Цвет денег

В сущности, есть лишь один вид психической ненормальности — неспособность любить. «Анаис Нин»

То, что в машине необходимо поменять радиатор, не являлось новостью. Из-под капота старой Тойоты частенько можно было заметить белое облачко пара при движении, особенно плотным оно становилось на подъеме в горку, когда двигателю приходилось работать на более мощных оборотах. И тем не менее, поездки на машине вызывали неподдельный восторг. Дорога казалась такой занимательной, а мелкие радости по типу закусочных и магазинчиков при заправках были настоящим подарком. Если папа покупал мороженное, или парочку палочек с жаренным сыром, то казалось, что ни одно из бедствий не может их тронуть в то время, пока они кушают свой обед, и слушают радио с новостями. В те дни радио было единственным источником информации о мире, и все с большим интересом слушали новости, хотя часто те были не особо приятными. У папы в машине имелось еще одна интересная вещь — отцовский бардачок. Там можно было найти всегда что-нибудь вкусное, или интересное. Чаще всего, папа хранил там журналы с интересным содержимым…фотографии девушек всегда были красивыми, но…больше всего, внимание привлекали журналы с машинами, или же, если таковых не находилось фотографии с моделями, где присутствовали машины. Читались журналы с большим вниманием, особенно по отношению к статьям о новых моделях автомобилей. В бардачке также хранились шоколадные брикеты и пакетики со снеками, которые делились между собой на перекурах или при передержке на пробках. Папа всегда говорил, что главное — это не количество еды, а качество того, что есть. Новая, неизведанная дорога приводила маленького Кон Ю в восторг. Папа не часто брал его куда-нибудь… особенно за пределы города. Поэтому, данная поездка-сюрприз, оказалась настоящей неожиданностью. — Давай включим 5-ую станцию? Сегодня должны впустить новый альбом DJ DOC. — Это те крашеные? — переспросил отец, хмуря брови. — Ну-у, — протянул Кон Ю, — Только Ли Ха Ныль осветлил кончики, в этом же нет ничего плохого. — Нет, это плохо, — перебил отец, потянувшись за сигаретой. — Но почему? — Потому что изменение тела, созданного природой — это непростительная ошибка. Все эти крашеные ногти, крашеные волосы, татуировки, операции. — Но если человеку не нравится, как он выглядит. Вот мама ведь стрижет других девушек. — Кон Ю, хватит… — устало вздыхает отец, всасывая дым от сигареты. — А курение вредит, но ты куришь, разве это безопаснее простого осветления волос? — Потому что за курение ты хотя бы не будешь избит. Мальчик тяжело выдыхает и отворачивается к окну, перекрестив на груди руки. Ему совершенно не нравился разговор с отцом. Папа казался ему слишком устаревшим в своих взглядах человеком. Годы войны были давно позади, скоро начнется новое тысячелетие, а он по-прежнему находился в своем допотопном консервативном мире, где обычные изменения, в виде легкого пирсинга — это настоящий кошмар и повод, за который нужно наказывать. Папа вообще запрещал все самое интересное. Запрещал менять стиль одежды, говоря, что образцовый человек должен выглядеть опрятно, запрещал читать манхвы и комиксы, объясняя все тем, что картинки не прибавляют ума, и даже развращают фантазию…а сам возил с собой фотографии незнакомых теть. И музыка…ему совершенно не нравилась любая музыка, за исключением ужасного американского блюза… Почему-то именно его он считал классикой, и слушал только его. И все-таки… Кон Ю тоже имел при себе маленький козырь, в виде бабушкиного и дедушкиного подарка — МП3 плеер, куда под видом классики он смог записать пару песен новых групп. Надев наушники и отгородившись от упреков отца, он сидел в кресле и погружался в наблюдение за природой. Полями с рисом, людьми, собиравшими тростники, птицами и редкими столбами связи. Солнце светило ярко, заливая салон машины теплым светом, и, казалось, что все вокруг было наполнено жизнью. Пейзаж за окном менялся постоянно: вот мелькали густые зеленые поля, вот появлялись небольшие деревушки с аккуратными домиками, а вот — широкая река, отражающая небо. Мальчик с увлечением наблюдал за проносящимися мимо пейзажами, пытаясь уловить каждую деталь, каждый штрих, что оставлял след в его воображении. Он представлял себе жизнь этих людей, их заботы и радости, их мечты и надежды. Кон Ю старался увидеть мир глазами тех, кто жил на этих землях, ощутить их связь с природой, их традиции и культуру. Он чувствовал себя частью этого