Цвет денег

Не всем мечтам суждено осуществиться по обыкновению. Иногда обстоятельства складываются так, что даже самые заветные надежды остаются недосягаемыми. Но вместо того, чтобы оплакивать несбывшиеся мечты и разочарования, можно открыть перед собой новые горизонты — неожиданные возможности, о которых раньше и не подозревал. Пусть они приходят не сразу, пусть требуют терпения и времени, — всё это стоит того. Главное — уметь заметить их вовремя и не упустить. Ибо, как ни грустно, в жизни часто именно так: каждое новое начало появляется тогда, когда ты уже почти перестал в него верить. Господин Ки Хун слушает тихий голос женщины — теплый, спокойный, как мягкое прикосновение. В его голове звучит долгий, мучительный диалог. Он чувствует, как сердце сжимается при виде взгляда врача. Тяжесть взгляда — не просто врачебное любопытство, это что-то большее. Взгляд, полный проницательности, пронизывает его насквозь, вызывает ощущение, будто разглядывает саму душу, выискивает в ней слабое место, рану, которую он сам предпочитает скрывать. Это невыносимо — встречать такой взгляд снова и снова. Внутри Ки Хуна кипит противоречие: с одной стороны, он хочет избавиться от этого взгляда, закрыться, отвернуться, уйти от этой боли. С другой — понимает, что именно эти встречи, эти диалоги — его единственный шанс найти выход, хоть и очень мучительный. Прошло уже четыре месяца с начала терапии. Казалось бы, время должно было принести хоть какие-то изменения, пробудить надежду, дать ощущение, что что-то меняется. Но внутри Ки Хуна все по-прежнему — туман, тягостная тяжесть, ночные кошмары. Он фальшиво пытается сдерживать свои чувства, но иногда их невозможно удержать. Тревога, беспокойство, страх потерять себя. Он знает, что врачи замечают его внутреннюю борьбу, и это только добавляет к его букету — уязвимость. — Как вы себя чувствуете сейчас? — спрашивает женщина, аккуратно поправив очки. Её голос мягкий, спокойный, но в нем есть нотки заботы, которая, впрочем, не всегда кажется искренней. Она ставит точку в блокноте, и в этот момент его сердце забивается быстрее. Что ему ответить? Солгать или сказать правду? Необходимо быть честным. Но как признаться в том, что бессонница возвращается, что ночные кошмары вновь захватывают его, что кровь и предсмертные всхлипы Сан Ву застилают собой все сознание? Он в отчаянной борьбе, чтобы не дать слезам пробиться на глаза. И все же, он решается — пусть это будет правда, пусть прозвучит в его голосе. — Я… все еще не могу спать без источника света, — произносит он тихо, с трудом, ощущая, как слова застревают в горле. — Стараюсь минимизировать его, но… всё равно не получается полностью избавиться… Постепенно, внутри Ки Хуна нарастает тревога. Он чувствует, как его нервы натягиваются, будто натяжной тент, готовый в любую вот-вот порваться. Он не хочет создавать дополнительные волнения, не хочет, чтобы доктор видел его слабость, но и лгать себе — еще хуже. Он знает, что ложь лишь усугубит его состояние, что правда — единственный путь к исцелению. — Расскажите подробнее, — мягко настаивает она, и в голосе слышится стремление понять, помочь. Ки Хун немного колеблется, пока мысли скачут в поиске слов. Кресло под ним скрипит под тяжестью тела, кажется, сама мебель протестует против его внутреннего смятения. Он не хочет раскрывать свои страхи полностью, боясь, что это сделает его уязвимым, откроет дверь в его спрятанную тьму. Но с другой стороны, он понимает: без честности нельзя идти дальше. — Я купил особые светильники, — шепчет он, стараясь говорить спокойно. — Одну пару. Они яркие, но света дают не так много, чтобы осветить всю комнату. Ставлю один у изголовья, а другой — у ног. Это помогает мне немного чувствовать себя безопаснее, когда я ложусь спать. Женщина делает заметки, и Ки Хун принимает острый укол в душе. Хочется соврать, сказать, что он уже победил свой страх, что теперь спит в полной темноте, как настоящий герой. Но он знает: это не правда. И чем больше он пытается скрыть свои настоящие чувства, тем сильнее внутри нарастает ощущение, что он теряет контроль. Он правда борется с собой, с теми темными мыслями, которые вновь возвращаются, словно тени, ползущие по стенам его разума. Он ощущает, как страх сжимает его сердце, как холодное дыхание тревоги пронизывает каждую клеточку. Неужели он когда-нибудь сможет избавиться от этого? Или всё его существование — лишь постоянное бегство от собственной тьмы, которое никогда не закончится? Внутренний голос шепчет: что тревога — не слабость, а признак того, что он еще жив, что он борется. И что он должен продолжать идти вперед, несмотря ни на что. И все же остается ощущение, что за каждым углом скрывается еще одна тень, еще один кошмар, ожидающий свою очередь. И страх, что однажды эта тьма поглотит его