Цвет денег

Эйфория, окутывающая Ин Хо, ярка и неуловима до такой степени, что попытки передать её словами кажутся тщетными. Его восприятие наполняется ощущением, что каждая клетка растворяется в этом мгновении — насыщенном кровью и золотым светом, где все вокруг принимает яркие, противоречивые оттенки. Мир сжимается до одной точки, в тьму, свет и звук сливаются в единое целое, создавая ощущение, будто сердце мира бьется в его груди. Внутри бушует буря чувств: страсть, страх, наслаждение и опасение, переплетаются в бесконечный танец, словно два диких зверя борются за власть. На ринге разворачивается кровавая битва — схватка двух тигров, воплощающих необузданную и безжалостную природу. Тела изгибаются, напрягаются, мускулы и жилки натянуты до предела, отражая всю гамму мгновенных эмоций: ярость, страдание, решимость. Тени их движений переплетаются под яркими вспышками света, создавая иллюзию, что происходит нечто большее, чем простая схватка. Это война духа, игра жизни и смерти, в которой оба зверя борются за свое существование. 67-я, израненная и истощенная, становится символом несгибаемой стойкости. Её кожа блестит от крови, покрытая алыми каплями и совсем не скрывает следов жестокой борьбы. В её взгляде горит огонь — ярость и непокорность, желание выжить любой ценой. Каждое движение наполнено решимостью, она борется с последним остатком сил, впиваясь зубами и когтями в плоть противника, где оставляет свой отпечаток в этом бесконечном кровавом танце. Весь зал наполнен голосами VIP-гостей, их аплодисменты и выкрики звучат, как хор в сердце этого жестокого спектакля. Белоснежные зубы тигра сверкают в ярком свете софитов, прорезая тьму и зловещую тишину. Удар, движение наполнены энергией, что не поддается разуму — воплощение страсти и разрушения одновременно. Одержимые, оба рвутся вперед с нечеловеческой скоростью. Движения почти гипнотизируют, а соперник отвечает мгновенно — рука с ножом взмывает вверх, чтобы прервать натиск. Все это излучает двойственность: жизнь и смерть переплетаются в жестоком танце, превращая ринг в арену дикой войны, где страх и радость идут рука об руку, захватывая каждую душу, осмелившуюся смотреть. В этом великолепии скрывается глухой стон — тонкий, пронизывающий сердце Ин Хо. Внутренний конфликт раздирает его, заставляя переосмысливать все, что происходит. Тревога наполняет сознание вязкой тенью, охватывающей мгновение. Он наблюдает за смертельной схваткой, ощущая, как каждый новый момент приближает его к неизбежной истине: рано или поздно борьба закончится, 67 уступит место 218, более опасному и безжалостному. Внутри звучит тревожный сигнал — предостережение, шепот, что судьба балансирует на грани, и расплата неизбежна. Осознав и приняв ответственность за свои чувства, Ин Хо медленно и осторожно отступает от роскошной компании гостей. Их разговоры звучат далеким эхо, их голоса теряют силу, пока он не замечает — исчезновение его присутствия остается незамеченным. Он покидает круг, где все поглощены зрелищем, и шагами, полными решимости, уходит в тень. Внутри кипит игра — более сложная и опасная, чем кажется. Контроль, которым он привык управлять, рушится. Если сегодня Сон Ки Хун падает, для него это не станет трагедией. Он оставляет эту мысль позади, как тень, растворяющуюся в ночи. Его безразличие, укоренившееся в уверенности, становится его щитом. Он понимает: это всего лишь игра, опасная и беспощадная, где исход зависит от случайности, а не от власти. Нарушение правил — значит потерять не только контроль, но и внутренний баланс. С этим решением он вновь погружается в