Цветы вишни на сливовых ветвях

Сэчэри рос в небольшом странствующем клане шаманов из далеких северных земель. Так как он прослыл самым слабым ребенком по сравнению со своими братьями и сестрами, Старейшины решили отправить его в длительное путешествие, дабы тот набрался ума да опыта. Киллах умолял, падал на колени и бился головой об пол, чтобы клан отказался от такого решения, но Старейшины оказались непреклонны в своем вердикте. На сборы дали три дня. Юноша собрал все свои скромные пожитки в крохотную походную сумку, тепло оделся, чтобы преодолеть зимние снежные бури, взял немного еды и, наконец, пришло время прощаться. На проводы пришли только несколько ребят, не сумевших сдержать слезы; они все утирали красные от мороза и всхлипов носы, поочередно обнимали и целовали своего друга, не желая отпускать его в столь опасное странствие. Сэчэри тоже не смог хранить в себе эмоции. Разревевшись во весь голос, шестнадцатилетний юноша крепко прижимался к каждому, напоминая о том, насколько сильно он их любит и ценит, а те, в ответ, утешали его как могли, но вскоре голос одного из Старейшин приказал отпустить друга и поскорее вытурить из крохотной юртовой деревни. – Обязательно возвращайся как можно скорее! Мы будем ждать тебя! Киллах всхлипнул в последний раз. – Я обещаю, что найду вас, где бы вы ни были и вернусь очень сильным! – Держи. – самая младшая сестра протянула ему две красные бусины для кос и четыре ленты фиолетового и голубого цвета. – Это тебе напоминание о нас. До встречи, братец Сэчэри! В тот день Киллах покинул свою семью, неустанно коря себя за слабость и теша внутри обиду на Старейшин за столь жестокое решение – прогнать его прочь. Он шел по заснеженным землям, ориентировался на вкопанные в сугробы деревянные указатели, добирался без сил до крохотных поселков, где добрые люди оставляли его на ночлег и хорошо кормили, сокрушаясь над его рассказом. Сэчэри демонстрировал им безобидные заклинания, принося таким образом хозяевам радость и восторг, сердечно благодарил за гостеприимство и вновь отправлялся в путь. Шли месяцы бесцельного странствия. Киллах уже бродил по землям Сарканте, не нуждаясь ни в чьей помощи. Он сам охотился, разделывал и готовил дичь, строил временные жилища из подручных материалов, тренировался в использовании заклинаний и даже научился создавать свои, проверяя их эффективность на городских, спесивых, богатеньких персонах, смеющихся над его выделяющимся среди людской массы внешним видом. Нет, он не применял на них опасную магию, лишь временные безвредные изменения постигали обидчиков, вроде замены внешности или искажения голоса, отчего юноши совсем слетали с катушек от страха, носились по местным лекарям, тратя баснословные суммы, чтобы вернуть свой прежний облик, а в какой-то день просыпались и видели в зеркале свое обычное лицо, падая на пол от облегчения. Сэчэри втихаря хихикал, наблюдая как высокий стройный юноша, резко покрывшийся старческими морщинами, закрывает себя руками и орет во все горло. Это было его маленьким удовлетворением – показывать нахалам последствия их противных поступков, но вскоре по городу, как в огромной грибнице, начали произрастать слухи о вредящем горожанам колдуне, поэтому Киллаху пришлось поспешно скрыться и продолжить свое путешествие по землям Сарканте. Знойное лето изматывало, вытягивало из организма влагу и силу. Приходилось тратить больше времени на поиск пресной воды, находясь вдали от города, и отыскивать тенистые места, где можно было прилечь и обмахнуться огромным лопуховым листом. Сэчэри тяжело переносил жару. Ему по душе были укутанные снегом земли, где теплый пар изо рта образовывал в воздухе облако, а под ногами ярко блестели снежинки, будто небо рухнуло на землю и звезды можно было зачерпывать руками. Хотелось вернуться домой. Свернуться калачиком на меховой лежанке, чтобы рядом, как в детстве, сидела мама и нежным голосом шептала на ухо древние легенды, мягко убаюкивающие непоседливых братьев и сестер. Она даже