полностью, держит его в постоянном напряжении. — В течение последних двух месяцев терапии я работаю с вами над тем, чтобы помочь вам отпустить смерть друга, — начинает врач. — Это было тяжелое испытание, и мы сделали определенные шаги навстречу принятию. Однако, видно, что душа еще не нашла покоя. Ваши кошмары — это не просто ночные видения, а проявление внутреннего сопротивления, нежелания признать то, что произошло. Возможно, я ошиблась, отменяя препарат в такой момент… Глаза Ки Хуна погружаются в глубину взгляда специалиста, словно он ищет там объяснение, оправдание своей боли. Внутри поднимается шквал чувств: страх, отчаяние, безысходность — все переплетается в хаотичной симфонии страдания, что не дает ему покоя ни днем, ни ночью. Его тело утратило силу, каждая клетка ощущает тяжесть, и душа и тело разъедаются внутренним разломом. — Кошмары появились сразу после отмены? — спрашивает врач мягко, с сочувствием, чтобы не усугубить его страдания. Медленно покачав головой, Ки Хун опускает взгляд. Его сжигают изнутри, разрушая все иллюзии спокойствия, к которым он так стремился. — Нет, — качает головой Ки Хун. — Недавно. Может, неделю назад. Началась тахикардия. При первом пробуждении, я думал, что у меня случился во сне сердечный приступ. Но анализы показали, что ничего подобного… Он тянется рукой к волосам совместно с желанием унять разыгравшийся шторм. Пальцы дрожат, голос — слабый, срывающийся, полный отчаяния. Внутри все трещит, как тонкое стекло, готовое с минуты на минуту лопнуть. — Может, вы выпишете мне что-нибудь, что поможет наконец выспаться, — просит он слабым, изможденным шепотом. — Хорошее снотворное или успокоительное… Я так хочу, чтобы ночь перестала быть адом, чтобы просыпаться было легче. У меня всего три часа сна, и этого уже слишком мало. Врач внимательно наблюдает за ним, лицо ее выражает сочувствие и вместе с тем понимание, но она по опыту знает, что ситуация гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. — Боюсь, господин Сон, снотворное не даст вашему мозгу настоящего отдыха. Вы будете спать, да, — и это лишь иллюзия. Внутри ваши мысли продолжат нагружать вас, и будут по прежнему цепляться за каждую частицу разума. В такие моменты ваши тревога, воспоминания, и страхи, они не исчезают, а наоборот, накапливаются. Пробуждение — неотъемлемая часть этого процесса, и оно необходимо, чтобы вы не утонули в собственных мыслях. Иначе есть риск перегрузки, потери контроля, полного разрыва связи с реальностью. Ки Хун зажмуривается. От обиды, его будто вырывают из реальности, оставляя после себя темную пустоту. При отказе врача пойти на уступки смерть кажется все более реальной. По спине пробегает холодный поток мурашек. — Мне невыносимо, — произносит он тихо, едва слышно. — Сон — моя единственная возможность хоть немного передохнуть, но даже этого уже не получается. — Побочный эффект, возникающий при отмене препарата, — спокойно объясняет она, — называется «ломкой». Внутри вас все еще остаются остатки эйфории, которую вы испытывали раньше. Когда медикаменты исчезают из организма, вам начинает казаться, что внутри остается только пустота, тревога и безысходность. Эти чувства невозможно полностью подавить никакими другими препаратами — в некоторых случаях они лишь усиливаются, превращая ваше состояние в мучение. Чем дольше он сидит в мягком кресле, тем сильнее его обвивает тяжестью усталости. Комната, в которой он находится, тускло освещена, стены покрыты потертыми обоями, на которых застыла пыль времени. Взгляд прикован к одной точке. Вся жизнь сводится к ощущению безысходности. Глубоко внутри он чувствует, как тяжелое грузовое облако нависает над его душой. Мир разрушен до основания. Он потерял мать — единственного человека, который мог понять его без слов, поддержать в самые трудные моменты. Её смерть стала самым настоящим разрывом, по сравнению с которым все предыдущие страдания кажутся ничтожными. Он пережил катастрофу, сумевшую выбить его из колеи. И друга…сколько крови Сан Ву оставил у него на руках и на полу под… Несмотря на сложившуюся убежденность, что смерть — это конец всего, внутри всё равно остаётся эта жгучая боль. Он борется с ней, пытается смириться и принять, но каждое утро приносит новые мучения. Вся его жизнь превращается в цепь утрат, в бесконечный поток боли. Он мечтает о покое, о возможности отключиться, избавиться от навязчивого внутреннего голоса, непрерывно напоминающего о потерях и боли. Однако, в отличие от его собственного, взгляд специалиста остается спокойным, таким бесстрастным, словно она наблюдает за сценой, которую уже знает наперед. Врач начинает говорить, не проявляя ни сочувствия, ни раздражения, её голос ровный, уравновешенный, как у человека, который давно привык к подобным сценам страдания. Она произносит: — Иногда, после потери близких людей… — делает паузу, явно стараясь подчеркнуть важность своих слов. — Это естественная реакция. С течением времени боль утихает и человек находит новые силы. Ки Хун прорезает тишину: — Прекратите! Я слышу эти слова постоянно… Каждый раз, как прихожу сюда. Почему вы не хотите мне поверить? Вся моя жизнь — это череда болезненных потерь. Я знаю, что эти трагедии — случайность. Но я не могу избавиться от ощущения, что всё это несправедливо, что меня предают, что я один против всего мира. Врач делает ещё одну запись, рука движется уверенно и без какой-либо суетливости. Лицо остается бесстрастным, потому как она уже давно привыкла к подобным сценам. В её глазах появляется тень безразличия, но она вынуждает себя продолжать: — Господин Сон, моя задача — помогать людям, пережившим тяжелые события. Внутри каждого человека формируется защитный механизм — иллюзия, которая помогает справиться с болью. В вашем случае, пожар, унесший вашу мать, крах на финансовых рынках, внесший смерть друга — всё это создаёт внутренний купол иллюзий, которые дают ощущение контроля и помогают вам объяснить происходящее. Вы создали собственную игру, придумали гипотезу, чтобы оправдать смерть близких. Но это — все равно лишь иллюзия, случайность, не более того. У каждого человека есть свой порог сопротивляемости стрессу. Ваша боль — результат накопленных травм, и с этим нужно работать. Возможно, стоит вернуть вашему организму препарат, чтобы немного снизить внутреннее напряжение. Посмотрим, как ваше состояние изменится, и через месяц подкорректируем тактику. Ки Хун ощущает, как внутри закипает ещё одна волна раздражения. Все внутренности сжимаются почти до боли, особенно желудок. Он не желает слушать, и более того, не хочет слышать объяснений, которые кажутся ему пустыми и бездушными. Он устал бороться, устал объяснять свою внутреннюю боль, которая не укладывается в рамки логики для окружающих. Сердце сжимается еще сильнее, и вдруг, как по щелчку, загорается одна единственная мысль: — Нет-нет, — произносит он, — мне нужно простое снотворное. Я уже не могу бороться с этим состоянием. Сколько раз я вам это говорил? Мне нужно просто выспаться, чтобы хоть немного отдохнуть. Я смирился. Сан Ву и моей мамы уже нет в живых, я это знаю и принимаю. Мне нужно отключиться… Всё остальное — пустая трата времени. Недоуменно склонив голову, женщина, незаметно для пациента, закатывает глаза, хотя и старается сохранить внешнюю хладнокровность. В её взгляде мелькает доля раздражения, но она сдерживается, понимая, что в этот момент её задача — выполнить долг, а не спорить. Она знает, что её работа — помочь человеку, даже если это значит идти ему на уступки. И как бы врачебная этика не была против, хорошая сумма на чеке в больших случаях способно изменить принципы. В её глазах появляется жесткая деловая решимость, когда она приступает к оформлению рецепта. — Хорошо, господин Сон, — произносит она ровным голосом. — Я подготовлю для вас препарат. Это будет Атаван. Принимать его будете по 2-10 миллиграммов в день, разделяя дозу на 2–4 приема. Выписан он на ваше имя. Упаковка содержит 12 капсул. Всё юридически оформлено, я подпишу документы и поставлю печать. Осторожно протянув руку, Ки Хун принимает крохотный листок, как сокровище. Пальцы дрожат, когда он наконец ощущает между ними тонкую полупрозрачную линию. Хрупкая бумажка кажется для него более ценной, чем стопки денег в подвале дома. Никогда прежде простая, почти невесомая на ощупь листовка не вызывала у него таких глубоких эмоций, не пробуждала в душе радостное трепетание. Он смотрит на рецепт, не в силах отвести взгляда. И после получаса новой беседы, с удовольствием меняет рецепт на упаковку с таблетками… Уже будучи дома, со спокойной решимостью он аккуратно достает из сумки блистер, робко касаясь холодной пластмассы. Внутри — двенадцать капсул, каждая со своей тайной силой, и он тщательно выбирает, сколько принять, чтобы ощутить эффект, не подвергаясь опасности. Вчитываясь в найденную информацию в интернете, он вычисляет безопасную дозу и разламывает первый отсек. Затем, с некоторым волнением, он добавляет к ней половинку второй капсулы и аккуратно принимает 1,5 таблетки. Эффект наступает почти мгновенно. Сознание становится вялым, мысли расплывчатыми. Голова наполняется легкостью, будто растворяется во всем окружающем пространстве. Пульс становится ровным, и больше не стучит в висках. Лежа на краю кровати, он чувствует, как его тело охватывает приятная тяжесть. Затылок опускается на мягкую подушку, и в этот момент он отключается. Время исчезает, сны и пробуждения тоже исчезают — он погружается в глубокий, безмятежный сон, который длится все двадцать часов. Внутри него нет тревог, мыслей или воспоминаний — только спокойствие и тишина.