тень, оставляя за собой размышления о вмешательстве. Он становится невидимым — наблюдателем, что стоит в тени, готовый в любой момент сыграть свою роль. Его жизнь, как и жизнь тигров на ринге, запутана в сложной паутине игры, где каждая нить способна привести к разрушению или победе. Избавившись от иллюзий и марионеток, он ощущает, как в сердце постепенно зарождается надежда — на нечто особенное, уникальное, что должно стать его новой коллекционной куклой. Эта кукла должна оставаться целой, не тронутой временем и чужими руками, — ценностью, которую он хранит как драгоценность. В его воображении всплывает образ Ки Уна — фарфоровой красавицы, элиты среди подобных созданий. Такие куклы легко ломаются, но гораздо интереснее — бережно снимать с них слой за слоем, раскрывая чистую, нетронутую структуру, скрытую под хрупкой внешностью. Медленно, аккуратно он идет по кабинету. Рука поднимается, чтобы налить виски, но внутренний порыв останавливает его. Взгляд вдруг задерживается на странной неровности — маленькой царапине случайной, но притягивающей взгляд. Телефонная трубка, лежащая на столике перед экранами, кажется покосившейся — наклонена, чем нарушила порядок. Холод пробегает по телу и мысли концентрируются на тревожной нити — последних сообщениях солдат о возможном присутствии незнакомца на острове. Внутри возникает ощущение, что рядом кто-то есть. Что-то скрытое, опасное, окружает его — даже без явных признаков. Вся психика натягивается, как натянутая струна перед взрывом. — Знаешь, — произносит он тихо, с холодной уверенностью. — Ты ошибся в одном. — Он аккуратно берет трубку, и на губах появляется едва заметная усмешка, маска спокойствия, скрывающая внутреннее напряжение. Но это иллюзия. Внутри нарастает ощущение, что он стоит на грани, готовый к взрыву. — Ты ошибся в одном, — повторяет он медленно, с угрозой в голосе. — Я левша. Он развертывается, ожидая, что кто-то попытается его застать врасплох. Но перед ним лишь пустое пространство — тишина, холод и предчувствие. Металлический блеск пистолета в руке отражает тусклый свет, в его душе бушует напряжение — натянутая струна, готовая разорваться. Глубоко вздыхает, заставляя себя остановиться, подавить дрожь, которая пробирается сквозь кожу холодной волной. Страх и напряжение сжимаются внутри, создавая тяжёлое давление, стальные обручи, стягивающие его изнутри. Взгляд снова скользит по комнате — он один, но в этом одиночестве скрыта не только опасность. В нем кипит непередаваемый порыв адреналина, способный разрушить все преграды, превзойти страхи и изменить исход любой ситуации. Он идет с пистолетом наготове, каждый шаг тихий, точный, вторимый тенью. Входит в комнату архива — движение бесшумное, точно рассчитанное. Обходит угол за углом, исследует каждый шкафчик, каждую полку. В конце концов, его взгляд останавливается на разбросанных папках, разбитых по столу — досье на прошлых игроков, свидетельства его безжалостной игры. Но есть один документ, которого здесь нет. Его собственное досье. И именно это знание, это присутствие собственного тайного файла, греет душу. Приятно ощущать себя невидимкой в этой игре, незаметным, неприкасаемым. Ин Хо медленно проводит пистолетом перед собой, разворачивается по сторонам, слушая малейшие шорохи, и даже самое мнимое шуршание. Его нутро не подводит. Тут точно кто-то есть, кто-то прячется, кто опасен. Наверняка один из полицейских, чья история переплетается с ужасами этого острова. Страж порядка, которому сердце пригрелось на истории о кровавых играх. Столько их было, и все они мертвы, исчезли в тени. Этот, без сомнения, ничем