не пришла его проводить… просто знала, что не сможет сдержать слез, не сможет отпустить своего ребенка, а он так ждал ее, надеялся увидеть и попрощаться. В моменты, когда воспоминания яростно атаковывали разум Киллаха, он крутил в руках блестящие на солнце красные бусы и осторожно гладил ленты. Это была его успокаивающая церемония. Он искренне верил, что вскоре станет достаточно силен, чтобы вернуться домой. Именно в один из таких дней над его головой, в тени раскидистого дерева, выросла высокая фигура худого мужчины, длинные волнистые волосы коего светились на солнечных лучах ярко-золотым цветом, а глаза, напоенные зеленью природы, изумрудно поблескивали, с интересом рассматривая юного шамана. Его тонкие губы расплылись в блаженной улыбке, он сел рядом с настороженным Сэчэри, а хрупкие пальцы достали из-за пазухи флейту, и через несколько мгновений по округе разлилась звонкая трель легкой мелодии. Она кружилась вместе с тихим ветром, танцевала с падающими листьями, поднимая Киллаху упадническое настроение. Мужчина прикрыл светлыми ресницами веки, поддаваясь музыкальной неге, а вокруг него заплясали белые бабочки, завораживающе порхая маленькими крылышками и вальсируя под плывущую мелодию, постепенно стихающую на одной ноте. Сэчэри подумал что бредит. Обычный человек не может быть таким утонченным, божественно изящным и обладать столь ослепительной красотой. В музыке явно было что-то волшебное: печальные воспоминания закрылись в своих темных лачугах, разум прояснился и энергия бурным потоком понеслась по жилам. Киллах нарисовал на земле несколько символов, и они тот час превратились из крошечных искр в яркий блестящий салют. Мужчина радостно приподнял уголки губ и проникновенным голосом сказал: – Улыбка идет тебе больше. Сэчэри, пораженный неожиданным путником, поинтересовался: – Кто вы? – Мое имя Исайя Ванцетти. Я был священником в одной деревне, но из-за своей оплошности теперь просто обычный странник. – Вы же тоже можете использовать энергию? Возьмите меня в ученики! Мужчина горько вздохнул и покачал головой, поведав о том, что выгнали его из храма как раз по причине того, что он принялся учить и тренировать деревенского мальчонку, не получив разрешения жреца. – Я очень привязался к тому мальчишке и хотел бы для начала найти пристанище, где смогу делиться своими знаниями с желающими. Киллах взмолился, изо всех сил упрашивал Ванцетти взять его, поделился своим прошлым, приказом Старейшин, рассказал о своем путешествии, пока что мало чем научившим его, и тот не смог отказать, смотря на то, с какой безысходностью столкнулся юноша. Новоиспеченный ученик моментально просветлел и обрадованно захлопал в ладоши, после чего побежал собирать раскиданные неподалеку вещи, чтобы в сию секунду отправиться в путь вместе с учителем. Так они нашли друг друга, кочевали от места к месту, держа путь на большой монастырь, где обучение приветствовалось и даже поощрялось. Исайя каждый день заставлял Сэчэри усердно тренироваться, медитировать, рассказывал и показывал ему новые заклинания, приучал к усердию и спокойствию, но последнее ученик предпочитал игнорировать. Характер Киллаха не поддавался пути умеренности: юноша до дрожи любил шалости и неглижировал постоянными поучениями Ванцетти, но учитель всегда был добр, никогда не повышал голос, стараясь убедить о важности своих слов флегматичным тоном. Сэчэри хоть и ценил его, но относился как к должному: препирался, не обращал на нравоучения внимания, в конце концов считая Исайю занудным и чрезмерно терпеливым. Несмотря на трудный нрав, учитель относился к ученику с пониманием, старался найти к нему свой подход, часто беседовал с ним на душевные темы, а тот в середине разговора всегда засыпал. – Ученик мой, мне бы хотелось поделиться с тобой кое-чем… – Ванцетти зажег лампу, сидя на полу в номере гостиницы, а напротив развалился заинтересованный Киллах. – Я давно мечтаю о том, чтобы открыть свою школу духовной энергии, учить детей магии, смотреть как