Цвет денег

Снова — пустота. Снова ни искры вдохновения, ни вспышки ясной мысли, ни капли сил для новых поисков. Очередной вылазкой в город стал лишь бессмысленный блуждающий маршрут по серым улицам, уткнувшись в асфальт. Ни единой зацепки о Лин Кон Ю. Тоска, давящая, как свинцовая плита на груди. Пустота, зияющая черной дырой там, где когда-то билось что-то важное. Все растворилось в этих вечных, подернутых городской копотью, тенях. А вот новостные ленты взорвались тремя аккордами ада, каждый громче, чудовищнее предыдущего. Первая и вторая новости слились в один кровавый акт у грузового порта. Экипаж судна «Ocean-Chen» выловил два тела. Опознание? Невозможно. Лица стерты соленой водой, временем и, вероятно, чем-то еще. Черепа, позвоночники, кости — все спутано в мерзкий, бесформенный хаос. Лишь по жалким обломкам костей угадывалось: это были люди. Ки Хун рвал цифровые пространства в поисках снимков — хоть одного, хоть кусочка! — но все было размыто, далеко, укрыто пеленой официальной тайны. Тогда он нырнул глубже, в подпольные чаты, на форумы, куда стекаются сливы из моргов и участков. Там, в цифровых склепах, он увидел их. Двое мужчин, но какие! Один — почти скелет, обтянутый пергаментной кожей, неестественно вывернутый. Жуть, но привычная. Второй… Второй был кошмаром. Распухшее, изувеченное тело в истлевшем черном костюме. Там, где должно быть тело — кости, обнаженные ребра, позвоночник, торчащий, как жуткий хребет доисторического чудовища. Мясо? Съедено или сгнило. Полиция молчала, отмалчиваясь о связи между находками. Шептались: свои же, бандитские разборки. Первый — пуля. Экспертиза ясна: раздробленная грудина, сердце разорвано в клочья. Второй — удар. Тяжелый, точный, сзади. Череп проломлен, словно скорлупа ореха. Сила чудовищная. Третья новость — убитая девушка. Проститутка. На пустыре. Машина — старая, черная Toyota — брошена рядом, как издевка, привлекла внимание. Парни заглянули в окна — и увидели Ее. Следов? Ничего. Ни ДНК, ни отпечатков, ни волоска. Убийца испарился, оставив лишь ледяное ощущение незримого присутствия. Смерть настигла ее в момент близости. Задушили, когда он был внутри. Пик наслаждения — пик ужаса. Эти новости сжали Ки Хуна в стальных тисках. От них начиналась мигрень… Не просто боль, а адская буря внутри черепа. Таблетки были пылью, лекарства — водой. Давило в затылок, изнутри, с такой силой, что глаза выпирали из орбит, наливаясь кровью. Мысли путались, тонули в густом, ядовитом тумане. В такие моменты черепная коробка казалась ему слишком тесной, сознание — диким зверем, бьющимся о костяные стены, рвущимся наружу, содрогая все его существо. Погаси бы он эти проклятые яркие лампы — рухнул бы в темноту, сжался, ждал, пока боль отступит. Но… темнота была страшнее. Без света — смерть. Абсолютная. Внутри что-то вопило, скрежетало: «СВЕТА! БОЛЬШЕ СВЕТА! ИНАЧЕ — КОНЕЦ!». Паника, холодный пот, учащенный стук сердца — тьма была его личным апокалипсисом. Месяцы этого ада. И тогда — озарение. Боль можно перебить болью. Одна мука способна затмить другую, раствориться в ней, если вторая — сильнее, острее, невыносимее. Так он начал бежать. Не бегать — бежать. Выжимать из себя все соки. По набережной, где ветер рвал легкие. По паркам, где корни деревьев норовили споткнуть. По горным тропам, где камни впивались в подошвы. Он гнал себя вперед, пока мышцы не начинали гореть адским пламенем, будто кожа сползает с костей, плавится. И даже тогда — не останавливался. Каждая пробежка — битва. Битва с собой, с этим вечным внутренним пожаром, с тенью отчаяния, что висела за спиной. Бег стал топором, рубящим лианы мыслей. Только маршрут. Только следующий шаг. Только боль в ногах, вытесняющая боль в голове. Только это. Постепенно преодоление стало нормой. Боль — знакомым спутником. И тело… тело изменилось. Мышцы, забытые со школьных времен, проступили под кожей. Живот — плоский, с намеком на пресс. Он ловил свое отражение в витринах, и впервые за долгие-долгие годы в груди шевелилось что-то похожее на… удовлетворение? Да. Он