***

Входить в комнату господина решительно не решался никто из приближенных. Ни его медсестра, ни Кон Ю, — ни те, кто обычно находился рядом, — не осмеливались переступить порог, избегая нарушить тишину, наполняющую пространство. Комната, окутанная полумраком, казалась обиталищем покоя и скрытых тайн, и вход в нее воспринимался как нарушение этого хрупкого равновесия. Все было строго предписано — ждать распоряжений, заниматься своими обычными делами и подготовками, и не сметь нарушать установленный порядок. Обитатели этого мира, несмотря на запрет, знали, что единственным живым существом, которому разрешено было входить в комнату господина О Иль Нама, был Хван Ин Хо. Его посещения были регулярными, навязчиво — словно неизбежный ритм, в который он входил с решимостью и спокойствием человека, знающего свою роль. Не боясь ни плохих, ни хороших новостей, он приносил старшему господину свежие вести, делился своими мыслями, стараясь минимизировать пессимизм, царивший на рынках, — несмотря на то, что в мыслях его уже давно затаились не самые перспективные опасения. Говоря о финансах и политике, он излагал свои идеи, разглагольствовал о возможности достичь независимости от денег VIP-персон и избавиться от франшизы «Игр». Рассказывал о новых игровых проектах, параллельно показывая свои наработки, и радостно наблюдал за реакцией старика. Зная, как приятно тому видеть, как его творения оживают в его руках, он все больше вкладывался в обсуждение, находя в этом свое утешение и смысл. Даже прикованный к аппаратам искусственного поддержания жизни, господин О Иль Нам не лишал Ин Хо возможности посещать его. Его улыбка, хоть и с трудом, но искренне, когда он слышал речь «сына», давала понять — он ценит эти встречи. А потому, каждый раз заставлял себя сделать это — чтобы ощутить тепло, почувствовать присутствие, хотя бы на мгновение забыться в ощущении близости. Его рука, дрожащая, но настойчиво протянутая, искала руку Ин Хо, чтобы, сжав ее, обрести хотя бы немного силы и утешения. Иногда, прикасаясь к кровати, Ин Хо позволял себе не только протянуть руку, но и положить голову на край чужого ложа. В этом простом жесте находилось нечто большее, чем физический контакт — он был актом доверия, выражением внутренней привязанности. В моменты тишины, насыщенной ощущением внутренней сосредоточенности, он ощущал тепло и мягкое поглаживание, которых так не хватало в собственной, повседневной жизни. Пальцы старшего господина, неосознанно скользящие по теплой коже, казались невидимыми нитями, связывающими его с этим человеком — именно этим движением он искал утешения, тепло и понимание. Внутри него, под слоями боли и усталости, таилась ирония: «имеем — не ценим, потерявши — плачем». Эти слова, произносимые вслух или мелькающие в мыслях, становились напоминанием о ценности каждого мгновения, проведенного рядом. Один единственный день, когда он лишился этого ежедневного, привычного контакта из-за ухудшения состояния старика, обернулся для него внутренним потрясением. Глубокая пустота, охватившая его, размыла границы привычной жизни, в один миг заставив задуматься о ценности каждой минуты. — Сынок, — хрипло выдыхает господин О Иль нам. Насквозь пропитанный болью, прорывающейся сквозь тяжело поддерживаемое аппаратом дыхание, его голос, с трудом вырвавшийся из горла, хриплым шепотом пробивается сквозь слабые шепоты и трескучие звуки аппаратных сигналов. Вдох, наполненный страданиями и отчаянной надеждой, разрывается на короткие, прерывистые звуки, словно рвущиеся нити, пронзающие тишину комнаты. Тонкие пальцы, чуть дрожащие и влажные, медленно и с осторожностью касаются чужой головы, стараясь сохранить хотя бы искру тепла, которой еще хватает — тепла, уходящего, как свет в конце туннеля, исчезающего при каждом новом вдохе. Взгляд старика — изнеможенный, наполненный усталостью, но