огромного, меняющегося мира, и это наполняло его сердце радостью и восхищением. — Так куда мы едем? — решил еще раз спросить Кон Ю, когда заряд в плеере кончился, и пришлось отложить игрушку в бардачок. — Не могу сказать, но тебе там очень понравится, мы скоро как раз приедем. — Я уже есть хочу. — Там и поедим. На этот раз папа не обманул… они действительно пробыли в дороге совсем немного. Доехав до поворота, папа повернул направо и подъехал к воротам. — Ого! — выкрикнул Кон Ю, высунувшись из окна, — какой большой дом! Папа что-то проговорил в микрофон, и ворота сами разъехались, без участия людей, что, по истине, не могло не восхитить мальчика. — Смотри, там дети, — он указал на детскую площадку, где под присмотром взрослых играли дети его возраста. Может, были немного старше или младше. Они припарковались, и отец открыл двери. Кон Ю сразу выскочил на улицу, будучи пораженный видом огромного здания. Высокое, в три этажа вверх, с большой территорией, судя по тому, что забор уходил вглубь леса, и огромными гостевыми дверьми. Деревянными, с двумя вырезанными змеями на каждой. Но больше всего завораживало то, что у каждой из змей было по две головы, словно они настоящие мутанты. — Что это за место? Но не успел мальчик узнать ответ, как двери перед ним распахнулись, и на свет вышла покрытая во всем белом женщина, весьма немолодого, скорее даже преклонного возраста. — Здравствуйте, — она наклонила голову в знак приветствия. — Вы, семья Лин? Отец кивнул, Кон Ю тут же последовал его примеру, скрепив перед собой руки в замочек. — Пройдемте, — мягко пригласила женщина, проведя рукой. — Пап, а откуда они знают нашу фамилию? — Шшш, идем, — поторопил отец, кладя руку Кон Ю на плечо и подталкивая вперед. Внутренности дома своей красотой не манили, даже скорее наоборот. В отличие от яркого фасада и красивых фресок, внутри все стены казались серыми и пустыми, без единого изображения. Двери имели на себе лишь нумерационную табличку и маленькое окошко в верхней части, точно не для детских глаз. — Мне не нравится, — попытался затормозить Кон Ю. Но рука отца, крепко сдавившая его плечо, заставила отречься от высказываний и продолжить идти вперед. Вплоть до того момента, пока они не зашли в непонятный для мальчика кабинет. В кабинете стоял большой деревянный стол, за которым сидел мужчина, одетый в черный костюм. Его лицо было суровым, и он внимательно изучал какие-то бумаги. В углу комнаты стоял высокий книжный шкаф, доверху заполненный книгами в кожаных переплетах. Воздух в кабинете был тяжелым и спертым, казалось, что помещение давно не проветривали. Внезапно, мужчина за столом поднял голову и посмотрел на Кон Ю. — Па-ап? — чуть паникуя, произнес Кон Ю, робко вставая позади массивной фигуры отца. Его голос, казалось, дрожал от неожиданности и легкого испуга. — Я Вас напугал? — Выражение лица мужчины изменилось, смягчившись и наполнившись теплотой. Добросердечность разлилась по его чертам, сглаживая резкость, которая, возможно, промелькнула в первое мгновение. — Прошу меня простить. Пожалуйста, присаживайтесь. Не стоит беспокоиться. — Идем, — тихо, но уверенно подсказал отец. Они оба плавно опустились на мягкие кожаные сиденья, оказавшиеся удивительно удобными. Кресла обволакивали их, обеспечивая комфорт и расслабление. Кон Ю ощутил приятную мягкость под собой, почувствовав, как напряжение, накопившееся за день, начинает отступать. Папа, не мешкая, открыл свой деловой кейс, и принялся извлекать из него стопку бумаг. Эти документы выглядели внушительно и, казалось, были полны важной информации. Затем он достал банковский чек. Кон Ю, хоть и был еще ребенком, прекрасно знал, как выглядят подобные чеки. Его мама, работавшая в сфере красоты, часто принимала оплату от своих клиенток именно таким способом. Но что чек делал в руках его отца? Зачем он понадобился здесь, в этом кабинете? Этот вопрос зароился в голове мальчика, вызвав за собой любопытство и легкое замешательство. — Итак, господин Лин. Хочу выразить Вам свою искреннюю благодарность за то, что вы выбрали именно нашу школу. Наша организация гордится тем, что может предложить свою помощь. Глаза Кон Ю на мгновение расширились, отразив в сузившихся зрачках внезапный прилив удивления. Его сознание еще не полностью оправилось от услышанного, и слова мужчины звучали как что-то далекое и почти нереальное. Школа? Какая школа? О чем вообще идет речь? Мысли метались, пытаясь уловить суть происходящего. — Мне