимается, в нем растет убежденность: он не просто ищет друга, он стремится к созданию связи, к восстановлению духа группы. Поиски не кажутся слишком долгими. Сан Ву сам уверенно приближается к ним, со скрепленными за спиной руками. Но удивление на лицах Али и Ки Хуна вызывает не сам факт его появления, а то, что позади него идет господин О Иль Нам. Их реакции переполнены не только недоумением, но и предчувствием чего-то значительного. — Охохохо, — Ки Хун склоняется пополам, заливаясь смехом. — Так значит… хаха… вы не домой шли, а… Господин, вы хороший лжец. Провели нас! Стоящий перед ними старик, выглядит несколько смущенным. Его лицо озаряется виноватой улыбкой, когда он обращается к молодежи. — Простите, мальчики, — говорит он с ноткой раскаяния в голосе, — был вынужден… а… соврать… я не знал, что вы тоже будете здесь. Слова Иль Нама наполняют атмосферу явным разочарованием, и это заметно. Сан Ву смотрит на них с неподдельным интересом. — Оказывается, практически все решили вернуться, — комментирует он с лёгким оттенком сожаления. В его голосе слышится нечто большее, чем простое констатирование факта; скорее всего это напоминание о том, что надежды, возложенные на то, что игроков окажется меньше, рушатся, оставляя только терпкое разочарование. Тем не менее это чувство не может затмить его решимости. Наоборот, оно лишь подчеркивает боевой настрой, готовность продолжать борьбу, независимо от появляющихся препятствий. В его глазах видна искорка, напоминающая о том, что каждое новое испытание — это возможность, а не препятствие. И хотя ситуация кажется более запутанной и сложной, Сан Ву не собирается сдаваться. — Кстати, — обращается он к Ки Хуну, — почему ты пахнешь алкоголем? — Что? — С недоумением переспрашивает Ки Хун. — Алкоголь. Ты пил? Я пойму, если так…ничего страшного. Сан Ву мысленно кланяется другу едва ли не в ноги, будучи благодарным за согласие пройти с ним игру. И то, что Ки Хун возможно выпил, никак не меняет его в глазах друга…выпить не зазорно для храбрости. Он сам выпил перед тем, как позвонить…правда всего один стакан. — Да. Я совсем немного. Захотел, попробовать, раз уж это смертельные игры, когда еще представится шанс? Пожав плечами, Ки Хун продолжает улыбаться и осматривать друзей. Ненадолго, его взгляд задерживается на одной из камер, и по телу проносится волна дрожи. «Не говорите обо мне» — О…и я тоже выпил! — подбадривает Али, — напился так, что наверное, дома бы меня отметили всем, что только б под руку попалось. — Получается, у нас здесь клуб алкоголиков? Хаха…здорово. — Господин, — Обращается Али к О Иль Наму, — а вы? Пили? — Пил? Хмм…кажется…да… В комнате воцаряется легкое смехотворное настроение, перешедшее в непринужденные беседы ни о чем. Все тихо посмеиваются, обмениваясь легкими шутками и несуразными замечаниями, пока, вошедшие в комнату, охранники не прерывают их разговоры с важным объявлением. В тот момент, когда они сообщают, что вскоре начнется раздача пищи, воздух наполняется ожиданием. Через три часа планируется начало новой игры, и у участников имеется время на завтрак и краткий отдых, с походом в туалеты. При упоминании о туалетных делах лица Сан Ву и Ки Хуна принимают гримасы, смешивающиеся с легким отторжением. Зато, их реакция поднимает настроение присутствующих, и быстрое облегчение побеждает. Участники выстраиваются в линию, аналогично солдатам на параде, каждый из них по очереди подходит к охраннику, чтобы получить коробочку с едой. Напряжение, наполненное любопытством, постепенно спадает, когда они принимают свои порции и возвращаются к местам в дальнем углу комнаты, на ступеньках. — Как вы думаете, что нас ждет на этот раз? — задумывается Ки Хун. — Не знаю, — отвечает Сан Ву с таинственной улыбкой. Ки Хун кидает с любопытный взгляд на свою коробочку. — Совсем теплый, — подчеркивает он, чувствуя волнение от предвкушения. — О, и у меня, — добавляет Сан Ву, подковыривая крышку, — это просто поразительно. Одновременно и синхронно их руки открывают коробочки с едой. Каждый мгновенно загорается ликованием на лице от внутренних аппетитных угощений. Ток Поки в ярком соусе, обрамленным в маленьком кармашке. — Как давно я не ел их, — с восторгом произносит Ки Хун, поднимая рисовую палочку, будто это маленький священный артефакт, — Ммм… просто объедение! — добавляет он, закусывая, его лицо становится раскрашенным смехом и удовольствем одновременно. Сан Ву, с уважением ко всем кулинарным шедеврам, не отстает. Он подносит еду ко рту и моментально ощущает, как острый вкус заполняет его рот горячим потоком. — Нужно отдать должное, — произносит он, смакуя каждую деталь, — они действительно умеют готовить. — Честно, я готов играть уже ради еды, — смеется Али, — это очень вкусно, напоминает наш Паратхах, мне нравится, что Корея столь же острая страна, как и Индия. Вам обязательно нужно будет приехать ко мне в гости на Фестиваль Дивали, мы тогда накрываем большой стол, и все украшаем цветами. — Обязательно, — улыбается Ки Хун. Переведя внимание на господина О Иль Нама, Ки Хун решает переместиться поближе к старику. — Почему вы не едите, господин? — Аа…ооо, нет, я ем… — Вас покормить? — Ки Хун, — зовет Сан Ву, — отстань. От. Человека. Дай ему поесть, бессовестный… — Хаха, — посмеивается Иль Нам, — ваш друг прав. Не стоит, я еще в состоянии держать палочки. Спасибо.