Цвет денег

Самый большой грех по отношению к ближнему — не ненависть, а равнодушие; вот истинно вершина бесчеловечности.

«Джордж Бернард Шоу»

— Вылезай, ублюдок! — звучит грубый приказ отца, его пьяный рык сечет воздух, заставляя маленькое сердце щемиться. Комната затихает, все взгляды устремлены на то место, где прячется мальчик. Маленькое тельце прижато к холодному полу под столом, но и эта потаённая норка больше не спасает. Большая, грубая ладонь находит его, не оставляя шансов. Крепкие пальцы плотно сжимаются вокруг крошечной ножки, таща его на свет, на этот тёмный спектакль, в котором исполняется лютая ненависть. Ребёнок ощущает, как его тело покорно поддаётся этому гнусному натиску — он не в силах сопротивляться, его воля разбита, и он просто сдается, как пожираемый ягнёнок. Свет слепит глаза, боль пронзает кожу — каждый удар, каждый свистящий звук ремня сечёт не только плоть, но и душу. Тут нет спасения, нет защиты. Все, что он может сделать, это закрыть лицо, защитить хоть что-то своё от этого бредового злодейства. Но это не помогает. Боль проникает в самую сердцевину, огненные вспышки пересекают его бок и спину, где металлическая пряжка оставляет кровавые следы. — Ублюдок! — крики отца гремят в его голове, повторяясь в смятении и ненависти. Ребёнок знает: он виноват, он виноват в том, что облил младшего кипятком. В его памяти всплывают яркие образы того момента — как веселье и безрассудство превратились в кошмар. Младший брат, тихий, беззащитный, с его раздражающим взглядом. Ненависть к нему разгорелась как огонь, отняв здравый мысл. Но даже когда слово «виновен» проносится в его сознании, он чувствует: ненависть наградит его силой, в то время как сам он остаётся жертвой. Он не может бежать, не может отбиваться. Он принимает эту боль, эту униженность, потому что знает: в этом доме его жизнь — это вечный круг, он проклят тем, что совсем скоро станет лишь фоном. — Прошу, хватит! — пытается вмешаться мать, ее голос дрожит от беспокойства и страха. Но слова едва ли слышны, они поглощаются комнатой. Просьба остается без ответа, ее мольбы бессильны остановить этот ужас. Мать бросается к малышу, ее глаза широко открываются от страха, когда она видит красную, опухшую ножку своего маленького ребенка. Если бы в чайнике был настоящий кипяток, а не горячая вода… мысли замешаны в темноте, и ребенок не может стряхнуть чувство, что все могло быть гораздо лучше хуже. Удары прекращаются, но этого мало. Рука отца хватает ребенка за волосы, заставляя подняться на ноги. Он чувствует себя невесомым, непонятно, где вниз, а где вверх. Его тянут назад, так сильно, что ноги едва касаются пола. на сей раз, он пытается сопротивляться, но силы слишком мало. — Выйдешь, когда научишься образцово вести себя, — холодно произносит отец. Дверь со скрипом открывается, и одним толчком, тело ребенка заставляют упасть вниз. Ему едва удается схватиться за перила, чтобы не покатиться куборем вниз. Подвал пропитан сыростью и темнотой. Вокруг одни голые, необработанные стены, и две стиральные машинки стоят как мрачные стражи. На потолке пустая лампочка с ниточкой висит как гробница. Ребенок чувствует, что он находится в месте, откуда нет выхода. — Мама! — кричит ребенок, взбираясь по ступенькам вверх. — Мама! — Его голос дрожит от страха и отчаяния. Он упирается ладонями в закрытую дверь, бьет по ней, тормашит ручку. — Мамочка! Мама! Мама, пожалуйста! Мама… — его крики становятся все более и более отчаянными, но дверь по-прежнему остается закрытой. Одиночество поглащает, никто не может ему помочь, сердце