сохраняющий нежность — сосредоточен на лице Ин Хо, и каждое его слово, даже сбивчивое и прерывающееся, звучит как слабое, но твердо произнесенное напоминание. Поднимая лицо медленно, с усилием, будто преодолевая сопротивление собственного тела, он встречается взглядом с молодым человеком. Перехватив руку помощника, старик, с мягкостью, которая кажется неподъемной для его слабого тела, сжимает ее — не слабо, а с той нежностью, что способна вместить всю его душевную силу, весь его внутренний свет, заключенный в этом единственном жесте. Его ладони, влажные и дрожащие, отчаянно пытаются передать что-то важное, невыразимое словами, — тепло, утешение, признание, любовь. Затаив дыхание, Ин Хо наклоняется ближе, чтобы почувствовать тепло, которое еще остается в руке старика, и, мягко, с трепетом, целует основание большого пальца у самой кисти. Его лоб, прижавшийся к руке, — символ бесконечной преданности, признательности и любви, выражение внутренней боли и безмолвной скорби. В этом жесте — вся безграничная вера, что даже в конце пути есть что-то, что связывает их навеки, — что даже смерть не сможет разрушить ту искреннюю связь, которая была между ними. — Открой… мой… мхх… сейф… — тихо просит Господин О Иль Нам. Незамедлительно, с четким пониманием важности момента, Ин Хо подчиняется. Не тратя времени на лишние движения, он аккуратно, с бережностью, отпускает руку, чтобы подойти к рабочему столу господина. Наклонившись, он вводит код, и с тихим щелчком открывает железную дверцу сейфа. Внутри — аккуратно уложенные документы, бумаги, свидетельства, свидетельствующие о последних решениях и желаниях, — все, что осталось у господина и что теперь должно стать частью его наследия. — Сделал! — произносит он, поглядывая на старика, с легкой надеждой и тревогой, зная, что эта операция — не просто механический акт, а часть его последней заботы, последнего долга. — Мхх… возьми… документы… — шепчет О Иль Нам, слегка задыхаясь. Протягивая руку, Ин Хо аккуратно вытягивает из верхней полочки сейфа стопку бумаг, тщательно подготовленных, каждое из которых — кусочек его жизни, его ответственности и любви. Подойдя к старому, он сажает бумаги рядом с его рукой, бережно укладывает их на койку, рядом с лежащим телом, ожидая дальнейших указаний, готовый выполнить любой его приказ. — Это… мхх… теперь всё твое… — голос старика дрожит, находясь почти на грани исчезновения, — мой труд…мхх…моя жизнь, мои счета…мое завещания… всё, что осталось, — он хлопает пальцами по стопке документов, словно пытаясь подчеркнуть важность своих слов, — здесь… мхх… сынок. Не в силах сдержать нарастающие эмоции, Ин Хо, сжимая губы, борется с нависающими слезами, стараясь не дать им выбраться наружу, чтобы не разрушить этот последний, самый тонкий мост между ними. Он смотрит, как опускается и поднимается грудь старика, следит за каждым движением — за дыханием, за движением трубок и мешка с кислородом, за каждым мельчайшим проявлением жизни. Между ними давно была устоявшаяся договоренность, нерушимая, как крепкий фундамент. Говорили о ней в тихих, доверительных беседах, когда слова казались излишними, и только взгляд говорил о взаимной преданности и понимании. В этом молчании заключалась их вера — что, если кому и выпадет шанс убить его, то только Ин Хо, который будет рад за возможность исполнить последнюю волю, последний долг, даже если это означает — завершить его жизнь. Внутри каждого из них знание этого было невыносимо тяжелым грузом, но и невыразимой защитой. О Иль Нам, зная о своей болезни и о неспособности тела поддерживать жизнедеятельность, отверг идею дожить последние годы, прикованным к постели и аппаратам. Он — воин, солдат, и смерть для него должна стать достойным уходом, последним сражением, даже если оно — без боевых действий. Он — человек, который выбирает умереть, как жил: честно, с