Цвет денег

Сан Ву нельзя назвать человеком, ненавидящим все и всех вокруг. О нет, он был полон жизни и чувств. Он любил природу с её просторами и тайными уголками, он ценил город, его шум и суету, любил дышать этим воздухом, пропитанным мечтами и устремлениями. Работа приносила ему удовлетворение, а деньги обещали возможность осуществить всё, что он хочет. Ему были дороги родители и Маль Сун, каждый миг, проведённый с ними, был драгоценен, и он бы ни за что не отказался от предоставленных ему благ. Но вот если Ки Хун однажды скажет, просто выскажет, даже с самой маленькой долей вероятности: "Давай исчезнем?" – Сан Ву готов бросить всё. В один миг, без колебаний. Всё, что он любил, сгорело бы в пламени одного этого мгновения, в топку. Ки Хун… Этот человек был всегда рядом, как неизменная опора. Он готов был прийти на помощь в трудную минуту, никогда не предаст и не оставит в одиночестве. Мысли о Ки Хуне наполняли душу Сан Ву теплом и спокойствием. Сан Ву старался вспомнить хоть один случай, когда Ки Хун вел себя неподобающе, но тщетно. Его память хранила лишь яркие моменты их дружбы. Если разбивалась ваза, Ки Хун немедленно признавал свою вину. Если пропадали деньги – вновь он брал всю ответственность на себя. Иногда, чтобы защитить Сан Ву, он даже шёл на крайность и принимал вину, которая ему не принадлежала. Это было настолько самоотверженно, что не оставляло сомнений: Сан Ву небезразличен Ки Хуну. А может, весь этот разговор о побеге был выдуман самим Сан Ву? Возможно, он сам желал сбежать с Ки Хуном, мечтая о свободе и о том, чтобы оставить всё это позади. Быть ближе к тому, кто так много значил для него, стремиться к их общей мечте. Возможно, он ждал предлога, момента, чтобы не скрывать свою трусость от самого себя. Мысли о Ки Хуне плотно завладели его сознанием, и Сан Ву не мог избавиться от ощущения: что этот побег – не только способ уйти от реальности, но и возможность найти себя в его обществе. Что действительно ненавидит Сан ву, так это ждать. Он бездумно блуждает по комнате, перемещаясь от одного угла к другому, словно зверь в клетке, томимый невыносимым беспокойством. Кулаки все еще горят после недавней боли — плевать. 69-ый сам напросился на его гнев и ярость. 67-ая сидит тихо на своей койке, остальные - до них Сан Ву нет дела. На стенах нет часов, и время теряет значение, оно исчезает в тревожном бессилии, заполнившем комнату. Если бы он мог проскользнуть мимо охранников, то непременно нашел бы того в маске. Этот человек отличается от остальных. Его форма игнорирует общепринятые правила, и солдаты слушаются его без вопросов. Но какое этому человеку дело до Ки Хуна? Почему он сам решает появляться здесь? Какое право он имеет касаться Ки Хуна, как будто тот — объект его владения? В сердце Сан Ву разгорается настоящая ненависть к этому человеку. Ублюдку, осмелившемуся прикоснуться к тому, кто принадлежит ему. Мало того, что он заставил отдать Ки Хуна, так еще и унизил его, как побитую собаку, выставив напоказ. Он принимает решение отказаться от каждого приема пищи — обеда, ужина и даже следующего завтрака. Никто не сообщает о прекращении игр. В правилах написано, что участвуют все. Но так как Ки Хун не в состоянии играть, у них появляется передышка. Этой мыслью Сан Ву ободряет себя: значит, с Ки Хуном все в порядке, он жив, иначе счетчик упал бы с 17 на 16, и это совсем другое. Не передать словами ту панику, которая охватывает Сан Ву и Сэ Бек, когда ночью вдруг заиграла призовая мелодия, и деньги вновь начали падать в копилку. Первой мыслью было "Он погиб", но вскоре они оба, тяжело выдохнув, понимают, что все обошлось. Смертником оказывается парень под номером 69, висящий на куске простыни, безжизненно колеблющийся между койками. Не выдерживая мук ожидания, Сан Ву уверенно направляется к двери и начинает стучать по стеклу. — Эй, вы там! — его голос звенит в пустоте. Ему никто не отвечает. Но после пяти мучительных минут непрекращающихся ударов, один из солдат, наконец, появляется по ту сторону. — Игрок 218, у вас есть вопрос? Походы в туалет — строго по расписанию, — произносит солдат с безразличием. — Меня интересует игрок 456. Какие у вас сведения о нем? С ним все хорошо? — произносит свой вопрос Сан Ву, голос его колеблется между гневом и страхом. — Мы не располагаем сведениями, — отвечает солдат. — Врешь! — прорывается у Сан Ву, когда он вновь ударяет по стеклу, игнорируя боль в кулаках. — Все вы знаете. Зови главного. Мне нужен ответ. Что с 456-ым? Комбинезон исчезает, что провоцирует настоящий крик из груди 218-го. Сэ Бек рефлекторно напрягается, и подтягивает к себе ноги, когда слышит крик. Ее переживания на счет Ки Хуна не меньше, но страх оказаться под рукой у поехавшего…весьма велик и преобладает. Она смотрит в камеры, желая смерти всем по ту сторону, самой мучительной из возможных.

