Шрамы

      23 ДЕКАБРЯ 2003 ГОД       ГАБРИЭЛЬ ДЕЛАКУР       Она слышит, как её кожа лопается. Боли не чувствует — сейчас все её чувства затмевает сильный, животный страх. Она жертва, и ОН это чувствует. ОН упивается её болью, её страданиями. Ему нравится, как по её лбу текут капельки пота. Он знает, что это признаки страха. А ужас в её глазах питает его кровь. ОН — не человек. ОН — чудовище, которое питается ужасом в глазах людей. Убивать ему нравится не так, как пытать. Плевать, кого. Будь это взрослый мужчина или любая уязвимая категория населения. Главное, чтобы этот кто-то правильно, до боли отчаянно выдавал свои реакции. И только тогда он получит свою долгожданную дозу наслаждения.       Она знает, что вокруг люди. Слишком много людей. Но она знает — её не спасут. Никто не придёт ей на помощь. Сейчас есть дела поважнее маленькой девочки, попавшей в цепкие лапы к пауку, который не собирается её отпускать. Она молит маму о помощи, Господа — о спасении. И всё это — беззвучно. Она не издала ни звука, когда он поразил заклинанием её ноги, отчего они покрылись порезами и открытыми ранами. Закусила губу так сильно, что, наверное, прокусила её. И даже откусила кусок десны, а её рот наполнился кровью. Она чувствовала — чем больше она кричит, тем больше он будет измываться над ней. Видела это в его глазах, усмешке, чувствовала за каждым произнесённым словом.       — Маленькая, маленькая мышка. Как ты сюда попала? Не знаю, кто ты, но у меня есть друг. Он очень любит играть с такими прррелестными детками, как ты. И потом они воют на луну.       Его громкий, раскатистый смех раздаётся по замку, забивается в её ушную раковину, пронзает мозг, бьёт, бьёт, бьёт по голове. Это не смех — это карканье, отрыжка человеческой речи. Он заполняет всё её существо, задевает каждый нерв. И от этого средоточения ужаса она не сразу чувствует боль. Только через две секунды её глаза стекленеют. Разве может человек выдержать такую агонию?       И затем всё проходит в кадрах.       ЕЁ лицо плавится.       ОН крутит палочку выше и выше, отбиваясь от случайно идущих волшебников. Не разбирает, кто на какой стороне. Сейчас ему плевать на цели Великого Волшебника — он нашёл свою дозу.       ОНА начинает кричать. Первый раз за всё время. ОНА не может не кричать, когда он разрезал её лицо пополам, когда кровь льётся и льётся ей в рот, и она задыхается от собственной крови. ЕЁ тошнит, и она уже на грани. ВСПЫШКА.       ОНА не видит этого, её глаза залиты кровью.       ОНА лишь чувствует тяжесть мужского тела, когда оно падает на неё. Падает, зажимая её. Чувствует гниль его дыхания, холод его тела, покрытого язвами и нарывами.       И теперь ей кажется, что она останется там навсегда. Со связанными конечностями, медленно истекающей кровью. А его тело будет прижимать и прижимать её к полу, пока она вконец не задохнётся.       Пока она не будет погребена вместе со своим мучителем и навсегда не останется там одна, в холоде и лютой боли, которая не прекращается ни на миг.       …Пробуждение вышло болезненным.       Девушку стошнило прямо в спальне, благо хоть она успела поднять голову с подушки, и рвало её уже на пол. Несколько минут её организм продолжал извергать из себя остатки кошмара вместе с остатками вчерашней пищи и желчью. Затем, после безуспешных попыток вновь опустошить организм, Габриэль брезгливо поморщилась и, достав волшебную палочку, лежащую на тумбочке, заставила следы рвоты исчезнуть. Запахи, к сожалению, так устранить не получилось. Поэтому она быстро побежала к окну и открыла его нараспашку, несмотря на снегопад. Пока снежинки медленно кружились, падая на