они совершенствуются. Это дорогого стоит. Наблюдать за ростом и развитием детей – совершенное чудо, а быть учителем – искусство, сродни тому что стать скульптором или живописцем. Твоей рукой могут создаваться исключительные шедевры, но это не значит что другие работы плохи. Нет, вовсе нет! Я считаю, что не бывает дурных произведений, в каждом можно найти что-то свое, прекрасное, отличающееся от других. И это очаровывает. Сэчэри пропустил половину мимо ушей. – У Вас все получится, конечно… – он пытался подобрать слова поддержки, мявшись на каждом слове. – но если Вы будете менее нудным! Исайя тяжко вздохнул, испустив тихий смешок. – Ложись спать. Завтра мы, наконец, доберёмся до монастыря. На следующий день учитель и ученик ступили на мраморный порог белого монастыря, где их радушно приняли, выделили кельи, объяснили распорядок дня и обязанности, отчего у Киллаха голова пошла кругом. Выслушав все от настоятеля, Сэчэри хотел сбежать, но пути назад не было, поэтому пришлось соблюдать строгий устав, молиться, трудиться на благо монастыря и сидеть на уроках у Ванцетти, чьи речи после тяжелой работы только раздражали неспокойный характер ученика. Жизнь превратилась в день сурка. Время шло, и Киллаху исполнилось девятнадцать лет, но он также оставался единственным учеником Исайи. Ничего не менялось, начиная от времяпровождения до дерзкого характера Сэчэри, несмотря на все усилия учителя скрасить однотипные будни и поставить парня на путь духовности. У Ванцетти опускались руки, когда он видел, как тучный Киллах плетется с дневной работы на урок, ежится от раздражения при виде учителя, а затем, черкая пятками, ползет на вечерние молитвы и обряды. Он все задавался вопросом: «Что я делаю не так? Он стал сильнее, как и хотел… я дал ему все что мог, относился всегда с добром и пониманием… так почему? Почему он смотрит на меня так злобно?» Завершив все свои дела, Исайя направился в келью Сэчэри, желая узнать, что происходит с его учеником, с лица которого пропала та улыбка и восхищение, сменившись неприязнью и отчуждением. – Ученик мой… – Ванцетти тихо зашел, встав у двери и встревоженно смотря на свернувшегося калачиком Киллаха. – Оставь меня. – отрезал тот, буркнув в праховую подушку. – Я не имею желания слушать твои нотации на ночь. – Я хотел узнать что с тобой. – огорченно прошептал Исайя. – Все в порядке, можешь идти. Я хочу спать. Учитель ушел, пожелав напоследок спокойной ночи, но не получив ответа. На душе лежал камень и больно тянул, заставляя сомневаться в себе и испытывать горькое чувство вины. Сэчэри кусал его словами, пуская яд обиды по мышцам Ванцетти, с каждым днем отдаляясь все сильнее и сильнее, отворачиваясь и закрываясь в своем заснеженном мире, он стал заложником фрустрации, отказываясь от своей же просьбы, покинувшей его рот под зеленой листвой дерева. Он не желал видеть изменения в своих возможностях, предпочитая считать что стоит на месте, однако в тоже время хотел вернуться домой и доказать всем, что вырос и стал сильнее. Боялся, что будет поздно, но так же нуждался в окончании обучения. И так, стоя на развилке двух дорог, не мог определиться, бросив всю свою злость и обиду на учителя, пытавшегося направить его. Если бы он слушал лекции чуть внимательнее, то понял, что большую часть времени Ванцетти старается его поддержать и подбодрить, найти слова, кои могут добраться до его разума и помочь найти решение. Если бы он слушал. Исайя знал, что он скучает по семье, поэтому старался сократить обучение насколько это возможно, но сохранить его эффективность. Исайя знал, что жить во временных жилищах и гостиницах ужасно неудобно, поэтому отдавал свою лежанку или кровать, а сам спал на полу. Исайя знал, что тяжелые работы в монастыре измотают ученика и не оставят сил на тренировки, поэтому попросил выделять ему задания полегче, а сам взваливал на себя тяжкий труд. Исайя знал, что Киллах любит сладкое, поэтому на свои сбережения покупал всякие вкусности и дарил их ему в качестве