***

Проснуться в медицинском отделении для Ки Хуна не было неожиданностью. Еще в помещении, когда ему только-только стало становиться плохо, он уже предчувствовал, что окажется тут, но вот при каких обстоятельствах - абсолютно ничего не помнит. Свет, проникающий сквозь пластиковые жалюзи, щиплет глаза. Но кажется, он не испытывает иной боли, что само по себе удивительно. Постепенно сознание приходит в стабильное состояние, и он решает осмотреться. Приподнимаясь на кровати, он скользит пальцами по своему оголённому животу и ощущает гладкую поверхность маленького аккуратного шва, который тянется от одного бока к другому. Пальцы касаются краёв пореза, обработанных ярким йодом, и Ки Хун не может не отметить, что тонкая линия выглядит весьма ухоженно и осторожно. С трудом, он поднимает себя и пробует свесить ноги с края кровати. Прохлада помещения моментально окутывает его. Стерильный воздух наполняет комнату, принося с собой чувство холода, которое легко сравнить с могильным. Здесь, в этом белоснежном пространстве, даже самые здоровые люди ощущают себя больными, а если говорить откровенно — мёртвыми, находясь между жизнью и смертью. Ки Хун вдруг дергается, когда стайка мурашек пробегает по его коже, и он с трудом старается подавить дрожь. Сейчас он озабочен не только своим состоянием, но и тем, что привело его сюда. Вопросы роятся в голове, но ответов нет. Только тишина и холод, напоминающий, что его тело ещё не полностью под контролем. Он пытается осторожно приподнять ногу, чтобы коснуться холодного пола, но быстро отбрасывает эту мысль прочь. Пол до жути ледяной, а он босой, спасибо, что оставили штаны, а не переодели в унизительное больничное платье. Забравшись обратно на койку, он поджимает ноги к груди, и вдруг чувствует резкий укол спазма в боку. Похоже, он перестарался — или же обезболивающее начинается сбоить. Повернув голову, Ки Хун замечает висящие над ним две круглые камеры видеонаблюдения. Неожиданно возникшая мысль вызывает в нем слабую надежду на возможность связи с внешним миром. Он поднимает руку и начинает настойчиво махать, надеясь привлечь внимание того, кто наблюдает за ним. Почти сразу один из объективов камеры издает слабый звук и медленно кивает. Ки Хун ощущает одновременно облегчение и страх — это интригующее и пугающее взаимодействие заставляет его отшатнуться, ползти назад по койке, будто пытаясь спрятаться от чего-то, что он сам не может понять. — Меня выпустят? — спрашивает он голосом, полным неуверенности. Камера неподвижна, но через несколько секунд снова делает это легкое кивание, как бы подтверждая его вопрос. — Сейчас? — его голос становится чуть громче, а в сердце закрадывается стремление к жизни, к свободе. Но камера медленно вращаться, осматривая пространство вокруг, в очевидном отрицании его надежд. Его охватывает волнение, и дыхание учащается. — Как остальные игроки? — задает вопрос Ки Хун. Его голос резонирует в пустоте, пронизывая мрак окружения. В ответ — лишь тишина, безмолвие, которое давит на плечи. Ещё бы, хочется воспользоваться голосом, чтобы поговорить с кем-то напрямую, но динамиков у камер нет, и ему остается надеяться только на случайный звук. — Игра идет? — спрашивает он снова. Камера отвечает весьма странным образом: один момент она кивает, подчеркивая положительный ответ, а в следующий — закручивается, словно отказываясь соглашаться с самой собой. Он понимает, что ситуация парадоксальна, но инстинкт подсказывает, что это предвещает что-то важное. Может, Ки Хун не самый умный человек на планете, но даже ему вполне хватит ума понять, что в этой молчаливой игре камера передает ему послание: «Да, игра идет. Но никто не проходит испытаний». Мгновение, когда информация достигает его, растягивается на вечность. Надежда обретает форму, и сердце наполняется легкостью. — Они не играют из-за меня? — произносит он. Замерев, он смотрит в глаза камеры, ожидая ответа. И камера вновь кивает, подтверждая его догадку. Ощущение облегчения наполняет его: Сэ Бек и Сан Ву всё еще живы, а это — самое главное для него в данный момент. Это его приоритет, на который он готов положить свою жизнь. Ки Хун задет еще несколько быстрых вопросов, надеясь выжать из этой искусственной