разрывается от страха, а разум сходит с ума. Со временем, его крики становятся все слабее, став больше походить на скулеж, попытки зова единственной надежды на спасение. — Прости… Простите… Я не хотел… Я нечаянно… Я не хотел! — повторяет он, как мантру, как фальшивую попытку оправдать себя. Он знает, что он сделал это сам, что он облил червя горячей водой, и это было его собственное решение. Но он хочет, чтобы его мать поверила ему, хочет, чтобы она его простила. И знает, что двери ему так и не откроют. Мать отказывает ему в поддержке, она не хочет его видеть. Ей все равно, что с ним случилось, у нее есть тот, за кого она может переживать и переживает. Что он чувствует? Он чувствует, что он одинок, что заброшен. Прекратив унизительные попытки докрика, ребенок осторожно, держась за перила и за свою больную ножку, спускается вниз. В грязной кучке вещей, он находит отцовскую курточки и спешно надевает ее на себя. Хочется скрыть свою раненую кожу, хочется показать, что он все такой же сильный. Он продолжает наряжаться, надевая мамины теплые колготки. Включив лампочку, что висит на потолке, он начинает искать утешение среди вещей, которые лежат вокруг стиральной и сушильной машин. В стопке мусора находятся старые газеты, их можно взять с собой. В Газетах всегда есть что-то интересное, что-то, что может отвлечь от его боли. Усевшись в теплом местечке между стиральной и сушильной машинами, он открывает последние странички газет, где любуется лабиринтами, загадками, и картинками. Маленькие радости. А в этот раз, попался целый настоящий ребус. Это его маленькая победа, его маленькая свобода. И он хватается за нее, как за спасительную веревку. Испытывает ли ребенок сожаления за свое поведение. Ни капли. А чувствует ли себя обиженным и непонятым? Разочарован ли он? Возможно. Но ему хватает умения и смелости, чтобы признать ошибки. Он размышляет над тем, повторил бы он подобное снова. Возможно. Желание исследовать, познавать и действовать на грани дозволенного слишком сильно, чтобы полностью от него отказаться. В следующий раз необходимо будет быть предельно осторожным. Теперь он знает, что мир вокруг него полон последствий, и каждый неосторожный шаг может привести к неожиданному результату. В подвале, который кажется ему темным и угрюмым, все же имеются свои прелести. Здесь, в этом закусочном убежище, где звуки верхнего мира затихают, он находит умиротворение. Здесь можно хорошенько подумать, утолить внутренний переполох. Тишина — идеальная обстановка для размышлений, если не считать подтекающей трубы, издающей монотонный водяной звук, и топота на потолке, что напоминает о том, что его жизнь продолжается вне этих стен. Он вытягивает ноги вперед и прислоняется спиной к холодной стене, позволяя себе на мгновение расслабиться. Темнота вокруг уютная; в ней нет угрозы, только загадки и тени, играющие на сыром бетоне. Ребенок чувствует, как его мысли начинают размываться, а тревоги утихают. Время, кажется, останавливается, и он может сидеть здесь в тишине, наедине с самим собой. Легкий свист трубы, капли воды, падение — все это создает ритм, в котором он может найти успокоение. Оставаясь в этом своем маленьком мире, погружаясь в свои мысли он позволяет себе просто быть. Неожиданное приходящее спокойствие дает возможность задуматься о своих планах и представлениях о будущем, о том, как именно стоит действовать, чтобы избежать повторения столь неприятных моментов. В конце концов, он учится принимать мир, каким он есть: хаос и тишина, радость и страдания — все переплетено в единую ткань жизни.