подоконник, девушка приложила лбом к прохладному окну и стала медленно дышать, прогоняя остатки сна, который преследовал её последние пять лет. И ничего не помогало — ни медитации, ни психотерапия, ничего. Она пробовала разные способы — от магических до маггловских, пыталась перенимать опыт у студентов из других стран. Но ничего не помогало. В её психике был раскол — и с каждым годом он увеличивался. Габриэль боялась только одного: однажды он станет слишком большим, и ей придётся погрузиться в чертоги своего разума, доломать себя окончательно, чтобы хотя бы дать себе шанс на нормальную жизнь.       — Десять… девять…       Она медленно считала, открыв глаза, которые этим ранним снежным утром, на свету солнца, казались лазурными. Ей нужна была минута. Всего минута, чтобы прийти сюда. Обычно кошмары беспокоили её один или два раза в неделю. Однако в этом месяце она практически каждый раз просыпалась потная и оглушённая собственным криком. Видимо, это из-за того, что она скоро вновь поедет в Лондон. Ей было страшно туда ехать. Не потому, что она боялась остатков тёмных сил, которые затаились где-то по углам и выжидали удобного момента, а потому, что она боялась, что собственный разум загонит её в ловушку. Ей нужно было продержаться три дня. Всего три дня.       И она вновь будет здесь, на территории, которая хотя бы едва, но дарит чувство безопасности.       Прошла не минута, а целых десять, когда девушка оторвалась от окна. Запах выветрился, но Габриэль не стала закрывать окно — ей нравился пронизывающий холод, который забирался к ней под рёбра и проникал глубоко внутрь, под самое сердце. Она зашла в ванную и провела там целый час. Маленькие феи поочерёдно добавляли в ванну расслабляющие ароматические масла и цветную пену. Девушка понимала, что до выпуска осталось всего полгода, и она безумно будет скучать по феям в её личной ванной. Их было всего четыре — и каждая с разным характером. Но девушка сумела подобрать ключ даже к самой брюзжащей из них, и все старосты удивлялись, когда Рокси летела, держа в руках стопку пушистых полотенец для любимой Делакур. Правда, при этом она шипела и ворчала на других студентов, но уж этому-то никто и не удивлялся.       Тело она смогла успокоить. Ноги наконец отдохнули от судорог, которые пронзали её каждый раз, когда ей снился кошмар. Наверное, она изгибалась так, что ноги затекали. Неважно, что это за херня, она уже привыкла к ним. Так что массажи ног стали её ежевечерним и утренним ритуалом. Разум она успокоить не могла — мысли продолжали витать в её белокурой головке, как бы она ни пыталась раз за разом их выкинуть. Когда вода остыла, Рокси предложила нагреть её, но Габриэль, подумав, отказалась. Она вышла из воды, насухо вытерлась полотенцем и, обнажённая, пошла в спальню. Подойдя к зеркалу, она медленно начала водить пальцем по своему телу. Шрам на горле был практически незаметен, не очень глубокий, к тому же чары, которые были на лице, частично захватывали и шею.       Затем она спустилась ниже — на левом плече было десять (это точная цифра, она могла бы рассказать о каждом) небольших шрамов. Они практически не причиняли ей боли. Чуть ниже левой груди находился едва ли не самый глубокий шрам, иногда он даже ныл. Но она использовала экстракт растопырника — именно экстракт, концентрированный. Потому что настойка была гораздо слабее и действовала меньше. Этот совет дала ей Джинни Уизли, когда однажды увидела ноющий шрам на ноге, не менее болезненный. Каждое касание к шраму было сродни зависимости — ты видишь, что это причиняет тебе боль, ты всё осознаёшь, но остановиться не можешь. И продолжаешь касаться их, несмотря на тёмные воспоминания.       