достоинством и гордостью, не позволяя телу сломиться под тяжестью страдания. Осознавая важность подарка, переданного ему, Ин Хо чувствует, как внутри зашевелилась глубокая благодарность и печаль. Закрытые веки старика говорят о его готовности, что он принял свою судьбу и дал согласие на последний акт — на окончательное прощание. Его дыхание и ритм сердца успокаиваются, и, словно в знак окончательного согласия, Ин Хо кивает, понимая, что наступил тот самый момент. Оказавшись возле стойки с препаратами, он внимательно рассматривает флакончики, их прозрачные жидкости, похожие на капли времени и судьбы, и наконец выбирает нужный — мидазолам. Найдя чистую, стерильную упаковку со шприцом, он аккуратно разрывает пакет, достает предмет, и, набрав полную колбочку препарата, медленно, с трепетом, подходит обратно к старику. Медлит на мгновение, ощущая всю важность этого шага, неосознанно, он взвешивает свои движения и поступки. Может, не стоит этого делать, возможно, есть еще шанс спасти, оставить в мире, или, наоборот, окончить мучения, освободить от страдания — выбор, находящийся на грани. — Я буду скучать по вам, — тихо шепчет Ин Хо, голосом полным боли и прощания, — я всегда буду помнить вас. Но О Иль Наму уже не суждено услышать его слов. Он погружен в состояние, из которого не выбраться — в сон, в глубокий, спокойный сон, он лишь немного дергает уголком глаза, когда тонкая игла, с осторожностью и деликатностью, просачивается внутрь вены. Одна минута, две, три — время, в которое его жизнь уходит, словно мягкое исчезновение тени. Легкие, наполненные кислородом, перестают подниматься, и на его запястье исчезает пульс. Полоса на мониторе становится ровной, однородной, без признаков жизни. Последний выдох, медленный и спокойный оставляет после себя лишь тишину, пустоту, и сердце, которое так долго билось, наконец останавливается. В комнате остается только пустота, и сердце Ин Хо, разбитое, раздираемое на части, — одинокое в своем скорбном молчании. Не выдерживая тяжести произошедшего, не находя сил держаться в вертикальной позе, Ин Хо приказывает себе опуститься на колени, опустошенный, разбитый внутренне и внешне. Тело, движимое лишь сильнейшим порывом отчаяния и скорби, склоняется к земле, подкошенное невидимой силой. Сжимая руку старшего господина, его пальцы дрожат и сжимаются в отчаянном, неконтролируемом движении, словно пытаясь передать хоть часть той боли, что раздирает его изнутри. Не стыдясь происходящего, он, впервые за долгие годы, позволяет себе открыться полностью и разрывается в плаче, вытаскивая из себя всю кипучую горечь, накопившуюся за годы. Глухие, насыщенные страданием крики раздирают тишину, заставляя сердце сжиматься еще сильнее. Он кричит имя господина, произнося его с таким отчаянием, что кажется, будто желает, чтобы его голос донесся до самого неба, чтобы живущие там существа — услышали и поняли. В его слезах — вся его душа, все пережитое, вся его любовь и безнадежность. Облачившись в безмолвие стен, защищающих от чужих ушей, он не сдерживает себя, позволяя потоку горя прорваться наружу в освободившемся за долгие годы отчаянии. Текущие, горячие слезы падают на пол, брызгают по плитке, оставляя там влажные следы боли и утраты. Он кричит, моля о прощении, благодарит за все, что было, и просит о благословении для души, что покидает этот мир. Дрожащие и трепещущие руки, гладят руку старика — тонкую, уставшую, пронизанную болезнями и прошедшими страданиями, — и, не стесняясь, прижимают ее к своему лицу, чтобы ощутить тепло, которое еще можно уловить, в последний раз прикасаясь к тому, кто был для него опорой и защитой. Щека прижимается к руке и оставляет на ней влажный след. Тяжелым, прерывающимся голосом, с трепетом и слезами, произносит он наконец, тихо, но с такой силой, что во фразе слышится вся его боль: — Спасибо вам за всё… отец.