возвращал себе то, что взрослая жизнь, долги, отчаяние — все украло. Тело. Силу. Контроль. Хрупкий, но контроль. После пробежки — ледяная вода в лицо. Шок. Острый, чистый, отрезвляющий. Как удар током, возвращающий в реальность. Скоро придет Ким. За деньгами. Надо готовиться. Штаны, деньги в сумку. Взгляд скользит по куче грязной одежды — и цепляется за белую футболку сверху. Почти чистая. Ярко-красные волосы, белоснежная ткань — контраст, дающий призрачную тень уверенности. Он готов идти, но взгляд предательски уходит в сторону. К кирпичной стене. К куклам. Эти уродливые, бесформенные твари, выловленные на свалках прошлого. Одна — в нарядном костюме, с маской из вырезанного журнального лица какого-то актера. Другая… Вторая — в черном кожаном плаще. И на ней — Маска. Его Маска. Черная, многогранная, безликая. Его ночной кошмар, материализованный ужас. Он помнит ночи. Бесконечные ночи, когда она не давала сомкнуть глаз. Когда он просыпался на рассвете, весь в ледяном поту, с ощущением, что внутри него что-то живет. Чужое. Злобное. Необъяснимое. Холод, исходящий из пяток, пронизывающий все тело. Вспышки снов: влажный шершавый язык, соленый привкус во рту — не его! — оставляющие глубокие, невидимые шрамы на психике. Куклы помогли? Слегка. Давали иллюзию контроля — можно сломать, разорвать. Но кошмары не ушли. Они притихли, лишь чтобы нанести удар позже, ярче, больнее. Проецируя воспоминания, как проклятый кинофильм на стене спальни. Он понял: Маска Ведущего — не просто сон. Это символ. Знак одержимости. Той самой, что грызет его изнутри. Борьба выматывала последние силы. И он сдался. Как в беге. Отключить мысли. Плыть по течению сна. Не просыпаться. Ни за что. И во сне… он видел Его. Фронтмена. Фигуру. Слышал Голос. Тот Голос, что манил следовать, как сирена моряков. Спокойный, медленный, сладкий яд, проникающий в самые потаенные уголки сознания. Руки, касавшиеся его во сне, оставляли наяву красные пятна — жгучие, как клеймо. Страх и… желание. Жгучее, постыдное, необъяснимое желание следовать за этим голосом в самую бездну. Опасное предупреждение: ничего не закончилось. Оно только начинается. Дерматологи разводили руками. «Стресс», — звучал вердикт. Ки Хун воспринимал это как намек: «Пей успокоительное. Иначе станешь как вареный рак». А раков он ненавидел. Любых. От сравнения корчило. И тогда он… представлял Его. Господина Ведущего. С пистолетом в руке. Образ завораживал, гипнотизировал, заполнял все пустоты. Когда пули впивались в манекен, в груди Ки Хуна вспыхивали искры. Не просто возбуждение — электричество, бегущее по нервам, сжимающееся горячим узлом где-то внизу живота. После стрельбы ноги едва держали, плечи ныли, но эта боль… она была живой. Напоминанием: он дышит. Он существует. Он еще может чувствовать. Господин Ведущий… Интересно… Как он поведет себя, если дуло пистолета упрется в его маску? Будет умолять? Ха! Нет. Он не из тех. Он примет всю обойму, не дрогнув. Не преклонит колено. Не предаст свою извращенную идею. Он… совершенен в своем безумии. А Кон Ю… Мысль о нем вгоняла в ступор. Человек-загадка. Хаос, облеченный в человеческую плоть. Его манекен стоял здесь, немой свидетель одержимости, но само имя… его Ки Хун не мог произнести вслух. Зачем тот погасил его долг? Неясность душила. Она была хуже страха. Пустое место, где должна быть причина. Но он должен узнать. Докопаться. Встретиться. И не отпустит, пока не вырвет правду клещами. Обязательно. — Выглядишь, будто смерть прошлась по тебе костлявой пяткой, — фыркнул Ким, едва переступив порог. — Еще пара дней — и сойдешь за китайца, — он скосил глаза, жестом растягивая их в узкие щелочки. — Вот так. — Новости? — выдохнул Ки Хун, отсекая шутки. Ким пожал плечами, усмешка так и не сходила с его лица. — Парни с Хондэ прислали пару фото. Юн Дон фыркнул. Говорит, зачем мы этого типа ищем? Может, скажем ребятам, что он — последняя сволочь? Тогда зашевелятся. Ки Хун слушал, взгляд сужался, становился острым, как лезвие. Лин Кон Ю. Ключ. Единственная дверь