У меня нет ненависти к жизни, нет желания смерти, всё, чего я хотел бы, — это не рождаться на свет.

«Эмиль Мишель Чоран (Сьоран)»

***

Расслабившись в мягких объятиях кресла, Ин Хо вытягивает ноги вперед, позволяя каблукам туфель легонько покоиться на плавно изгибаемой спине треугольника. В воздухе витает слабое возбуждение, смешанное с азартом. Огромный экран мерцает, показывая игру, где судьба игроков решается с каждой секундой. Ин Хо с интересом наблюдает за происходящим, его ум уже активно работает над созданием новой азартной игры, дабы добавить остроты в этот возвышенный момент. На подлокотнике рядом с ним лежит пистолет, холодный металл которого резко контрастирует с атмосферой, окутывающей его. Круг и треугольник, в точности повторяющие позу его игрока, стараются с такой же сосредоточенностью выцарапать фигурку зонтика из сахарной соты. Каждое их движение — это отражение его собственных мимолетных манер и привычек, каждый взгляд полон напряжения, словно они отыгрывают не только сцену, но и внутреннюю борьбу, во многом схожую с тем, что происходит в голове 456-го. Он наблюдает, как трясущиеся руки игроков пытаются расквасить хрупкий сахар, их лица искажены паникой. На мгновение ему кажется, что он общается с 456-м на уровне подсознания, мгновенно подхватывая каждую деталь его мимики и жестов. С каждым вздохом Ин Хо всё больше погружается в этот процесс, привнося в него свои мысли и идеи. Волны азарта постепенно разгораются в нем все больше, придавая действиям игроков новое значение. Каждая капля пота, каждая ошибка, каждое выдавленное слово в тишине дает ему пищу. Когда улыбка касается тонкой линии губ, Ин Хо поднимает стакан виски и делает большой глоток, согревая себя изнутри. Наблюдение за ходом игры, позволяет почувствовать укол смеха, когда его игрок внезапно меняет тактику, принимая новое решение. Это мгновение переигрыша становится катализатором событий, которые начинают разворачиваться перед его глазами. Круг и треугольник, его верные марионетки, также меняют свой подход. Их языки касаются сахарной соты, быстро и осторожно принявшись вылизывать дно. Их движения наполнено такой же интенсивностью, как и действия его игрока. Ин Хо наблюдает за развернувшейся сценой со смесью интереса и анализа. Он упирается каблуком в ямку копчика треугольника, чувствуя текстуру ее позвонка, и делает еще один глоток виски. Алкоголь прекрасно разливается по венам, добавляя остроты его восприятию деталей происходящего. Благодаря отсутствию комбинезонов, можно отчетливо наблюдать за тем, как потеет их кожа, становясь все более блестящей на свету. Этот пот — свидетельство их возбуждения, и Ин Хо не может не почувствовать удовлетворения оттого, что способен запускать такие эмоции у своих игроков. Их эмоции — его пища. При продолжительном наблюдении, получается четко отмечать каждую из деталей поведения 456-го. Кожа, блестящая от пота, языки, лижущие сахар, вздохи — все это становится частью большого перформанса, где он является режиссером, а все остальные — актерами. Игра, которая разворачивается на экране телевизора, становится лишь фоном для настоящего представления, где ставки и эмоции являются самыми настоящими и ощутимыми. Ин Хо по-настоящему смеется, наблюдая за лицом 456-го, его забавными манерами и неуклюжими попытками пошутить. Этот откровенный момент совершенно не вписывается в напряженную атмосферу игры, и, тем не менее, он заряжает Ин Хо возбуждением. Облизав губы, он меняет свое положение в кресле, едва сдерживая волну удовольствия. С силой оторвав заусенец, он облизывает палец, слизывая капельку свежей крови, появившуюся на ранке. Боль сквозит остротой, но это приятная боль — она резонирует с его внутренними ощущениями. Больно от взгляда 456-го, соблазнительно щекочущего сознание. Приятно от того огонька, что пробуждается в зрачках игрока — мелкая искра, обещающая