***

Оказавшись действительно мощным и действенным средством, снотворное быстро захватило Ки Хуна, поглотив его волю и контроль. Вливаясь в его организм, оно не только облегчало бессонницу, но и превращалось в источник новой зависимости, которая быстро завоевала одно из неотъемлемых частей его жизни. Отказавшись от терапии, он, не колеблясь, расторг договор с клиникой, не забрав при этом ни копейки — словно избавляясь от мешка с торговыми обязательствами, он просто исчез из поля их зрения, оборвал контакты, сменил номера и почту. Госпожа психолог хорошо помогла ему, выписав рецепт. И имея оригинал, он легко смог не только найти людей, готовых за сумму подделать рецепты, но и тех, кто за туже сумму готов попросту доставать ему необходимый препарат, и не только тот, каким он пользуется или пользовался. А новые, успокоительные и снотворные. Действующие с таким же стопроцентным эффектом. Где есть предложение и деньги, всегда найдется и спрос. Как прекрасно, когда твой ростовщик оказывается еще и довольно немаленьким продавцом фармацевтики. Придя в самом начале к Киму на его первую точку по ставкам, Ки Хун был изрядно удивлен, узнав, что не должен ни одной воны, и что весь его долг был сполна уплачен еще месяц назад. Тем не менее, деньги при нем были, как и желание их потратить… Не целый миллиард, но десять миллионов ушли на приобретение медикаментов — и столько же на ежемесячную оплату поисковых групп Кима, у которых был заказан всего один единственный, но очень быстрый человек в костюме, — цель — поймать этого неуловимого бегуна. Никаких сомнений: раз никто не верит в его слова, то он, решительный и упрямый, намерен доказать обратное. Стремясь к правде, он собирается привести всех причастных к «играм» на суд, чтобы настоять на своем и развеять обвинения, сваленные на него в сумасшествие или посттравматический синдром. Желание оправдаться и доказать свою невиновность гложет его изнутри, становясь неотъемлемой частью его борьбы, его страсти. Он движется вперед, не обращая внимания на сомнения окружающих, потому что знает: правда — на его стороне. Сто миллионов ушли на покупку старого мотельного здания, некогда громко разрекламированного в новостях, но ныне забытого большинством. Когда-то оно было центром внимания, привлекало любопытных, напоминало о своем существовании в качестве «прекрасного варианта для любви на одну ночь». Однако после трагедии, случившейся там — убийства проститутки, — публика перестала рисковать, опасаясь за свою безопасность. Никто больше не осмеливался снимать там номер, а хозяева, столкнувшись с пустыми комнатами и глухой тишиной, предпочли продать здание за крупную сумму, предложенную Ки Хуном. Побочный эффект от снотворного Ки Хун отметил еще несколько месяцев назад, когда проснулся после долгого сна, и ощутил внутри себя необычайную волну энергии, наполняющую все нутро желанием «завоевать весь мир». Исчезла апатия, смыло ею все сомнения и усталость, и он, будто проснувшись в новом теле, был готов идти к вершинам, покорять горизонты, плыть по волнам океана до острова — без страха и сомнений. Но, вместо того чтобы броситься в безумные авантюры, на первый раз все же решил направить накопившуюся энергию в более спокойное русло. Первым его спонтанным желанием стала — покраска. Воспоминания о том, как он никогда не красил волосы, ведь это считалось неприличным, а мама была категорически против, уже давно стерлись из памяти. Теперь же, когда мамы нет, никто не мог ему запретить делать то, что хочется. В первой же попавшейся парикмахерской он выбрал самый яркий цвет — насыщенный красный, сочащийся кровью, но не настолько тёмный, чтобы полностью поглотить свет и погрузить в мрак. Волосы — пламя его души, разгоревшееся на голове, — даровали Ки Хуну ощущение новой жизни, нового начала. И кто знает, сколько еще времени могло пройти, прежде чем он был смог наткнуться на некий «подарок» от Фронтмена, — на маленькое уплотнение, скрывающееся позади правого уха. Визит к парикмахеру стал для него не просто процедурой, а началом неожиданного открытия. Мужчина, аккуратно обстригавший виски, наткнулся на уплотнение — небольшое, плотное, и сжатое по своей струкруте. Информация о находке донеслась до Ки Хуна незамедлительно, вместе с рекомендацией о необходимости обратиться к врачу. Тогда же, сразу после завершения стрижки, Ки Хун сам попытался нащупать это загадочное образование. И нашел. Ощупав кожу вокруг и за ухом, у него получилось наткнулся на плотное, продолговатое уплотнение, схожее по форме с капсулой, — миниатюрное и незаметное на первый взгляд, но ощутимое при прикосновении. Внутри него, в темной глубине, он