сказали, что вы лучшие в своей специализации, в проведении таких вопросов. Ваша репутация говорит сама за себя, — продолжал отец, звуча весьма почтительно. — Несомненно, — кивнул мужчина. — Мы — лидирующая организация, специализирующаяся на помощи детям с подобной… проблемой… Скажите, могу ли я поговорить с вашим сыном наедине? — Конечно, — без колебаний согласился отец. В его голосе слышалось доверие и готовность предоставить возможность спокойно пообщаться. Быстро поднявшись со своего места, он бросил на Кон Ю ободряющий взгляд и направился к выходу, оставив мальчика наедине с незнакомым мужчиной, в замкнутом, небольшом и душном помещении. Атмосфера казалась сгущенной, воздух — тяжелым и наполненным неизвестностью. — Итак, Лин Кон Ю, верно? — мягко обратился мужчина. Он внимательно смотрел на мальчика, пытаясь разглядеть в нем что-то особенное. Кон Ю медленно кивнул, его глаза невольно забегали по комнате, избегая прямого контакта с незнакомцем. Он чувствовал себя немного неловко и напряженно. — Меня зовут Коль Чхе Су… Давай начнем. Сколько тебе лет? — Десять, но скоро исполнится одиннадцать, — чуть тише, чем обычно ответил Кон Ю. — Ты уже совсем взрослый получается, — ласково произнес мужчина, улыбнувшись. Затем он протянул пиалочку, в которой лежали разноцветные конфеты. — Хочешь? Не ответив ничего вслух, Кон Ю снова кивнул. Его рука потянулась к пиалочке, откуда он взял два шоколадных батончика. Осторожно развернув один из них, он начал есть, чувствуя, как сладкий вкус немного рассеивает напряжение. В то время как мальчик лакомился конфетой, мужчина продолжил: — Скажи, тебя дома достают, может бьют? Только честно… Не бойся сказать правду. — Нет, не бьют, но бесят, — выдохнул Кон Ю, выдавая всю накопившуюся усталость. — Папа почти всегда уставший, и мама занята на работе, а когда они дома, то используют меня как слугу. Но я их люблю! — Конечно. Это несомненно, что ты их любишь. У вас… маленькая площадь дома? — Площадь? — переспросил Кон Ю, откусывая еще кусочек шоколадки. Он не совсем понял вопрос. — Территория. Где вы живете? — В квартире. — Она маленькая? — Очень. У нас общая кухня и спальня, поэтому нельзя кушать ночью, можно разбудить родителей. И нельзя шуметь. — И даже не нашлось места для твоей парты? Ты ведь, наверное, в школу ходишь? Немного расслабившись и приняв более спокойную позу, Кон Ю согласно кивнул. Он рассказал о том, что делает уроки на полу, потому что кухонный стол всегда завален мамиными принадлежностями для парикмахерского дела. О том, что в квартире всегда шумно от работающего телевизора, и о том, как ему часто хочется гулять, но не всегда есть возможность. Он говорил тихо, но его слова были полны искренности и печали. Маленький мир мальчика раскрывался перед незнакомым человеком, демонстрируя все его сложности и неудобства. — А вот скажи еще кое-что, — тон Чхе Суна сменился, приобретя большее услужливости, — в школе, над тобой никто не смеялся? Может как-то обижали, или, били? — мужчина сложил перед собй руки, слегка хрустнув пальцами. — О, нет. У меня очень хороший класс. Даже друзья есть, Чок Ки Ынь, Кхо Ва Ен, мы встречаемся всегда перед занятиями во дворе. — А, как у тебя обстоят дела с одноклассницами? У тебя ведь не специальная школа только для мальчиков, и совместный класс. Есть подружка? — Девочки скучные. — Отмахнулся Кон Ю, сморщив нос, — Они то и делают, что разговаривают об игрушках, и своих куклах. Вот они смеются на до мной. Над всеми мальчиками. Они злые, учитель физкультуры, наш господин Тан часто их ругал за то, что девочки отказываются выполнять его требования… — Его поэтому уволили? Он не справлялся? — Ой, вы знаете, что господина Тана уволили? Вы с ним знакомы? Мужчина покачал головой, не переставая улыбаться. — Нет. Но мне рассказал твой отец. Кон Ю…я не зря решил с тобой побеседовать. И, раз ты сам упомянул об учителе Тане… Мне нужно убедиться в кое чем. Скажи…проявлял ли учитель к тебе большое внимание? — Нет. — Подумай получше. Он трогал тебя? Не как учитель. — Нет. — Не оставлял после уроков? — Нет. — А ты знаешь, почему его уволили? Кон Ю отрицательно покачал головой, в его душе разразился настоящий шторм недоумения и он искренне не понимал, в каком направлении движется этот странный разговор. Вокруг витали несказанные вопросы, но его детский разум, хотя и превышал в развитии многих из сверстников, не мог уловить скрытый смысл. Учитель Тан был для него эталоном доброты. Он всегда с