Очнувшись, словно ото сна, Габриэль отошла от зеркала. Она быстро надела светло-розовое кружевное бельё — подарок Флёр на прошлый день рождения, и решила подыскать себе одежду. Нужно было подготовить несколько комплектов: на сегодняшний вечер, на завтра и праздничный — на Рождество.       Девушка пристально начала осматривать каждую вещь в шкафу и на сегодня решила выбрать тёмно-синий костюм с белыми линиями по контуру и золотыми пуговицами. Потом, подумав, надела и тёплые колготы. В Лондоне гораздо холоднее, чем здесь. По крайней мере, ей так казалось. На завтрашний день она выбрала розовую кофту, сшитую из тончайшего шёлка, с открытой спиной и бусинами, струящимися по спине. А вот праздничное платье было давно готово. Она ещё летом заказала у одной из лучших швей Франции это новогоднее платье. Оно было длинным, в пол, обтягивало её, словно вторую кожу. Одна часть — из синего редкого шёлка с маленькими звёздами, которые игриво сияли при свете ламп; вторая часть сделана, словно лепестки распускающегося цветка. И, естественно, тоже сияла. От середины левого бедра (там, где заканчивался её шрам) был вырез до самого пола. Девушка ещё раз восхищённо выдохнула и аккуратным движением палочки собрала вещи. Больше ей нечего было брать с собой.       Подарки на Рождество она уже несколько лет не дарила и всегда отказывалась, когда пытались подарить их ей. Флер всё ещё пыталась всучить их ей, даже через племянников, но она устраивала строгий отбор. Рисунки, нарисованные Викторией и раскрашенные Доминикой, — обязательно принимала, остальные же вещи — нет. Она надеялась, что сестра наконец смирилась и в этом году обойдётся без скандала. Мать и отец тоже пытались пробить её оборону, но быстро сдались, увидев решимость и гнев юной леди, которая с пылом доказала им собственную точку зрения.       Около часа у неё ушло на то, чтобы попрощаться с подругой. Анаис пришлось уехать к родным. В противном случае её отец бы явился в Шармбатон и устроил сцену. Габриэль уговаривала подругу поехать с ней, но та была непреклонна и заверила, что сама справится. С тяжёлым сердцем ей пришлось отпустить Анаис и собираться в путь.       Благодаря тому, что преподавательница этикета вырастила целое поколение Делакур и всегда шла им на уступки, Габриэль могла воспользоваться её камином, а не лететь сначала каретой до Парижа, а затем самой аппарировать в «Ракушку». Хоть она уже и совершеннолетняя, аппарация не была её любимым занятием. Поцеловав старенькую преподавательницу в обе щеки элегантными движениями, девушка зашла в камин.       Буквально через мгновения она уже приземлилась в камине коттеджа сестры. Выйдя из него, она недовольно осмотрелась и вытерла остатки золы с кофты. В доме стояла тишина, и она уже думала, что никого нет, как вдруг, подняв голову, наткнулась на тёмно-синие глаза.       Джордж Уизли.       Он стоял прямо перед ней: лицо сильно осунулось, возле рта появились морщинки, в глазах — удивление. И, конечно, рыжая шевелюра растрёпана. Впрочем, Габриэль заметила, что Джордж теперь одевается гораздо лучше, хотя и видно, что вещи не первой свежести. То, что он держал напоготове волшебную палочку, она и вовсе решила не упоминать.       — Добрый день, мистер Уизли. Заберёте сумки или прикажете так и стоять тут?       Она выгнула бровь и заметила, как мужчина стушевался, но молча кивнул ей.       — Добро пожаловать в Лондон, мадемуазель Делакур.       POV ДЖОРДЖ УИЗЛИ       — Ты уверен, что мы точно можем принять его идею в разработку?       