почувствовал что-то металлическое, плотное, холодное, — некое инородное тело. Уже будучи дома, вдохновленный внутренним порывом, он аккуратно, без страха, сразу взялся за дело. Обезболивающее, купленное у Кима, ослабило боль, тогда же, он разделся по пояс и встал перед зеркалом, чтобы свободно иметь возможность видеть спину, а самое главное — затылок. Смоченным спиртом и стерильно обработанным кухонным ножом, он осторожно, без колебаний, проткнул кожу в месте уплотнения. Струя красной крови, брызнувшая из раны, сигнализировала о прерванной тайне. Внутри, среди влажной ткани, — капсула, в которой он обнаружил нечто необычайное. Взяв ее в руки было обнаружено, что инородный предмет — следящее устройство, миниатюрный чип, предназначенный для скрытного слежения. Присмотревшись, он понял, что это — не просто технология, а вживленный в тело элемент, предназначенный для наблюдения. И в этот момент, в глубине его сознания, заиграли чувства — смесь страха, гнева и острого ощущения предательства. Что же это значит? Какого рода игру затеяли «хозяева», вживляя такие устройства? Интересно, принадлежит ли он к простым смертным- псам, или к тому высшему миру, где господа смотрят свысока, считая всех остальных ничтожными? Сердце забилось сильнее, наполняясь сильной волной гнева и отчаяния. Он понимал, что оказался в ловушке, что его тело — всего лишь марионетка в чужих руках, а наблюдающее устройство — лишь один из множества шпионских инструментов, внедренных в его жизнь без его ведома. Внутренний голос кричал о несправедливости и предательстве, о необходимости бороться за свободу, за свою личность, за право быть самим собой. И в этот самый момент, когда он держал в руке миниатюрную капсулу, его душа наполнилась яростью, которая не позволяла сдаться, — она требовала ответов и немедленных действий. Усугубляло ситуацию еще не до конца сошедшее чувство эйфории после таблеток…а вид крови…тонкими полосками стекающей по коже, капающей на пол и сливающейся с пылью грязного пола, раскидывал свои когти по всему телу, не давая ни малейшего шанса спокойно перевести дыхание. Внутренний голос, ушедший в тень, напоминал о себе только шепотом, но когда его звуки все-таки проникали в сознание, то усиливались с каждым новым потокам крови, бьющим из раны. Участилось дыхание, охваченная паникой грудь то и дело учащенно поднималась и опускалась, а пульс — как удары тяжелого молота — подскакивал все выше. Чтобы хоть как-то остановить кровотечение, с дрожью в руках, Ки Хун попытался приложить два пальца к ране. Но безуспешно. Он по прежнему мог ощущать, как кровотечение неуклонно продолжается, будто бы сопротивляясь любой попытке заткнуть его. В отчаянии, совсем не раздумывая, он схватил за шевелюру свою старую, порванную рубашку и разорвал ее на полосы, чтобы использовать как повязку, — сжимая ткань, он вдавливал ее в рану, пока кровь продолжала истекать, даже не думая прекращать поток. Сидя на грязном полу, он терпел, в мучительном ожидании, когда же закончится эта череда бесконечных минут, когда кровь перестанет литься, и он сможет хоть немного передохнуть. Пошатываясь, с дрожью в ногах и головокружением, он все-таки сумел добраться до кровати, опираясь на руки и сжимая зубы от боли и усталости. Последние силы, оставшиеся внутри, он использовал, чтобы отправить короткое сообщение Киму, едва в состоянии сформировать слова, — что его лучше оставить в покое, не тревожить. Взгляд, устремленный в темные глаза телефона, был полон безнадежности и слабости. Ему едва хватило сил, чтобы включить пару лампочек. Сев на кровать и подняв руки к лицу, чтобы скрыть дрожь — не в силах больше сопротивляться, он наконец позволил себе сдаться. Время растянулось. Вскоре, он почувствовал, как силы постепенно покидают его, и тело перестает слушаться. Вслед за этим, безвольный, лежащий на боку напротив стены, он стал наблюдать, постепенно погрузившись в глубокий, невыносимый для души покой. Взгляд его бегал, ища среди линий и трещин на кирпичной кладке узоры, которые могли бы отвлечь от боли, забвения и страха. И вот, в тишине, наполняющей комнату, наступила долгожданная тень сна. Внутри же этого бесконечного простора он сумел разглядеть маску Ведущего, скрывающую лицо за черным покрывалом, и, вместе с этим, — обгоревшее, иссушенное лицо матери, плачущей беззвучно, с глазами пустыми, и вместе с этим полными боли и отчаяния. Душа рвалась в крик, в борьбу за освобождение, однако тело по прежнему оставалось неподвижным, охваченное холодом и страхом, — пленником своих собственных страданий и воспоминаний, не дающих покоя. — Мама, — прорвалось единожды в стенах пустого подвала.