теплотой относился к своим ученикам, искренне интересуясь их делами и переживаниями. Для Кон Ю он был не просто учителем, а тем, кто помогал ему открывать мир знаний и возможностей, и обвинения, что выдвигались в адрес этого человека, казались абсолютно нелепыми и далекими от правды. — Потому что он не такой как все. — Не такой…это как? Кон Ю вновь покачал головой, не в силах понять, какая именно черта отличала его учителя от остальных. Молчание окутало их разговор, и мальчику стало не по себе от давления таинственности, вздымающегося между ними. Он старался вспомнить, что же такого необычного вела его мысль о Тане, но снова пришел к выводу, что тот человек был добрым и внимательным, таким же, каким каждый из них хотел бы быть. — Не знаю. Мне так сказали. Но он не казался странным. Таинственный собеседник, чье лицо было скрыто в полутенях, лишь усмехнулся, как будто понимая, что его слова могут оставить рану, которая будет заживать медленно. В его голосе звучали нотки тревоги и безысходности, что усиливало болезненные воспоминания. — Увы…в нашем мире, люди порой могут быть странными внутри. Твоего учителя Тан Ва Хо задержали по подозрению в растлении. Ты уже взрослый, мама с папой наверное рассказывали о таком. Кон Ю задрожал, его сердце подступило к горлу. Он понимал, что такое слово, как «растление», связано с ужасом. Образы в его уме смешивались, создавая болезненную картину. Учитель Тан?! Никогда, ни в одном своем кошмаре он не представлял, что этот добрый человек мог быть связан с чем-то подобным. — Да. Я знаю, что это значит совершать плохие дела с детьми. Внутренний конфликт закружил мысли мальчика, прокалывая сознание холодными иглами ужаса. — Верно. Поэтому я и спросил у тебя, не имел ли учитель Тан к тебе особого внимания? Слова звучали как обвинение, и глухое сопротивление тут же закипает внутри него. Нет, он не мог представить, не мог. Учитель Тан всегда был хорошим. Он не оставлял его наедине с трудностями, и теперь, когда желудок сводило от беспокойства… — Я спрашиваю все это потому, дорогой Кон Ю, что знаю правду. И знаю, что ты мне — врешь. Ты ведь часто оставался после уроков. И даже в начале года перевелся из математических кружков в спортивные. Зачем ты врешь? — Я не вру, — напрягся вдруг Кон Ю, вжавшись в кресло. — Учитель Тан запутал тебе голову…это он сказал так говорить? — Нет! Учитель хороший! Тут, мужчина резко поднялся с места, чем в значительной степени напугал мальчика. Ребенок мгновенно съежился, а маленькое сердце забилось чаще под настороженным взглядом чужих глаз. Он уже был готов к слезам, что неумолимо подступали к глазам. — Я хочу к папе, — тихо произнес Кон Ю. — Ты увидишь папу. Но не сейчас. Пойдем. Я покажу тебе твою спальню, — ответил мужчина, не проявляя ни капли сочувствия. Он сопротивлялся. Честное слово. Все инстинкты подсказывали, что это место не для него. Когда его крепко схватили за руку и повели, он излил свое недовольство во взрывном крике, отчаянно брыкаясь и закатывая глаза. Он звал папу, надеясь, что хоть кто-то услышит его зов, и в какой-то миг ему даже удалось вырваться из хватки. Но когда он оказался на улице, его сердце сжалось от удивления: машины, которую он ожидал увидеть, попросту не было. — Нет. Я не хочу! Мне не нравится эта школа! — всхлипывал он, ощущая, как горечь слез давит на щеки. Комната, в которую его привели, не производила никакого впечатления, будучи абсолютно пустой и безжизненной. В ней стояла лишь одна двухъярусная кровать, застеленная только нижним матрасом, что дополнительно усиливало чувство одиночества и заброшенности. Письменный стол в углу комнаты выглядел очень скромно: на нем не было ни книг, ни игрушек, лишь карандаши, и они, как ни странно, привлекли внимание малыша своей необычностью. На ощупь они оказались совершенно другими, нежели обычные, простые карандаши, которыми он пользовался раньше. Они были мягкими и гнущимися, словно делая его еще более уязвимым. Каждый элемент неожиданной обстановки, каждая мелочь только сильней угнетала. Он чувствовал, что этот новый мир был чужим и враждебным, и все, что ему хотелось, — это вернуться в объятия отца, в безопасное место, где его никто не мог бы обидеть. — Я хочу к папе! — Мы проведем еще пару опросов, и обещаю, твой папа приедет за тобой. — Я хочу увидеть его прямо сейчас! — Постарайся прижиться. Скоро подадут обед. Твои вещи тоже скоро привезут, Кон Ю. Не переживай, мы поможем тебе избавиться от проблемы.