Молодая ведьмочка строго смотрела на своего босса, скрестив руки на груди. В последние пять лет она делала львиную долю для этого места, поэтому ей было свойственно переживать обо всех решениях, касающихся магазинчика. Джордж покачал головой.       — Он — один из лучших учеников Хогвартса. Я охотился за ним несколько месяцев. Его изобретательский ум, талант. Ему не хватает лишь финансирования. И мы можем ему предоставить это. К тому же патент на его изделия будет у нас. Проведи с ним тестовый запуск. Если всё получится — и продажи вырастут, тогда оставим его у себя. Я поговорю с Гермионой, и она поможет нам составить договор. Так, чтобы у него не было ни малейшего шанса нас подставить. Не переживай, Верити. Мы оцениваем риски и осознанно идём на них.       Девушка слегка дёрнула головой, недовольно поджав пухлые губы. Но решила не спорить — и ушла из кабинета своего начальника. Джордж тем временем закрыл кабинет изнутри. Одёрнув занавеску на несущей стене, выкрашенной в антрацитовый цвет, он наконец достал портрет молодого парня, который выглядел в точности как он. Только младше на пять лет и без раны, которая оставила его с одним ухом.       — Ты всё слышал?       Картина неожиданно начала двигаться, и молодой человек на портрете радостно улыбнулся. Джордж же при виде этого зрелища, как обычно, испытал трепет и дикую тоску.       — Всё слышал. Но зачем ты меня вытащил?       — Посоветоваться хотел. Это же у тебя была деловая жила, а не у меня. Я обычно изобретал.       Фред Уизли, изображённый на картине, скрестил руки и язвительно заметил:       — Что-то я не вижу, чтобы ты сейчас что-то изобретал. Или вчера. Или год назад, или два, или…       — ХВАТИТ! Я понял. Просто хотел спросить, что ты думаешь об этом?       — Ты же понимаешь, что это не я? В картине заключена малая частица души — достаточная, чтобы помнить все матчи, проведённые в Хогвартсе, и знать, как посылать тебя на…       Джордж громко фыркнул, и остаток фразы утонул. Фред благоразумно решил не продолжать сыпать оскорблениями.       — НО. Недостаточная, чтобы это был твой брат. Джордж, раньше ты доставал меня раз в месяц, так что случилось сейчас? Кошмары? Или Ли Джордан снова надрал тебе зад?       Уизли усмехнулся и с тоской взглянул на брата. Как бы ему хотелось сейчас вырвать его из картины, заставить вернуться из другого мира, быть рядом с ним, проживать свою жизнь, вечно подшучивать над всеми и снова стать с братом одной частью. Но это было невозможно.       — Мне не снятся кошмары. Мне вообще ничего не снится, — пустым голосом ответил Джордж.       Если бы он видел брата хотя бы во сне, он бы не разговаривал с картиной сейчас, как какой-то идиот. Он бы не искал его во всех прохожих. И каждый раз, когда видел любого из своих братьев, у него бы не замирало на секунду сердце. Предательская надежда жила в нём до сих пор, спустя пять лет. Он не смог отпустить его. И никогда не сможет.       С какой-то долей надрыва и злости Джордж накинул ткань на картину. Глаза налились кровью, и ему резко захотелось разрушить здесь всё. Но, швырнув стул, он понял, что не может. Он не может разрушать единственное место, в котором ещё оставалась душа его брата. И тут же аппарировал в «Дырявый котёл».       Поздоровавшись с завсегдатаями заведения, он уже заказал себе три порции огневиски, как вдруг в баре явился Патронус его брата — молодая антилопа с длинными рогами, и передала ему сообщение:       — Ты же помнишь, о чём тебя просила Флёр? Мы отправляемся в два, так что к часу ждём тебя, хорошо? Если ты всё-таки передумал, дай знать. И не напивайся.       Антилопа исчезла, а Джордж разбил стакан о барную стойку. Теперь ему пришлось заплатить тройную цену за огневиски, которое он ещё даже не попробовал.       