не отличается от других. Вдруг слышится шорох — справа. Неожиданно. Он мгновенно реагирует, срывается, стреляет. Стена шкафа разлетается на куски, часть папок летит в высоту, размываяся в пелену пыли и обломков. Он не попадает в цель, злится, бросает очередную очередь, палит в разнобой, туда, где слышится движение и шорох. Весь магазин выпускается в хаотическом рое, он меняет его на запасной, надеясь, что этого хватит. Враг беззастенчиво окружает его. — Выходи! — голос звучит громко, протяжно, чтобы разорвать тишину и привлечь внимание. Ответа нет. В воздухе висит глухая пауза, лишь металлическая дверь медленно, тяжело, с рычанием открывается, скрипя, под натиском невидимой силы. Ин Хо мгновенно реагирует, его ноги — словно шипы, вгрызаются в пол при каждом шаге к выходу. На полу — пара ярко-красных капель крови, следы, оставленные чужим, — они ярко выделяются на белом кафеле. Он прислушивается, с озорной и холодной улыбкой на губах, фиксируя их. Он ранил незваного гостя. Это радует, возбуждает. Осталось только найти его и завершить начатое. — Тебе некуда идти, — шепчет он себе, параллельно тому, как капли крови становятся все частнее. Сердце учащенно бьется, внутри загорается искра возбуждения. Он знает, что этот беглец, хоть и раненый, все еще не сломлен. Он нашел укрытие — запасной люк, скрытый за очередным шкафом. И это удивительно. Бедняга смог его обнаружить, даже будучи подстреленным. Или заметил раньше, в любой ситуации он был бы счастливчиком. Но это не задержится надолго. Ин Хо чувствует, что знает о его укрытии, ощущает, как дыхание незваного гостя становится тяжелее, совместе возрастающей панике. Он держит себя в напряжении, наготове. Ин Хо наклоняется вперед, его движения выверены и точны. Балансируя на тонкой грани между контролем и хаосом, он ощущает напряжение в каждом мускуле, кровь стучит в висках, а сердце бьется с тревожной силой. Пальцы осторожно, с предельной аккуратностью тянут за ручку люка, боясь нарушить хрупкую тишину, кажущейся сейчас более опасной, чем любой враг. В этот миг лицо злоумышленника появляется на свет — глаза широко распахнуты, зрачки расширены, лицо искажено паникой и растерянностью, будто он осознал свою неминуемую судьбу. Испуганное выражение оказывается невероятно, до омерзения знакомым, и внутри Ин Хо внезапно вспыхивает острый, режущий приступ боли. Лицо злоумышленника превращается в зеркало его собственной тени. Этот взгляд вызывает невыносимое ощущение удара прямиком по нервам, сотрясающий его до самой глубины, парализующий разум и останавливающий на мгновение. Их взгляды встречаются — мгновение, наполненное всей полнотой чувств. В них — концентрация, тревога, страх и нечто более глубокое, неуловимое, что он не способен сразу понять. В этом коротком контакте — вся мощь, запечатленная в обмене взглядов. Перед тем, как он успевает произнести «Стой», лицо злоумышленника исчезает в коридоре. За ним остается кровавый след — крошечная лужа, капля за каплей растекающаяся по холодному полу, символ его бегства и его проигрыша. Ин Хо остается один, сердце колотится в груди и активно пытается вырваться наружу. В зловещей тишине, наполненной эхом собственных мыслей и тихим шорохом, внутри рождается темная, опасная энергия — желание поймать, раскрыть, уничтожить. Вскоре поисковая группа присоединяется к нему, словно тени, движущиеся в унисон. Трое солдат бегут следом, автоматы наготове, глаза полны решимости. Джун Хо — придурок. Зачем ты сюда прибыл… Последний идиот на земле казался бы умнее тебя в данной ситуации… Они вылезают из люка на другой стороне, и по ярким