поощрения за хорошие результаты. Той ночью Ванцетти так и не смог заснуть. Выбравшись на улицу, он, будто бабочка, взлетел на высокий холм, достал флейту и начал играть. Минорная мелодия в лунном свете казалась еще печальнее и, вылетая из резных отверстий инструмента, гуляла рядом и зарывалась в редкую листву умирающего дерева. В низинах ползал туман, скрывая своей дымкой стрекочущих насекомых, чтобы не мешали звенящей элегии рассказать природе о чувствах Исайи, вкладывающему в звучание всю свою душу. Дуновения ветра перебирали золотые локоны волос, гладили учителя по голове и уносились вверх, дабы рассказать небесам об окутавшей холм печали. Звезды, услышав шепот ветра, потускнели и срывались со своих мест, исполосовывая темный холст небосвода блеклыми белыми росчерками, а луна, как единственный слушатель, пыталась согреть Ванцетти своим холодным светом, осторожно опустив на землю марлю серебряного сияния. Если бы все люди в мире научились друг друга слушать и понимать, родилось бы слово «конфликт»? Но темная летняя ночь точно знает, что мелодий, сквозящих болью стало бы меньше. Тогда, возможно, Исайю Ванцетти ждало бы счастливое будущее, где его мечта звездою упала в ладони и согревала каждый день доброе сердце. Учитель вернулся под утро и начал приводить себя в порядок, но след бессонной ночи на лице до конца скрыть так и не получилось. Простояв в тяжелых раздумьях несколько минут, он собрался с силами и решил проведать Сэчэри, но в келье его не оказалось. Последнее время он появлялся как дух и исчезал как призрак, так что Исайя не был удивлен его отсутствием, лишь поджал губы и ушел по своим делам. Они не виделись почти целый день, пока не настал час урока. Ванцетти весь день продумывал что сказать, как завязать диалог и выйти на тропу взаимопонимания, записал на клочок бумаги вопросы какие должен задать и, усевшись на скамью, терпеливо ждал прихода Киллаха. Дверь со скрипом приоткрылась, и в помещение вошел ученик, в прекрасном расположении духа, чем заставил учителя оторопеть от неожиданной дружелюбности. – Приветствую Вас, учитель. – Добрый вечер, Сэчэри. Присаживайся. Я бы хотел поговорить… – Все хорошо, учитель. Вы зря беспокоитесь, давайте начнем занятие. – он широко улыбнулся, подперев подбородок рукой. От сердца отлегло, и Исайя, засветившись искренней улыбкой, огласил: – Сегодня я хочу научить тебя заклинанию под названием: «Три запертых желания». Оно поможет тебе понять как себя, так и других людей. Только смотри внимательно, в нем нельзя ошибиться, иначе это может привести к непоправимым последствиям. Он тушью нарисовал на толстом листе бумаги три жирных точки, а над верхней и под нижними вертикально вытягивались строчки символов. Киллах незаметно повторял рисунок под столом, выцарапывая ногтем на воздухе светящиеся символы. Закончив рисунок заклинания, пока Ванцетти пояснял какие-то детали, он выкрикнул одновременно с монотонной фразой учителя: – Последний штрих! – И в конце нужно добавить кру… Золотой свет влетел прямо в голову Исайи, отчего тот рухнул на колени, схватившись обеими руками за виски, а Сэчэри, в ужасе от сотворенного, судорожно принялся рисовать заклинание отмены предыдущего, применяя его на учителе, надеясь, что это поможет, но Ванцетти не становилось легче, он все также зарывался пальцами в волосы, согнувшись от раздирающей мозг боли. Тело Исайи тряслось как при лихорадке, он еле сдерживался чтобы не издать истошный вопль, из-за чего изо рта вылетали только рваные стоны. Киллах слезно просил прощения, рисуя все те же отменяющие заклинания дрожащими руками, а когда запас энергии подошел к минимуму, упал на пол и боялся притронуться к сгорбившемуся Ванцетти, плотно стискивающему зубы и ронявшему бесконтрольные слезы одну за другой. Боль превратилась в пульсацию, бьющую по всему организму, воздуха не хватало, мир плыл перед глазами, не получалось связать ни слова, сыпались лишь несвязные ошметки слогов, вместо цельного слова, волны жара, как адское пламя