***

Объятия.

Нечто, что для людей воспринимается как неотъемлемая часть жизни, как воздух, которым они дышат, но чем делятся с самыми близкими, с теми, кто может понять и принять без осуждения. Особенно, оказываясь на пороге взрослой жизни, многие надолго оставляют ощущение тепла в объятиях позади. Они готовы открыться лишь в самые интимные моменты, когда на сердце становится слишком тяжело, и необходим кто-то, кто мог бы разделить этот груз. Когда наступают такие времена, объятия обретают особое значение. В них легко раствориться, позабыть о мире и успокоиться, при необходимости. Приятное тепло другого человека проникает в душу, смягчает острые углы переживаний и невзгод, позволяя на время забыть о тревогах. Они становятся своеобразным убежищем, местом, где позволительно быть уязвимым и искренним. В объятиях люди могут позволить себе абсолютно всё. Можно кричать, если внутри накапливаются эмоции, что долго не могли найти выхода; можно плакать, отдыхая от собственных переживаний, или же смеяться, растворяясь в искреннем веселье, разделяя радость с тем, кто рядом. Можно любить, искренне обнимая, или бояться, теряясь в чувствах беспомощности, когда мир кажется слишком жестоким. Можно ненавидеть, выпуская наружу накопившиеся чувства; осуждать, искренне испытывая огорчение от поступков близких; Но объятия имеют и свою тёмную сторону. Хватая пальцами другого человека, можно причинить боль. Драку, как бы это ни звучало странно, тоже можно считать своего рода объятием, просто более физически болезненным. В драке в каком-то смысле сохраняется тот же самый эмоциональный поток — это честная реакция, выражение страсти, злости или, возможно, щемящей тоски. В момент, когда кулаки сходятся в ударе, на самом деле происходит искреннее проявление чувств, хотя и в самом непривлекательном их проявлении. Таким образом, объятия воплощают в себе целый спектр эмоций, от нежности до агрессии, которые постоянно переплетаются в нашем повседневном существовании.