красным каплям, разбросанным по листьям и камням, точно определяют траекторию движения раненого. Количество крови говорит о серьезной ране — артерия, скорее всего, в бедро. Листья папоротников, окровавленные почти у земли, подчеркивают — рана выше колена. Такой кровоток не даст ему долго держаться. Мышцы не смогут сопротивляться, адреналин иссякнет, и он упадет. Потеряет контроль, потеряет сознание или умрет на месте — мертвым, он покажется куда привлекательнее, как безжизненная кукла, застывшая в безмолвной тишине. Ин Хо угадывает — он не ошибается. Загоняя раненого на край утеса, он чувствует, как внутри рождается ледяная радость. Видеть лицо жертвы, когда та осознает свою неминуемую гибель, — особое наслаждение. Он наблюдает, как страх охватывает его, как пульсирует боль, как рука, тянущаяся к последнему крику о помощи. И среди этого безумного спектакля он вдруг осознает: это его брат. Или, по крайней мере, так он называл его в своей голове. Внутри закипает ледяной поток злости. Внутри — холодная, устойчивая волна разрушения. Он никогда не видел этого человека таким испуганным, никогда не ощущал его страха так ясно. Он — любимчик родителей, наглый, самоуверенный, всегда смотревший сверху вниз. Он — паразит, вор, предатель, тень, которая тянется за чужой судьбой, чтобы поживиться их болью. Желание отомстить, жажда наказания — управляют им, поглощающая разум занавеской гнева. Он преднамеренно отбрасывает всякую жалость, все оправдания, только чтобы увидеть, как расширяются глаза брата, как в них вспыхивает боль и ужас. Он хочет услышать его последние слова, почувствовать, как страх разрывает его изнутри. Он знает, что сейчас способен на все. В своем желании отомстить Ин Хо подчиняется внутреннему голосу, без остатка отбрасывая всякую совесть. Он преднамеренно освобождается от всяких оправданий, совместно с маской, только чтобы увидеть, как раскрываются глаза брата. Он хочет увидеть, как страдает, как боль пронзает его, как страх высасывает все из его взгляда. Все происходит быстро… Брат, кажется, хочет что-то сказать, ведомый собственными желаниями. Но не успевает Внезапно, прежде чем он успевает остановить себя, две пули достигают ненавистного тела. Первая — в плечо, вторая — в грудь. Мгновенный удар, молниеносный, сокрушительный. Три раны, море крови, и он падает назад, подобно кукла, чей кукловод обрезал ей нитки, его тело опрокидывается, исчезая среди скал и бушующего океана. ИнХо не испытывает сожаления. Ни капли. Что он чувствует? Неописуемую эйфорию — ощущение абсолютной свободы, освобождение от груза, что давил на него всю жизнь. Внутри рождается темная, необузданная энергия, которая наполняет его до краев. Он наслаждается этим чувством, этим освобождением, пока не ощущает в себе едва заметный, но неотступный призыв — необходимость, что висит в его сознании. Перед смертью он слышит крик Джуна — слово «Брат». Слово звучит как проклятие, напоминание о ложных связях, которых у него никогда не было. У него есть только он сам и господин О Иль, и никто больше. Резко обернувшись, он всаживает по пуле в головы комбинезонов, как финальный акт кровавой драмы. По сути своей, ненужная трата, но чувство удовольствия от этой последней жестокости превышает все разумные пределы. Посмотрев вниз со скалы, Ин Хо убеждается, что тело брата поглотили волны. Остальным он расстегивает комбинезоны. Закидывает по паря увесистых камней внутрь, застегивает обратно, и один за другим скидывает по тому же маршруту прямиком в воду. Их ярко розовые костюмы видны еще пару секунд, но вскоре, и они тоже исчезают в синей глубине.