сущности больше информации, но на сей раз камера замарает на одном месте, отказываясь реагировать. Даже его угрозы о причинении себе членовредительства не раскрывают ее «заблокированную непроницаемость». Он безмолвно взывает к ней. Сердце его колотится, но он знает, что жажда понимания является сильным побудителем, и не сдается. Новая попытка встать на ноги увенчивается успехом, и его охватывает холод, пронизывающий до самых костей. Все тело дрожит, но выбора у нет. Осмотрев помещение, он замечает шкаф с медикаментами. Хрупкие стеклянные баночки лежат на полках, и на боках каждой из них написаны названия препаратов. Он решает не задерживаться на них, ведь ищет нечто более конкретное и острое. Скрипя зубами от озноба, Ки Хун опускает взгляд и идет к нижним ящикам. Вдруг, как по волшебству, его удача улыбается ему: он находит нераспакованный пакет с медицинскими инструментами. На первый взгляд, это не нож и не ножницы, но длинные щипцы с острым наконечником все же могут оказаться полезными. Собравшись с силами, он распаковывает пакет, и поднимается вместе с зажимом. — Вас не учили, что брать чужое - плохо? — раздается голос сзади, резким шёпотом прерывающим тишину. Ки Хун мгновенно разворачивается, сжимая пальцами основание щипцов так, что почти заходит в кровь. Неприятное волнение охватывает его, когда он видит фигуру, стоящую в дверях отсека. Неужели это действительно человек? Он моргает несколько раз, стараясь убедиться в реальности происходящего. В движениях ведущего нет ничего призрачного — они кажутся слишком живыми, слишком осязаемыми. Фигура в черной маске стоит спокойной и уверенной, только вот, маска надета чуть кривовато, словно этот человек спешил, совсем не обращая внимания на детали. Крепко сжимая зажим, он готовится к любой ситуации, хотя страх плотно стиснул его внутренности. — В крайнем случае — не хорошо, — голос пронзает тишину, еле слышимый сквозь маску, как шёпот неведомого существа. Ведущий делает шаг вперед, уверенно и, кажется, неумолимо приближаясь. — Не подходите! Острый наконечник зажима упирается в пустоту перед ним. — Вы собираетесь использовать это, как оружие? — Ведущий только что ответил насмешкой? Ядовитым сарказмом, — О, милый игрок, не стоит так рисковать. Вы можете навредить сами себе, — отвечает ведущий с явной меланхоличной улыбкой под маской. — Я могу поранить вас. Но уверенность постепенно начинает мерцать все менее ярко. — Именно так. Но не сможете убить. Кому из нас от этого будет хуже? — его черная маска по прежнему медленно приближается. Каждый шаг ведущего вынуждает Ки Хуна отступать, и уже совсем скоро, его спина чувствует холодную гладь стены, а мир вокруг сужается до этой страшной встречи. Он уже не знает, куда ещё можно убежать. За тёмными прорезями глаз скрывается человек, безумный и жаждущий чего-то неясного, и в этом безумии кроется что-то пугающее. Ведущий неожиданно позволяет острию наконечника чуть коснуться своей груди, и этот жест заставляет воспламениться внутри Ки Хуна новые страхи. — Чего же вы медлите? — задаёт он вопрос. Точно играя с огнём. Руки Ки Хуна трясутся, адреналин заполняет тело, как мощная волна, накрывшая всё на своём пути. Чувства не просто обостряются — ноги колит от холода пола, спина болезненно прижимается к стене, а в руках предельно чётко ложится орудие. Они зашкаливают, и только глаза никак не могут прийти в себя, расширенные от неожиданной опасности и ужаса. Даже в нос ударяет резкий запах алкоголя, исходящий от собеседника, что вызывает недоумение и отвращение, смешанные с невыносимым напряжением. — Действуйте. Разве вы не этого хотите? Рука в перчатке медленно ползет вдоль его руки, обвивается вокруг локтя и неожиданно дергается назад, заставляя Ки Хуна сделать резкий выпад вперед, словно марионетку, управляемую невидимой нитью. Тело подчиняется воле другого, сердце замирает, а сознание яростно сопротивляется столь невиданной ранее агрессии. Внутренний конфликт разгорается с новой силой, когда его рука спонтанно распускает зажим, и в воздухе раздается тихий звон, когда инструмент падает на пол. Реакция происходит так стремительно, что он оказывается в крепких объятиях ведущего раньше, чем его разум успевает осознать