Любовь — это когда ты находишь что-то настолько огромное, настолько… необходимое, что это становится для тебя важнее, чем твои собственные цели, чем твоя собственная жизнь. Это не означает, что твоя жизнь без этого не имеет смысла, — любовь придаёт ей смысл, которого раньше не было. «Дэн Уэллс»

«Руины»

Те мракобесные дни, когда Кон Ю впервые столкнулся с физическим насилием, были полны неопределенности и внутренней борьбы. Его удары, как и его чувства, не имели четкого направления. Если он бьет, то искренне. Если он достает до кого-то, то это происходит из глубины презрения, но когда он направляет свою ярость на господина Хвана — это уже становится чем-то большим, чем просто проявление гнева. Это был иной уровень — уровень чувства, переполняющего его существование, где любовь и преданность смешивались в жестокую симфонию. Первые драки оставили неизгладимый след в его душе. Это были бои до крови, в которых Кон Ю пытался искупить свои пороки, обрекая себя на страдания ради очищения. Бороться с тем, кто смог обуздать его темные стороны, казалось, было единственным способом заполучить искупление. Каждое столкновение с господином Хваном предоставляло ему не только шанс проявить свою ярость, но и стать частью этого ухудшающегося углубления отношений. — Ну же, давай, — не оставляя сомнений, командовал господин, прижимая его спиной к полу. — Выплесни. Давай же! Эти слова, брошенные в пространство, как катализаторы, сжимали внутренности Кон Ю так, что ему стало трудно дышать. Теперь он не мог вспомнить, что именно сподвигло его на столь бурные слезы в тот злополучный день. Далеко не приказ господина был главной причиной. Возможно, это был образ мистера Коль Чхе Су, чей призрак неотступно являлся ему в ночных кошмарах, возвращая маленькое нутро в ад или вспышки памятных моментов, когда ремни скрепляли его к кровати долгими месяцами. Самолетики, кораблики, бабочки, цветы, лебеди, конвертики. Внутренние демоны, смешанные с шоком. Боль самой реальности, обида на самого себя, воспоминания о родителях, о той невыносимой просьбе сдаться — эти эмоции были частью него, частью его идентичности. Они формировали Кон Ю, заставляли его биться и страдать, вести бесконечную борьбу, ища выход из замкнутого круга. Но что важнее всего, они сделали его тем, кто он есть, и это знание, хоть и тягостное, все же даровало ему силу продолжать. Объятия господина Хвана казались магическими. Крепкими. Сильными. Безопасными. Всего парой движений он мог бы убить Кон Ю, но не сделал этого. Просто…держал? Никто уже не помнит, что было в тот вечер…однако после…среди тех вещей, чему Кон Ю мог полностью посвятить себя, на первом месте появилась «семья».