***

Его обдает прохладным воздухом…ароматом свежести, наполняющим легкие холодом и тянущим ощущением очищения. Пахнет морской солью, разбавленной яркими нотками цитруса. В аромате слышится еще кое-что, что-то крепкое, насыщенное, вызывающее ассоциацию с чем-то мощным и древним. Нос мгновенно улавливает запах спирта — не дешёвого, аптечного, а застоявшегося, глубокого, насыщенного. Имеется богатство выдержки, дорогой виски или коньяк, с теплым, обволакивающим послевкусием. Ки Хун нечасто сталкивается с подобными напитками — его знание по этой теме ограниченно, и он не способен распознать точно, что перед ним. Но если вспомнить их первую встречу, скорее всего — виски. Голова все еще кружится после инъекции снотворного. Сознание медленно погружается из тумана, тяжесть постепенно становится все слабее. Все его тело — в постоянной борьбе между желанием отключиться и отчаянным сопротивлением. Боль в боку усиливается, по всей видимости, его тело пытается напомнить о себе, о ранении, о кровотечении, о собственной уязвимости. Кровь. Везде кровь, яркая, пульсирующая, тянущаяся по стенам и полу, капля за каплей, словно черная река, разливающаяся и впитывающаяся в ткань. В пространстве царит мрак, плотный и бесконечный, поглощающий всё — свет, надежды, ощущение времени. В этой всепоглощающей тьме он чувствует невыносимую тяжесть безмолвия, что раздавливает его внутренним давлением, превращая каждое дыхание в мучение. Он дёргается, пытаясь вырваться из цепких объятий сна. Но тьма не отступает и с жестокостью продолжает поглощать его в свои бескрайние объятия. Он судорожно двигает руками и ногами, отчаянно пытается вырвать себя из кошмара, но тщетно — лишь на мгновение удается изобразить из себя безвольного червя, извивающегося с позором и страхом. Его тело разбито, и он опускается на мягкую, кожаную спинку сиденья, имея в себе полное разрушение. Это все та же машина, что увезла его на игру, в эту бесконечную темень — и в ней тот же человек, что уже появлялся в его жизни. То один раз как спаситель, то — как нищий дьявол, лишенный совести, безразличный к смерти. Его лицо — маска, по сути своей, обещанная скрывать истинное лицо....но темнота и воображение рисуют образ иного, ужасающего, уродливого, — с искривленными чертами, отвратительными глазами, что сверкают в темноте. Кажется, оно смотрит прямо в глубины его души, вызывая в Ки Хуне тошнотворную дрожь и пересыхание в горле. Мягкий голос, ласкающий слух и одновременно вызывающий дрожь, разрезает тишину: — Хотите выпить? — его слова звучат спокойно, будто бы в них спрятана ирония, и одновременно — угроза. Ки Хун отвечает с хитрой едва заметной улыбкой на губах, — «Нет», —но внутри он полон паники. Его чувства обостряются, все остальные органы чувств на пределе, чтобы компенсировать утрату зрения. Он ощущает даже самое легкое дыхание, мнимое движение, мелькнувшую тень — и жаждет протянуть руку, чтобы схватить источник. Он хочет дотянуться, схватить и нанести удар, чтобы остановить это зло, что сидит перед ним, будто демон, наслаждающийся своей властью. Он представляет, как бы мог вырвать у него стакан, разбить о стену, сломать и воткнуть в горло, чтобы вся эта черная, вязкая жидкость вытекла наружу. Он хочет разорвать его на куски, чтобы остановить весь будущий ужас, чтобы уничтожить его навсегда, чтобы освободить себя, чтобы эта мерзкая кровь, этот гнилой яд, вытекли, растеклись по полу, по стенам, по его рукам, и навсегда исчезли из этого мира. Но внутри борется и иное — желание не стать зверем, не подчиниться жестокости, что так и просится изнутри. Не хочется походить на тех, кто вверг его в бездну, кто превратил его в жертву. Внутри кипит сопротивление, тело дрожит под натиском безумия, как и его желание разрушать и уничтожать борется с внутренним голосом — голосом, что шепчет о спасении. Он не хочет убивать, он хочет кричать. Громко, страстно, до боли в горле, чтобы этот крик сотряс всю тьму, всю пустоту. Он хочет