окатывали трепыхающееся тело, а Сэчэри, полными страха глазами, смотрел на жуткие конвульсии, не понимая что ему делать. Он просто сидел рядом, поддерживая учителя за плечи и безудержно рыдал от осознания собственной глупости. Исайя шумно выдыхал, будто горел изнутри и хотел изрыгнуть пламя, но получалось только сиплое кряхтение и нечленораздельные гласные звуки. Мучения продолжались пятнадцать минут. Все это время Ванцетти находился в аду, на грани жизни и смерти, из последних сил цепляясь за первую. Его мечта… еще не осуществилась. Еще есть причины оставаться здесь. – Что ты наделал… Фраза пронзила Киллаха насквозь, будто три меча одновременно проткнули его сердце. Он потупил взгляд и не смел шевельнуться, пока Исайя медленно и дергано поднимался, держась за краешек стола и боясь поднять голову. – Учитель… – еле слышно выдавил из себя он. – Наше обучение закончено. Отправляйся домой. Но Ванцетти, покосившись, не смог пройти и метра, свалившись без сознания на каменный пол, словно заводная кукла, сломавшаяся на половине пути. Золотые волосы разметались во все стороны, заметно поблекнув, а кожа побледнела так, что можно было рассмотреть веточки синих вен, вздувшихся от напряжения. Он походил на рухнувшего с небес ангела, оборвавшего свои крылья в полете, а всему виной ученик, которому он доверял больше всех. Тот, для кого он больше всего старался. Этот грех неподъемной горой свалился на плечи Сэчэри. И нет шанса на искупление. Он поднял Исайю на руки и понес в лазарет, где тот пролежал три месяца, то просыпаясь от бреда, то снова впадая в бессознательность. Киллах денно и нощно сидел у койки учителя, сжимая в ладонях его тонкую руку, ни с кем не разговаривал, очень скудно ел и засыпал всего на несколько часов, просыпаясь от кошмаров, где повторялся один и тот же день, когда он всадил нож в спину Ванцетти. Ученик, склонившись над болезненным телом, осипшим голосом повторял извинения как мантру, все где-то в глубине души надеясь, что учитель откроет свои изумрудные глаза, и они заблестят также, как в день их первой встречи. Но этого не происходило. На предплечьях и ногах распускались новые бутоны синяков с фиолетовыми разводами. Это было его ритуалом искупления. Все острые предметы чудесным образом испарились из помещения, когда Киллах в прострации исполосовал себе руки и запачкал все вокруг алыми каплями, приговаривая, что он этого заслуживает. Он без эмоций смотрел, как кровь крупными каплями скатывается по коже, срывается с пальца и разбивается об каменный пол на маленькие брызги, похожие на салют, который он смог создать в их первую встречу. Боль. Он надавил на открытую рану, но душевный вой не прекращался. Это его расплата. Горький нектар вины встал в горле комом. Не проглотить, не выплюнуть. В тишине оглушали крики мыслей, возящихся в голове как миллионы тараканов, шепчущих прямо в уши о том, что он достоин этого, они насмехались над ним и из раза в раз прокручивали одни и те же моменты воспоминаний. Они были правы в укоризне, они были правы в пожеланиях смерти. Сэчэри больше не мог смотреть в зеркало, боясь, что если хоть разок глянет, то сразу же свернет себе шею, а еще, каждый раз ему мерещилось осуждающее лицо Исайи. Он не мог столкнуться с ним взглядом, но изо дня в день ждал, когда учитель проснется. Всматриваясь в его лицо безжизненным взором, Киллах каждый раз размышлял и сравнивал. А что любил учитель? Наверное, свою мечту или играть на флейте. А что он сделал хорошего для учителя хоть раз? Ничего. Был ли он добр к учителю также, как тот? Сэчэри каждый раз пытался вывести Ванцетти на эмоции, упрекая в занудности и излишней добросердечности. Ценил ли он его на самом деле? Конечно же, нет. Чтобы понять, насколько важны вещи или люди достаточно их потерять, а после искать, как слепой котенок и горевать от нехватки. Если же учитель проснется, то что Киллах скажет ему? Начнет в тысячный раз молить о прощении, расскажет о том, насколько сильно он заблуждался, о том, каким был