обратно в Игры. Визитка… Проклятая визитка! Потеряна. Выброшена вместе с той старой курткой, ставшей символом прошлой, сломанной жизни. Знать бы… — С ним… у меня личные счеты, — прозвучало резко. — Не их дело. Полиция? Как там? Ким, вытирая жирные руки о штаны после уличной картошки, лениво ответил: — Лучше некуда. Шефы из отделов, что на ставках греются, уже потирают руки. Один чуть не подпрыгнул от радости, услышав про пять миллионов. Так что готовы пасти еще пятнадцать-двадцать пять пар глаз. Точнее не скажу, но дело движется. Ки Хун кивнул. Камень с души? Нет. Но хоть что-то. — Продолжайте. Добавьте мотели. Сумка в руках Кима. Глаза загорелись алчностью и удивлением. — Мотели? Их как дерьма в канализации. Береги силы, господин. Мои пацаны и так рвут жилы — патрули, слежки, поиски… Улыбка Кима стала маслянистой, намекающей. Ки Хун поймал нить. — Подниму оплату. Стимул появится. Ким задумался, и в его улыбке появилась холодная искорка. — Вот так-то лучше. А что, если копнуть в злачных местах? Если твой человек, как ты говоришь, охотится на отбросы, то где им деваться? Трущобы. Заброшки. Гетто. Где всем плевать. Где вопросы не задают. Где люди растворяются. — Ищите. Лучше. Как закончится траур — подключайте полицейских, — добавил Ки Хун. Голос звучал как приказ. — Найти. Быстро. Искра в глазах Кима вспыхнула ярче. — О, так вы уже в курсе? — Ирония капала с каждого слова. — Хотя… чего ждать от вас, господин Сон Ки Хун? Не удивлен. Жалко пацана. Представь, — он провел пальцем по зубам, — опознали только по челюсти. Никаких похорон. Кремировали, наверное. Или как там… — Думаешь? — спросил Ки Хун, и вдруг — укол в сердце. Мама. Прах. Ветер. — Не восстановили? Ким кивнул, лицо на миг стало серьезным. — Ага, — икнул он. — Из чего? Рыба обглодала. Остатки… хоронить — издевательство. Кремация. Честнее. Мысли Ки Хуна закрутились вихрем. Что-то упущено. Что-то важное, витающее на краю сознания. — А второй? — голос понизился до шепота. — Не коп. Кто? Ким потянулся, лениво. — Какая-то… модель. Не простая. Типа… э-э-э… — он щелкнул пальцами, — эскорт, да. Хрен его знает. И знать не хочу. Мертвятина — не мое. Кстати, — оживился он, — твой заказ! Поставщика сменить пришлось. Гу Це прикрыли. Жди недели две… Брови Ки Хуна взлетели вверх. — Почему так долго? Ким развел руками, изображая усталость. — А ты попробуй найти надежного в такое время! Бизнес сейчас — ходить по лезвию. А тебе нужно качество. Качество = время. Аптеки рядом — купи там, если найдешь. Ки Хун знал: правда. Годами глотая сильнодействующие таблетки — успокоительные, снотворные — его организм стал наркоманом. Слабые дозы — пустышка. Меньше 60% действующего вещества — и бессонница возвращалась, злая, беспощадная, с красными глазами и дрожащими руками. Запас еще был. Две недели… Он загонит себя так, что свалится без сил, без таблеток. Сэкономит. — Ладно. Две недели, — кивнул он, поворачиваясь уйти. Ким, доев картошку, вдруг заметил тень на лице Ки Хуна. Непонятно что — то ли печаль, то ли пустота. Решил ткнуть. — С ней… все норм. Скоро в новый класс пойдет. Сон Хён Ё. Его девочка. Его солнце, уходящее за горизонт чужой жизни. Она росла. Отдалялась. Не по его воле. Так — жизнь. Она плыла в мир, где есть мама и новый папа. Настоящий папа. Банкир. Не игрок. Не пьяница. Ки Хун просил узнавать. Узнавал. «Все хорошо» — облегчение, смешанное с горечью. Пусть растет. Пусть счастлива. Пусть ее сердце бьется в ритме новой семьи. Главное — чтобы мама была рядом. Чтобы она была счастлива. Если б новый муж Го Су Ён был сволочью… но он оказался порядочным. Не Сан Ву. Не все банкиры — Сан Ву. Если Су Ён счастлива… что ж. Он может только порадоваться. Глубоко, тайно. Если понадобится помощь — он придет. Деньгами. Кулаками. Чем угодно. Но сейчас… лучше тенью. Пусть считают его козлом. Отморозком. Так безопаснее. Для них. Для него. Рядом с ним — смерть ходит по пятам. Лучше держаться подальше. Он понял это давно: иногда любовь — это уйти в тень. Защитить. — Спасибо. — Не за что, господин Сон.