Как он мог забыть? В который раз его прошлое грубо тянуло его за руку, а он и не сопротивлялся, пока настоящее тихо проплывало мимо. У Джорджа и Билла был период, когда они не общались практически год. Это было в день рождения Виктории. Тогда брат надеялся на него, ожидая его с врачом в комнате дома, где Флёр изо всех сил держалась, хотя Виктория уже была на подходе. Джордж напился и уснул пьяным в какой-то подворотне. Он хотел лишь глотнуть и мчаться дальше, но то ли пойло оказалось некачественным, то ли его намеренно напоили — это было не важно. Важно, что побледневшему Биллу спешно пришлось аппарировать в Малфой-мэнор. Когда прибыли Билл, Малфой и лучший целитель Лондона — старик Брукхвэст, Флёр кричала от боли и уже бредила.       Он подвёл тогда не только своего брата и его жену. Он подвёл малышку, которая ещё даже не видела белого света. Которая ещё не назвала Билла папой, а Флёр — мамой. Джордж никогда этого не забудет.       И ситуация вновь чуть не повторилась. Парень хотел взять с собой рождественские подарки, которые он поручил Верити выбрать, но решил, что ещё рано: в конце концов, детям нужно устроить чудо. Они с Фредом в детстве мечтали поймать Санта-Клауса. Пусть это и была глупая маггловская традиция, но их родители превратили их детство в волшебство благодаря этому. В то Рождество, когда им исполнилось по пять, Фред и Джордж залезли в шкаф, чтобы поймать Санту, и оба получили по лбу, когда открылась дверь. Тогда Джордж чуть не сжёг полдома, а Фред ещё год ныл — пока его собственные способности не проявились, — что он тоже хочет в Хогвартс.       Джордж нервно выдохнул, пригладил волосы, вышел на улицу и оттуда аппарировал прямо в коттедж к брату. И прибыл вовремя: Флёр уже нервничала, попутно давая Луи последнюю порцию на сегодня. Глаза девушки загорелись теплотой, когда она увидела Джорджа. Несмотря ни на что, она в него верила.       — Билл, собирайся быстрее! Уже даже Джордж прибыл.       Когда Флёр начинала нервничать, в её речи всё ещё проскальзывал французский акцент, и не сказать, чтобы Джорджу это нравилось. Когда она начинала так говорить, на него накатывали воспоминания, как они с Фредом и Джинни пытались проучить «эту Флегму».       — И тебе добрый вечер. Я не всегда опаздываю, вообще-то.       Тут вышел Билл из другой спальни и усмехнулся, застёгивая золотые запонки — благодарность одного из гоблинов.       — Если бы я не послал Патронуса, ты бы вообще не прибыл.       — Советую тебе закрыть рот, иначе получишь в подарок вкусную конфетку.       Зловеще улыбнулся Джордж, а его брата мгновенно перекосило. Ещё не забыл Блевальный батончик, который он получил в подарок на свой день рождения. Да и вряд ли когда-то забудет: как раз в его партии получилась какая-то ошибка, и Биллу пришлось ещё две недели лежать в Мунго. Когда Молли увидела на часах Билла «смертельная опасность», едва не поседела. А вот близнецы потом долго сидеть не могли. Да и стоять тоже — летели в них все предметы, которые только были в доме. И убирать осколки тоже пришлось им под дикий хохот Джинни, которую, благодаря ему же, и отправили на помощь «улучшать благосостояние дома».       Джордж спокойно наблюдал за тем, как нежно Флёр целует Луи в лоб и кладёт его в колыбельку. Единственное, что могло успокоить его дикий нрав, — это еда. Поэтому девушка решила покормить его прямо перед выходом, чтобы всё остальное время, когда Луи начнёт капризничать, было уже на совести его дядюшки.       — Ты серьёзно пойдёшь в чёрном на бал?       