прорваться сквозь стены страха, сквозь бездну боли, чтобы голос сумел достичь неба и земли, чтобы услышали все, кто еще способен понять его страдание. Его крик — его последний акт сопротивления, его протест, его страсть и отчаяние, слившиеся в едином целом. Он кричит, чтобы хоть чуть-чуть освободиться, чтобы почувствовать, что он еще жив, что в нем есть искра, которая еще не погасла. Он кричит, чтобы напомнить себе, что он способен бороться, что внутри остается сила, не дающая ему окончательно сломаться. — Тише-тише. Кожаная перчатка твердо закрывает рот, опустившись сверху и мягко, но настойчиво прильнув к губам. Давление вызывает у Ки Хуна ощущение зажима, он задыхается, ощущая, как его дыхание прерывается, но инстинкты берут верх — острые зубы впиваются в костяшки указательного или среднего пальца. И изо всех сил сжимаются, будто бы пытаются вырвать из него признание, пока челюсти не принимается сводить спазмом. Укус не настолько силен, чтобы причинить сильную боль или оставить травму, но его хватка ясно показывает — он не покорен, он — опасен, недоступен. — Если будете продолжать, — шепчет Ведущий, шевеля пальцем внутри рта Ки Хуна, — мне придется укусить вас в ответ. Челюсти тут же разжимаются. Рукой он аккуратно выводит его из-под контроля, освобождая. Ин Хо переминает пальцы, сжимая и разжимая кулак, его лицо без маски — теперь на нем видны досада и скрытая, почти зловещая усмешка. Взгляд острый, полный истинной угрозы и холодной власти. — Вы сейчас очень обидчивы, господин, — произносит он, склонившись чуть ближе, — но это пройдет. Особенно, когда вы узнаете, насколько неприлично стали богаты. Дернувшись и попытавшись отдалиться, Ки хун старается избежать контакта с этим человеком — с его голосом и с ощущением, что его тело полностью подчинено чужой воле. Но у него не получается — даже собственные мышцы не слушаются, он плотно прикован к месту, его тело точно покрыто невидимыми цепями. Руки Ведущего мягко, но уверенно поддерживают его голову, храня в своих ладонях власть и контроль. Победа заключается не в убийстве, а в сохранении жизни, пусть даже ценой унижения и страха. Это необычное достижение — феноменальное и одновременно ужасное. Надежды Ин Хо рушатся, он чувствует — он победил, но цена этой победы слишком высока. — Отпустите, — тихо просит Ки Хун, запрокидывая голову назад, в жалкой попытке освободиться. Затылок упирается в стенку, и вместе с эти напряжение в теле так же достигает своего предела. Он жаждет ускользнуть, спрятаться от этого горячего, влажного дыхания, что ласкает его кожу и вызывает неконтролируемые мурашки. — Непременно, мой дорогой игрок, вас обязательно отпустят. И даже снабдят чем-то особенным. Ин Хо улыбается, чуть приоткрыв верхние зубы. Его лицо так близко к шее Ки Хуна, что он чувствует жар, исходящий от его тела, перегретого, как раскаленная сковорода. Этот жар — не просто тепло; он пробуждает внутри что-то запретное, тревожное. Смесь страха и разгоряченного возбуждения, которое так часто сопровождает жертву в таких ситуациях. Его мозг реагирует — тело натянуто, будто готово к чему-то невозможному, к чему-то, что нарушает границы дозволенного. — Не бойтесь. Вас никто не убьет… — шепчет Ин Хо, его губы едва касаются уха игрока, их дыхание теплое, едва ощутимое. — В этой машине точно нет. Ки Хун шевелится с желанием отвернуться, спрятать ухо от чужого дыхания, от столь опасного, притягательного присутствия. Внутри бушует хаос чувств — страх, возбуждение, ощущение, что всё происходит неправильно, что граница между властью и уязвимостью размыта. Он прекрасно понимает, — всё это — игра, иллюзия, но всё же в этом есть что-то запретное, что-то очень опасное. — У тебя пропал задор… — шепчет Ин Хо с мягкой улыбкой на губах, — куда делась твоя улыбка, дорогой игрок? Ки Хун просит, чтобы он перестал, — его голос чуть тише, чуть слабее, — но внутри звучит сильное желание сопротивляться. Он пытается спрятать лицо, отвернуться, найти