***

— Нашел себе игрушку, — голос Кон Ю прозвучал из коридора, ровно, но в глазах горели искры — дерзкие, опасные. Он вошел в кабинет, как хозяин сцены. Легко. Уверенно. Без тени сомнения подошел к креслу Ин Хо. Ни церемоний, ни вопросов. Руки легли на плечи мужчины. Твердо. Знающе. В прикосновении была сила и… провокация. Словно он знал что-то сокровенное, запретное. Затем — наклон. Объятие. Не насмешка. Не оскорбление. Скорее… разделение бремени. Года почти прошло после смерти господина О Иль Нама, а Ин Хо все еще был как надломленный тростник. Подавленный. Пустой. Черновики новых Игр пылились. Никаких соревнований в этом году. Ни искры азарта. Кон Ю надеялся — может, это гениальный ход? Или… Ин Хо просто убит горем? О Иль Нам был больше, чем наставник. Больше, чем отец. Он был архитектором судьбы Кон Ю. Его уход оставил бездну. — Игрушку? — тихо переспросил Ин Хо, голос — выдох. — О да, — Кон Ю непринужденно опустился на подлокотник кресла. — Помнишь нашего… выжившего? Счастливчика? Ин Хо поднял глаза. Тусклые, усталые. Но в глубине — всполох. Искра интереса. Кон Ю уловил мгновенно. Его губы растянулись в хищной, озорной улыбке. — Понаблюдал за ним. — Голос стал сладким, ядовитым. — Очень занятные вещи открылись. Ин Хо допил виски. Поставил стакан. Наклонил голову. Висок коснулся костюма Кон Ю. Через ткань ощущалось тепло живой кожи. — Он ищет нас, — шепнул Кон Ю, и в шепоте этом звенела сталь. Ин Хо нахмурился. Лицо стало резким. — И… как успехи? — спросил он тихо, но в тишине прозвучало громко. Интерес? Опасение? — Пока — ноль, — усмехнулся Кон Ю. — Забавно смотреть, как он сам себя грызет. Сам себя разрушает. Он достал телефон. Естественным жестом, будто показывал погоду, поднес экран к глазам Ин Хо. — Смотри. Онлайн. На экране — кадры уличных камер. Сон Ки Хун. Входит в мотель. Дешевый, грязноватый. Ирония ситуации: мотель переживал кризис… пока не сменил владельца. Свет в его окне не гаснет. Никогда. Даже глубокой ночью. Странно. И… заманчиво. — Интересно, правда? — прошептал Кон Ю. В голосе — наслаждение ловца, видящего, как дрожит сеть. Внутри Ин Хо все сжалось. Тревога. Азарт. Голод — понять, что движет этим наблюдением. *Зачем? * Кон Ю редко задерживал взгляд на игрушках после Игры. Но что-то сломалось. Пассивность сменилась навязчивым вниманием. Он выискивал записи камер, знал маршруты Ки Хуна, следил за каждым шагом, словно коллекционировал доказательства его отчаяния. И делал это не просто так. Не для себя. Для… кого-то? Взгляд на 067-ю был скользящим, формальным. Он владел ее долгом, ее судьбой, но в его глазах не было ни капли интереса. Ни объяснений, почему он выкупил ее тогда, раненую, на стадионе. Ни слов о ее дальнейшей судьбе. Ин Хо спрашивал — получал молчание или уклончивые фразы. Возможно, знал О Иль Нам. Но он унес тайну с собой. Кон Ю лишь обещал: «Расскажу потом». Потом. Когда-нибудь. А пока… его внимание, его странная, болезненная забота, были прикованы к другому. К Сон Ки Хуну. Ин Хо не понимал. Но не мешал. Не лез. И теперь, глядя на экран, на фигуру, бредущую по мотельному коридору, он чувствовал, как втягивается сам. Любопытство? Не только. Возбуждение. Предвкушение. Каждая минута наблюдения становилась игрой. Каждое движение Ки Хуна — ходом. Опасным. Запретным. Он вступал на минное поле, и предчувствие подсказывало: это будет самый захватывающий, самый опасный опыт. Он жаждал понять, что скрыто за этим фасадом отчаяния. И боялся, что узнав, уже не сможет остановиться. Что откроет ящик Пандоры, из которого выползет его собственный, запрятанный демон.