великие страсти. И вот этот дразнящий хруст, когда 456-й будто бы осознает свою подверженность; Ин Хо улыбается, глядя на свою маленькую марионетку, терзая свои воображаемые нити. Затем его внимание переключается на тандем Ки Хуна и 218-го — их взаимодействие оказывается неожиданно интересным. Ин Хо не может избавиться от мысли, что в этом союзе может быть что-то большее, чем просто стратегическое сотрудничество. Он задумывается о том, что между 218-м и его игроком могут возникать чувства. Эта идея, возможно, лишь догадка, но в ней есть своя правда: желание 218-го защитить 456-го, показать свою силу. В этом уже скрыто что-то большее — истинная забота и глубокая привязанность. Ки Хун — эмпат, он способен быстро понимать других, ловко улавливая их эмоции и потребности. Вследствие чего другие люди охотно принимают его в свое доверие, как будто между ними возникает невидимая нить. Связка образуется мгновенно, узел завязывается крепко, и разрыв этой связи сулит неминуемую боль. Подобная зависимость может привести к глубоким последствиям. Хруст..... Ин Хо отрывает взгляд от экрана, все внимание притягивается к происходящему внизу. — Господин, — раздается трепетный женский голос, пронизанный мольбой. Его глаза встречаются с взглядом круга, излучающей безысходность. Зонтик, который она держит в руках, оказывается поломанным у основания. Но на молящий взгляд Ин Хо лишь пожимает плечами, с застывшим на лице безразличием. В игре нет места жалости. Проигрыш — есть проигрыш, и в игре все равны, пусть и на мгновение. Секунды тянутся в напряжённом ожидании, и внезапно, словно мгновенное озарение, он схватывает пистолет. Удар сердца приглушается, замирает на самом краю глубокой бездны. Он делает один единственный выстрел. Тишину снова разрывает оглушительный звук. Выстрел отдается в ушах, как гром небесный, и треугольник в ожидании его решения дергается, пытаясь подготовиться к неотвратимому. Но сам Ин Хо остается недвижим, восседающий в тени, как мрачный свидетель происходящего. Бездыханное тело девушки падает, поваливаясь на бок, и из отверстия в голове начинает сочиться струйка крови, заливая рядом волосы и создавая маленькое красное озеро на холодном полу. Глаза, когда-то наполненные надеждой и страхом, сейчас гаснут, переставая видеть мир, в котором она когда-то искала спасение. Само тело, словно понимая всю безысходность, начинает слегка подергиваться в спазмических предсмертных судорогах. Этот последний танец уходит в никуда, пока полностью не замирает в своем финале, оставляя за собой лишь тишину. Ин Хо ощущает слияние эмоций — это холодный восторг, яркое наслаждение и абсолютно хмурое сожаление, переплетённые в едином узле, — У тебя что? — тихо интересуется ведущий. Он переводит дуло пистолета на треугольник. Дуновение его дыхания создает небольшое шатание воздуха. Однако...произвести второй выстрел ему не предстоит. Вторая фигурка зонтика оказывается целой и невредимой. Вероятность выигрыша была все же 2 к 1. — Свободна, — Произносит Ин Хо. Он опускает ноги с тела девушки на пол и поднимается. Повернувшись, он указывает на девушку лежащую на полу и говорит: — Прикажи убрать здесь все. Перешагнув через труп и выключив телевизор, он направляется на выход из кабинета. Вынув телефон из кармана, набирает номер, отвечают мгновенно: — Да господин Хван? — голос на другом конце провода звучит с оттенком тревоги. — Ты на месте? — спрашивает Ин Хо, его голос спокойный и ровный, не передающий никаких эмоций. — Да, — шепчет Кон Ю. — Забрал посылку? — интересуется Ин Хо, его тон не меняется, но в его словах слышится намек на ожидание. — Да. Кон Ю проглатывает слюну, его дыхание становится немного чаще, намекая на маленькую нервозность. — Понравилось? — Скорее...да, — отвечает он, едва слышимо. — Я...тут занят. Что-то срочное, господин? — Нет. Нет...но как освободишься, сразу сюда. — Да, господин.