Флёр оглядела себя и растерянно улыбнулась: на ней было длинное чёрное бархатное платье. Простое, без всяких излишеств. К нему единственное украшение, которое она подобрала, — это нитка жемчуга, обвивавшая её длинную и стройную шею.       — Мы не на бал идём, я уже тебе говорила. Мы отдадим честь павшим.       Билл, в чёрной рубашке, согласно кивнул и пристально посмотрел на брата. Однако он не уловил никаких видимых признаков алкогольного опьянения и решил не доставать того бессмысленными сомнениями.       — Нам пора. Виктория и Доминика заснули, но уже давно. Так что скоро будь готов развлекать принцесс. А Луи… Ну, у тебя есть часов пять передышки. Если что-то случится…       — Да-да, мамочка и папочка, помню. У Виктории аллергия на тыкву, у Доминики — на белый шоколад. Если что-то пойдёт не так, тут же аппарирую в Мунго, потом к вам. Вроде бы взрослый мальчик.       Старший брат гневно уставился на младшего и произнёс, едва сдерживая злость:       — Это мои дети.       Джордж пристально посмотрел на него, прикрыл глаза и на выдохе ответил:       — Ты всё ещё мне не доверяешь.       Это было не упрёком. Это было обычным и логичным фактом, как и то, что волосы у Уизли — рыжие. Но иногда факты ранят, даже если произносятся чуть ласковее, чем должны были. Билл подошёл к брату, положил руку ему на плечо и так же тихо сказал:       — Ты мой брат. Но даже тебе теперь нужно завоевать моё доверие. Я люблю тебя как брата. Но пока у тебя у самого не появится ребёнок, ты не познаешь, что это такое — защищать ребёнка любой ценой. Однажды ты меня поймёшь. Теперь нам точно пора.       Билл смутился, взял Флёр за локоть и нежно посмотрел на неё. Они вместе уже столько лет, а страсть и нежность между ними всё ещё не утихали. В полном доме детей Билл никогда не забывал проявлять заботу по отношению к жене: лёгкий поцелуй в висок, книги на французском, мелкие подарки. Он всегда помогал ей с уборкой и с детьми. Кажется, у них всё-таки получилось построить что-то своё, без оглядки на все стереотипы и на тех людей, которые ненавидели этот союз. Союз, который начался словами: отныне и навсегда, и закончится лишь ними.       Джордж отогнал мрачные мысли и пошёл в гостинную. Он решил не пугать детей своим присутствием, а лучше дождаться их пробуждения. От скуки он решил почитать «Ежедневный пророк», и с каждым прочитанным словом он понимал, что ничего не изменилось. Как раз тогда, когда он дочитывал статью про «РАЗНЫЕ ВОЛОСЫ У ДЕТЕЙ В СЕМЬЕ ГАРРИ ПОТТЕРА! ПРАВДА ИЛИ ВЫМЫСЕЛ? СТО ФАКТОВ!» с громким фырканьем, вдруг раздался шум. Парень вскочил на ноги, неосознанно вытащил свою волшебную палочку и стал ждать.       Однако из камина появился не Пожиратель Смерти. Не Гринч, который хочет украсть Рождество. И даже не Санта-Клаус.       Это была Габриэль Делакур собственной персоной.       На секунду Джордж забыл, как дышать. Он сначала не мог глазам своим поверить, что эта изысканная леди, уже девушка — и есть младшая сестрёнка Флёр. Она стояла, пронизывая его взглядом. А он не мог, как дурак, и слова вымолвить. Она стояла перед ним, словно нимфа — хрупкая, едва прозрачная, её волосы светились золотом, а талия была такая тонкая, что, казалось, на неё и дышать боязно. Кажется, до этого дня Джордж не видел людей идеальнее.       — Добрый день, мистер Уизли. Заберёте сумки или прикажете так и стоять тут?       Когда она заговорила, Джорджу впору было себя ударить. Видимо, с возрастом у Габриэль ещё сильнее пробудились гены вейлы, и сейчас он просто им поддался. Нужно было срочно с этим что-то делать, но и прослыть невежей он тоже не хотел, поэтому негромко и уверенно произнёс:       — Добро пожаловать в Лондон, мадемуазель Делакур.