происходящее. Каждое прикосновение сжато в капсулы острого напряжения — тепло и ненависть, страх и неведомая притягательность. Чужая рука плотно обнимает его за плечо, в то время как он сам замирает в нерешительности. Ощущение близости, невыносимое и подавляющее, заполняет пространство между ними, как густой туман, в котором теряются границы между своими и чужими. Запах кожи, заполоненный угаром алкоголя и чем-то глубоким, волнующим, проникает в его сознание, вызывает внутренние противоречия и беспокойство. Он осознает, что этот момент нельзя отменить; он здесь, в этом затянувшемся мгновении, где всё — от лёгкого трепета в воздухе до тяжести собственного дыхания — ощущается слишком остро, чтобы быть просто игрой. — Как вы себя чувствуете? — внимательно спрашивает Ведущий. Вторая рука в перчатке нежно обвивается вокруг его запястья, сжимая, но при этом совершенно не причиняя боли. — Отпустите, — тихо шипит он, но голос его трепещет, выдавая внутреннюю борьбу. Мысли переплетаются, он чувствует себя пойманным в ловушку — куда бы он ни повернулся, уход уже невозможен. Отстранившись, его взгляд скользит по лицу маски Ведущего. Тот больше не кажется угрозой, что как раз смущает еще больше. Напряжение, всколыхнувшееся при их первой встрече, сейчас рассеяно, уступив место странному спокойствию. В их мимолетных объятиях отсутствуют неловкость и отвращение, а вместо этого возникает что-то неопределённое и глубокое. Даже осознавая, что столько жизней стало жертвами этого человека, Ки Хун не может не ощутить легкую тоску, будто он действительно соскучился — но соскучился не по ненависти или страху, а по этой одержимости, пронизывающей их взаимодействие. Совершенно нелепо. Его разум бунтует, а подсознание шепчет о том, что здесь происходит что-то важное, что-то, что он не может игнорировать. Слова прокладывают дорогу к каким-то неведомым ощущениям, которые заполнили пустоту, о которой он даже не подозревал. Шелест перчатки о кожу напоминает о странно сладком чувстве контроля и безразличия. — Не могу. Будет против правил. — Тогда верните. — Желаете вернуться в игру? Ки Хун медленно кивает, но при этом, старается избегать прямого зрительного контакта. — Вашей ране нужно отдохнуть. — На мне все быстро заживает. Я ведь как-то уже говорил вам, — усмехается он прямо вверх. — Но вы не собака, мой дорогой игрок. Не так ли? Ки Хун тяжело проглатывает последние слова. Не зная, из-за чего вдруг сумел потерять всякий контроль над собой и телом. Почему шепот Ведущего кажется ему интригующим...тот всегда вел себя странно, но сейчас - в особенности. Наверное, все дело в том, что он слишком, ЧЕРЕЗ ЧУР, близко...настолько, что еще чуть чуть, и КИ Хун будет дышать с этим человеком одним воздухом на двоих. — Нет. Я человек, — решительно отвечает Ки Хун, несмотря на усталость. — Тогда отдохните, — отвечает Ведущий с лёгкой насмешкой. — Поверьте, игроки не сбегут. Ки Хун качает головой, едва не заикаясь: — Нет. Мне нужно обратно. Нужно играть. — Наконец-то вы понимаете. Ведущий делает шаг назад и отпускает руки 456-го, позволяя им обоим немного пространства. На мгновение его взгляд останавливается на ране на боку игрока — она выглядит великолепно скорее как молния, проведённая по коже, чем болезненный след от операции. Можно порадовать себя за столь... блестящую работу. Нет ни кровоподтеков, ни гноя, ни необходимости в дополнительной перевязке. — Вас нужно одеть, — говорит Ведущий, бережно, словно обращаеясь к ребёнку. — А… — Ки Хун чуть запинаясь, добавляет, — да. У вас холодно. — Знаю, — отвечает Ведущий, — вы не любите холод. Жилистые, худощавые люди всегда были ему по душе. А собственное тело Ки Хуна — это зубчатая география, где каждый участок кожи говорит о нехватке жировой прослойки, о постоянном холоде, проникающим в кости. — Вы идете? — Да, — сообщает Ки Хун. Убрав с лица выбившиеся волосы и отпрыгнув от стены лёгким пинком, он слушается, и следует за Ведущим с темной тенью подозрения в сердце: спасение и будущий шрам. Оба были не от рук докторов, а от тех, что сейчас прячутся под черной кожей перчаток. Приятное тепло начинает распространяться по груди, наполняя его живот. Оно растёт, поднимаясь вверх, заполняя каждый уголок души.