глупым и неблагодарным, о том, что на самом деле считает его своей семьей. Когда он проснется, Сэчэри предложит отправиться в юртовую деревню, где Исайя сможет учить детей магии и по-настоящему стать частью его семьи. Как было бы хорошо, осознай он это раньше. Если бы только он был более чутким. – Я обрел что-то поистине важное на своем пути, но сколь многое я на нем утратил? Вы твердили мне о том, что всякая любовь – это огонь: если относиться к ней с пренебрежением, она оставит страшный ожог,однако если научиться с ней правильно обращаться – она согреет тебя своим теплом и никогда не даст замерзнуть. Она изжарила меня, учитель, а Вас… она испепелила. Потрескавшиеся от сухости бледные губы Ванцетти превратились в тонкую нить. Золотые ресницы слегка задрожали и приоткрылись, отчего внутри у Киллаха все сжалось, скомкалось и загорелось. Исайя открыл глаза, невидящим взглядом смотря сначала в потолок, а после, почуяв чье-то присутствие, повернулся в сторону Сэчэри, пытаясь сфокусировать зрение. – Ты пришел меня разбудить? – прохрипел он. Ученик задрожал и пальцами разбрасывал слезы, все текущие из глаз по прозрачным дорожкам и зависающие на подбородке перед падением. Он не мог вымолвить ни слова. Ком в горле – игольчатая булава, все царапал стенки и не давал словам просочиться. Он хотел крепко сжать руку учителя, но не мог позволить себе прикоснуться к нему. Он хотел возрадоваться его пробуждению, но сердце скребла ужасная горесть, точа об мышцу свои черные когти. – Почему ты плачешь? Я не достоин ни одного твоего слова. Ни взгляда изумрудных глаз, ни капли беспокойства. Я не сделал ничего, чтобы ты так заботился обо мне. Я предал тебя. Уничтожил твое доверие, разрушил твой разум. Причинил тебе ужаснейшую боль, а ты все спрашиваешь, почему, вдруг, я плачу. – Потому что я ужасен, учитель. На его бледном лице вновь залегла тень скорби. – Не говори так. За что ты себя коришь? Но больше Киллах не проронил ни слова. Все, что он так хотел сказать, упокоилось среди кладбища мыслей. В освещенном лишь парой свечей лазарете стояло тяжелое безмолвие, давившее грузом вины и боли, скопившемся в помещении за три месяца, но вскоре Исайя снова тихо заговорил. – Что произошло с твоими руками? Недавно затянувшаяся рана алела на бледной коже, как случайный мазок краски на белом холсте. Рассыпанные в хаотичном порядке синяки напоминали неуклюжие кляксы, оставленные в порывах ненависти, они выставляли напоказ все то изобилие чувств, которое Сэчэри переживал изо дня в день, с каждым разом разрушаясь все больше и больше. – Как Вы себя чувствуете? – он кое-как выдавил из себя вопрос, пряча глаза и руки от внимания Ванцетти. – Хорошо. Только вот я многого не могу вспомнить. Где мы? Киллах, пораженно замерший, словно в замедленном действии ощущал, как внутри рушится башня его хрупкой надежды на то, что все обойдется. Как он может признаться в сотворенном, когда перед ним вновь раскрылись изумрудные глаза учителя? Пересилив себя, Сэчэри вкратце рассказал об их путешествиях, о монастыре и о том, зачем они сюда пришли, а Исайя лишь задумчиво кивал, провалившись в прострацию, когда ученик закончил говорить. – Учитель? – Киллах потянулся к плечу Ванцетти, но тут же, как ошпаренный, отдернул руку. Сухие губы растянулись в неестественной для Исайи ухмылке. Это было первое изменение в нем. Изначально, бóльшую часть времени учитель вел себя как раньше. Он быстро оправился от длительной болезни и вклинился в прежнюю рутину, чем очень обрадовал Сэчэри, но все-же много чего изменилось. Теперь Киллах уделял учителю повышенное внимание: помогал ему с работой, слушал лекции от начала и до конца, выводил его на прогулки и даже сделал новую флейту, местами кривоватую, но запечатавшую в себе частичку израненной души ученика. Ванцетти, пребывая в стабильном состоянии, аккуратно взял ее тонкими пальцами и в последний раз сыграл чудесную нежную мелодию под умершим деревом на вершине холма. В тот момент, когда последняя нота повисла