***

— Все прошло хорошо? Не успел Кон Ю ступить в кабинет, как тут же был встречен настойчивым вопросом в свою сторону. Останавливавшись и слегка усмехаясь, он опускает голову в сторону, как бы игриво подбирая слова, прежде чем ответить: — А если бы это был не я? Улыбка, искрящаяся на губах, свидетельствует о хорошем настроении от хорошего времяпрепровождения, даже несмотря на легкое напряжение в течении дня. — Но это ты. — Да, это я, — соглашается Кон Ю, рассекая расправленными руками воздух. И подходит ближе к рабочему столу Ин Хо, заваленному множеством чертежей будущих механизмов, и фотографий — настоящий урожай из различных времен жизни Ки Хуна, среди которых можно разглядеть как запечатленные мгновения из прошлых матчей, так и свежие скриншоты с недавнего турнира с видеокамер. Улыбка на губах становится всё шире, не в силах удержаться, он берёт одну из новых фотографий, и придя с ней к Ин Хо, аккуратно протягивает руку вперед. — Не ожидал от Вас столь… интересного… подарка. Приняв фотографию, Ин Хо поднимает глаза, встречаясь с взглядом Кон Ю. Его высокая фигура немного…загораживает экран. Правда, основного действия еще нет… — Ты доволен? — Более чем, — уверенно отвечает Кон Ю, усаживаясь на свой излюбленный подлокотник, ставший для него не только местом для отдыха, но и неким символом дружбы и понимания. Ин Хо удобно устраивается в мягком кресле, его взгляд скользит по стакану с виски, который слегка покачивается в ритме музыки, доносящейся из угла комнаты. — Опишешь? — Только если поделишься соображениями на счет 456-го, — произносит он, наклоняясь чуть ближе к господину. В ответ на эти слова Ин Хо растягивает азартную улыбку, позволяя себе слегка покачаться в стороны. Он легко и непринужденно отпивает глоток своего виски, подчеркивая, что все еще не готов к глубоким размышлениям. — Как господин О Иль Нам? — поинтересуется Кон Ю с неподдельным интересом, придавая разговору оттенок любопытства. — Лучше всех, — с легкой иронией произносит Ин Хо, со слышимой ноткой уважения к тому, о ком они говорят, но вместе с тем и легкой каплей сарказма, характерной для их привычного общения. — Ты пропустил маленькое представление. — Прошу прощения. Ездил по очень важным делам, — рассеянно хихикает Кон Ю. И по-детски играясь с ощущением свободы, он позволяет себе соскользнуть на макушку Ин Хо. Младший брат смотрит на него с легкой насмешкой, но в то же время в его глазах читается теплота и любовь. Ин Хо, старший из двух, обычно всегда такой серьезный, но сейчас допускает в своем строгом облике проблеск нежности и даже настороженной игривости. Если и младший брат, то только такой, как Кон Ю, который в его представлении олицетворяет порядок, уверенность и надежность. Кон Ю — это не просто брат; он стал для Ин Хо опорой. Ин Хо воспринимает свой мир через призму ответственности. В его размышлениях порой мелькает идея, что именно Кон Ю способен вывести его из этого погружения в серьезность, напомнить о радостях повседневной жизни. Слова Кон Ю, его умение превращать будничные моменты в настоящие праздники — важный аспект их отношений. Он хочет, чтобы его брат тоже научился видеть мир в цвете, а не только в черно-белом.

В итоге, несмотря на все сложности, именно Кон Ю стал олицетворением слов «брат» и «друзья». В его присутствии Ин Хо чувствует себя менее одиноким, тоже самое действует и в противоположном порядке. В их дружбе нет тёмных оттенков, и даже когда возникают трудности, они тихо и спокойно их преодолевают. Улыбка Кон Ю дарит свет, а взгляд Ин Хо — ту самую серьезность.

Обладая проницательностью господин О Иль Нам сумел разглядеть в скромном человеке, облаченном в рабочий комбинезон, задатки сильного духом мужчины. Он видел в нем не просто работника, а человека, нуждающегося в помощи, и щедро дарил эту помощь, чем демонстрировал высшую степень сострадания.

Кон Ю, оказавшийся под влиянием господина О Иль Нама, совершил поступок, который казался немыслимым для обычного человека: он собственноручно предал огню тело игрока 111, убитого выстрелом в голову.

Своего биологического отца.

В прошлом этот человек, движимый порочной страстью к азартным играм, растратил семейные средства и загнал свою семью в долговую яму, чем вынудил Кон Ю пойти на столь тяжелые меры…такие…как стать работником игр.