хоть немного силы, чтобы противостоять этому чуждому дыханию, этому притягательному, опасному присутствию. — Улыбнитесь. Мне очень не хватает вашего смеха… — продолжает Ведущий. — Я так хочу услышать его. И знаете что? Возможно мне нужно рассказать вам, как я переживал за вас. Как надеялся, что вы выживете. Мне было страшно, когда я нашел вас на коленях в той комнате… Он открывает свою душу, пусть и ради игры, пусть и ради иллюзии власти. — Вы — монстры. Голос Ки Хуна хриплый, полный ярости и отвращения. Он смотрит на Ведущего сквозь ткань, глазами полными ненависти. — Хорошо, — отвечает он, покорно, с мягкой улыбкой. — Я согласен. Ки Хун шипит, а голос дрожит от гнева и презрения. — Ублюдки, — сквозь сжатые зубы цедит Ки Хун. — Несомненно. Он по настоящему наслаждается этим моментом, и с охотой продолжает наблюдение за реакцией противника. — Выродки! — добавляет Ки Хун. Все тело напрягается, будто он готов к борьбе, хотя физически полностью беззащитен. — Всё в точности так, как вы сказали, — усмехается Ведущий. И вдруг его голос меняется, становится мягким и совсем на немного, но игривым, словно он делится секретом. — Знаете, мой дорогой игрок, как настоящие мексиканцы пьют текилу? Этот ритуал весьма особый. Жалко, что у меня нет лайма. Ах… Нет, я соврал. Он у меня есть. Ин Хо медленно перемещается, чтобы поудобнее устроиться. Достав из кармана небольшую бутылку, он аккуратно откручивает крышку. Запах текилы резко отличается от более мягкого аромата виски. Он острый, резкий, пробуждающий ностальгические воспоминания о жарком солнце и о ночных вечеринках. Ки Хун непроизвольно морщит лицо, его глаза сужаются, он жмурится, чувствуя этот яркий, пронзительный запах. — Простите, что не могу вас развязать, — с оттенком сожаления вздыхает Ведущий, — Обычно, для ритуала используют кисть, чтобы нанести соль и подготовить всё как положено, — он снимает перчатку, его пальцы быстро облизываются. Вкус соли острый, даже слегка горьковатый от примесей специй. Он ведет пальцы по шее Ки Хуна, начиная от плеча и поднимаясь вверх по его шее, где оставляет влажную, прохладную дорожку. Чем вызывает мурашки. Затем Ведущий присыпает солью влажную линию, крупинки крупные и острые, и не все из них закрепляются, часть падает на ворот футболки Ки Хуна, вызывая неприятное ощущение легкого покалывания. — Я покажу вам, как это делается, — тихо говорит он, насыщенный игрой, чуть зловещей и манящей. — А вы повторите за мной. Быстрым движением, Ин Хо берет небольшую глоток текилы прямо из горлышка. Он зажмуривается, кусает кусочек лайма и, не давая Ки Хуну даже мгновения, чтобы среагировать, слизывает соль с чужой шеи, быстро и решительно. Это действие вызывает у игрока резкий порыв — внутренности передергиваются, сердце бьется учащенно. — Ах да… — шепчет Ведущий, его тон мягко меняется, становясь чуть более интимным. — У вас ведь есть повязка. Что ж, суть такова: вы пьете текилу, съедаете дольку лайма и слизываете соль. Я помогу вам сделать это впервые. Ки Хун сжимает челюсти, сопротивляется, но слова Ведущего звучат как приговор. — Я не хочу, — шепчет он, его голос дрожит от гнева и страха. — Иначе вас не отпустят. Это наше последнее время вместе. Ни вы, ни я не встретимся снова. Ки Хун пытается сопротивляться, его голос прерывается, когда он выкрикивает: — И хорошо! — Не стоит, вы будете скучать. Молчите сейчас, не отрицайте. — Он облизывает часть оголенной ладони, затем присыпает её солью. — Открой рот. Ки Хун понимает, что выбора у него нет. Он медленно, с тяжелым вздохом, раскрывает губы, позволяя Ведущему продолжать. Его дыхание теплое, чуть влажное, внутри бушует смесь страха, возбуждения и ярости. Он чувствует, как его тело подчиняется, как его воля размыта этим чужим присутствием, этим запахом и движениями. Внутри всё сжимается, напряжение растет, а границы между сопротивлением и принятием начинают постепенно стираться. Как и его собственный разум. Темнота тому причина, снотворное, или