Сожалений о том, что отец погиб, мучаясь от безудержной жажды легкой наживы никто никогда не испытывал. В душе попросту не было места для скорби, только остаточная легкость и даже некая благодарность за то, что этот день наконец наступил.

Отец всегда был жалким существом, которое лишь и умело, что принимать, играть, есть и упрекать всех вокруг.

Оглядываясь назад, Кон Ю понимает, насколько бесполезным был этот человек. Он не оставил после себя ничего, кроме разочарования и горечи. Даже его органы, которые должны были служить источником жизни, оказались непригодными.

— Получилось перевести деньги? — Да. Скажу больше. Получилось узнать ведущие торговые точки и купить акции двух крупных компаний, а так же, внутренние акции самого банка. — Еще год, и можно будет окончательно перестать зависеть от финансирования этих западных свиней. — Если таким путем перевести еще пару счетов. Ин Хо улыбается, принимая во внимания высказываемые идеи. — Все именно так. — Смотрите, — вдруг заявил Кон Ю, указывая на экран телевизора, — команда игрока 456 будет первой из стартующих. Хахаха…с ними господин. Ого…— Он приподнимает голову и вновь роняет ее на макушку Ин Хо, — и 199, и моя 067, и 218, хах…212-я! Аа-аа…456 с господином. Весьма цветная компания получается. — Меня тоже позабавило. Все еще ставишь на победу 67-й? — Не знаю даже. С одной стороны она кажется наилучшим кандидатом, с другой…хмм… Господин. Кон Ю слегка отстраняется, чтобы сразу же наклониться к уху Ин Хо с неким предложением по поводу следующего испытания. — Хочешь проверить? — Возможно. — Это против правил. — Пожалуйста. Это может сохранить жизнь вашему игроку. Господин Хван. — При условии. Ответь, где сейчас посылка? — Там же, где находятся все самые красивые и редкие жемчужины. — Использовал капитана? — спрашивает Ин Хо, словно это само собой разумеется. — Тоже возможно. Ему стоит больше платить, он действительно знает свое дело. — Достаточно того, что мы не навещаем его семью. Пусть делает свое дело… — с немного угрюмым выражением заявляет собеседник. — Значит, разрешаете? — Разрешаю. Начинается первая игра в канаты, становясь настоящим зрелищем. Ин Хо наблюдает за происходящим, и, даже имея знание о том, как всё закончится, команда Ки Хуна заставляет его ненадолго напрячься. В сердце возникает небольшой укол адреналина, смешиваясь с растерянностью и даже небольшим страхом. Его почему-то резко охватывает желание тут же вытянуть 456-го игрока, усадить прямо под ноги и продемонстрировать все, что сейчас разворачивается перед его собственными глазами. Ему хочется, чтобы тот ощутил, как жалко выглядят остальные участники — без глубокой эмоциональной связи друг с другом, простые, жестокие, действующие лишь по необходимости. Эти люди кажутся Ин Хо простыми пешками в игре, не имеющими за душой ничего, кроме грязи бытия. Он осознает, что в их действиях нет той искренности, что присутствует в команде Ки Хуна, и это открытие заставляет его испытывать странное чувство растерянности. Эти эмоции — зависть, страх, но одновременно и некое восхищение — переполняют его. Он чувствует, как желание защитить того, кто рядом, значительно сильнее, чем просто возможность выиграть или проиграть в этой жестокой игре. Он мгновенно берёт телефон в руки. — Сократите время на игру с пяти до трёх. — Это ваше точное пожелание, сэр? — раздается вопрос подчиненного комбинезона. — Да, — отвечает Ин Хо, не отрывая взгляда от экрана, как будто что-то важное уже происходит в его мыслях. Кон Ю, наблюдая за ним, улыбается, понимая, что в лицо его господина пробивается нечто большее, чем просто решимость. В его словах проскальзывает другая нота, что-то личное и глубокое, непривычное для этого делового момента.

«Кажется, вы влюбились, господин»,

Шепчет про себя Кон Ю, наблюдая за тем, как меняется выражение лица Хвана Ин Хо.