голос…черт его знает. Ведущий деликатно вводит его в ритуал. Покрытые солью пальцы мягко касаются губ Ки Хуна, вызывая у него дрожь и желание сделать первый шаг. Одно лёгкое прикосновение, и он ощущает, как край стеклянной бутылки соприкасается с его нижними зубами. Чуть наклонившись, он позволяет текиле просочиться в рот. Вкус острый и насыщенный, пронзительный, будто бы способный пробудить все чувства одновременно. Челюсть окончательно поддается, когда он пытается сдержать гнев и сопротивление, но не может — его тело подчиняется чужой воле. Когда же пить становится попросту невозможно, Ведущий резко меняет тактику. Он быстро заменяет стеклянное горлышко кусочком сочного лайма. Кислота сжимает челюсть, вызывая резкое напряжение, но Ки Хун не отступает — он вгрызается в мякоть цитруса, высасывает все соки, ощущая, как кислота пробуждает внутреннюю жару, как он с жадностью глотает свежий, яркий вкус, и, выплюнув кожуру, тяжело дышит, даже напрягается, но только до тех пор, пока не слышит команду: — Оближите. И тут же чувствует, как чужая ладонь прижимается к его челюсти, мягко, но достаточно настойчиво. Ладонь горячая, влажная, с легким запахом соли и текилы. Предвкушение охватывает с головой. Его язык мягко скользит по плотной, шершавой коже Ведущего и слизывает соль, оставшуюся после ритуала, — всю, что успевает, — пока собственное тело наполняется волной возбуждения и тревоги. — Всё настолько страшно? Ки Хун отводит взгляд, хоть монстр этого и не видит, его дыхание сбивается, но ответ приходит быстро и с вызовом: — Вам просто нравится издеваться. — Не без этого, — более обольстительно шепчет Ведущий, — но ведь и вы сами этого хотите, дорогой игрок. Параллельно разыгравшемуся разговору, машина, в которой они находятся, постепенно останавливается, оповещая о «конце поездки». — Теперь я вас развяжу… но есть условие. Не кидайтесь — это некрасиво. Ки Хун чуть улыбается, его лицо полно смешанных чувств, — с одной стороны, долгожданное облегчение, с другой опасение, что все еще не окончено. Он кивает, его глаза блестят от напряжения. Ведущий снимает веревки, и наконец-то Ки Хун может почувствовать свободу — его руки и ноги освобождены. Он уже тянется к повязке, чтобы снять ее, когда вдруг его запястья ловят в движении. — Не сейчас. Ему помогают выйти… Ведут его до ближайшей остановки, аккуратно садят на деревянную лавочку. В руке он чувствует что-то холодное и гладкое — прямоугольный предмет, вероятно, карточка или что-то подобное, — и без единого слова исчезают в тени ночи. Всё, что ему сказали делать, — считать до пятнадцати. Только после этого он сможет снять повязку и понять, что происходит вокруг. Мысленно он сосредотачивается, пересчитывает: один, два, три… вплоть до самого конца. Каждый счет — подобен кирпичику, укрепляющему его слабую веру в то, что всё еще под контролем. Когда последний звук — пятнадцать — протягивается в тишине, Ки Хун делает последний вдох и, с готовностью срывает черную ткань с глаз. Острые лучи света фонаря режут его зрачки, заставляют моргать и привыкать к яркости. Он медленно поднимается и оглядывается по сторонам. Что он видит? Рядом — знакомая обстановка: здание его дома, неподалеку — круглосуточный магазин, яркая вывеска которого мерцает в темноте. Рядом — паб Чон Бэ, где иногда собирается его старый круг. В этот момент он слышит гул стройки, постоянное грохотание и гудение — словно она никогда не прекращалась, как будто время остановилось только для него. Всё кажется нереальным, как сон, что продолжает жить внутри его головы. Он сжимает руки в кулаки, и в правой ладони ощущает что-то твердо и прохладно — карточку. Не раздумывая, он направляется к единственному стоящему неподалеку банкомату. Вставляет пластик в отверстие, и устройство оживает, загорается экран. На нем мелькают цифры — одна за другой — показывающие сумму, число, которое он должен увидеть. Экран выдает невероятные:

46 000 000 000 ВОН.

Конец 1-го сезона.