в прохладном воздухе, Сэчэри почему-то пробрал неистовый холод, заползая под теплую накидку и проникая в саму душу. На лице Исайи возникла странная эмоция. – Я придумал кое-что. Киллах напряженно замер. – Что, учитель? – Мне нужно сначала проверить, как это будет работать на самом деле. С того дня Ванцетти начал меняться все сильнее. Он больше не был таким добродетельным как раньше, перестал помогать настоятелям, приходить на вечерние обряды и молитвы, больше не интересовался самочувствием ученика, порой полностью игнорируя его существование, и все чаще покидал монастырь под покровом ночи. А самое главное: он отказался от своей светлой мечты, теша внутри противоположное ей темное желание. Сэчэри замечал резкие перемены в характере учителя, но абстрагировался от них, предпочитая думать, что ему кажется. Что все это – неправда. Исайя жив, а значит все хорошо. Да, у него появились другие предпочтения, но, может, он стал больше времени уделять себе? Киллах решил завязать себе глаза и зашить рот, дабы как можно дольше не принимать действительность. Он не мог осознать того факта, что учитель начал превращаться во что-то ужасное, жестокое и кровожадное по его вине, ведь в голове ученика тот всегда должен был оставаться добрым и отзывчивым, тем Ванцетти, которого он встретил, когда ему было шестнадцать. Но в иллюзиях невозможно жить вечно, и когда-нибудь суровая реальность обязательно смоет жестокими волнами их огромный песочный замок. Так и произошло. В день, когда один из настоятелей монастыря бесследно исчез, а Исайя лучился хорошим настроением, несмотря на суматоху вокруг. Сэчэри медитировал под голым неказистым деревом, смотрящимся крайне печально на фоне зелени вокруг, как вдруг рядом заслышались неторопливые шаги, кои он узнает из тысячи других. Ванцетти, с возбужденным видом встал перед ним, сверкая странной улыбкой на красивом лице. – Киллах. Ученик продрог от его тона и взгляда темных глаз, несмотря на жуткую летнюю жару. – Да, учитель? – Если ты не сочтешь меня занудой и не возражаешь, то я хочу провести небольшой урок, тема которого раскроет секретный способ развития жизненной и духовной энергии. – в его глазах появился безумный блеск. – Я слушаю Вас. – Повторю очевидный для тебя факт: духовная энергия находится в мозге человека, а жизненная в сердце. Секретный способ роста энергий, разработанный лично мной, заключается в том… Улыбка Исайи становилась все шире, вселяя в Сэчэри липкий дискомфорт от этого странного диалога и пробуждая в нем нехорошее предчувствие. – Так вот. Всего-то стоит на регулярной основе поедать мозги и сердца молодых людей, тогда и твоя сила будет расти быстрее, чем от вечных тренировок. Я чувствую, как с каждым откусанным кусочком меня наполняет сила, растекаясь по венам! Это так будоражит! Я попробовал всего лишь пару раз, но уже чувствую колоссальную разницу в своем духовном развитии. Пойдем со мной... я покажу тебе настоящее обучение... Киллаха будто окунули в прорубь, он застыл на месте, не веря своим ушам и рассеянно наблюдая, как его учитель подходит все ближе и тянет к нему бледную руку. В голове стоял оглушительный звон. Надежды на лучшее, как карточный домик рассыпались и истлели, пока пальцы, под ногтями которых запеклась кровь, стремительно приближались к кисти Сэчэри. Он резко вскочил и ударил Ванцетти по руке, отчего по округе разнесся громкий звук шлепка. – Ты сумасшедший… – его голос дрожал как лист. – О чем ты вообще говоришь? Ты стал монстром… лучше бы ты умер тогда! Что-то еле уловимое, такое далекое и призрачное промелькнуло в потухших радужках Исайи, скатившись одинокой слезой по щеке. Киллах тут же остыл, осознав сказанное, а ядовитые иглы вины с новой силой вонзались в сердце. Это он сделал учителя таким. Лучше бы он умер где-то среди снежных земель, так и не добравшись до раскидистого дерева на зеленых равнинах Сарканте. – Нет, стой, подожди! Но Ванцетти молча испарился за холмом, скрывшись среди острых пиков хвойного леса, как отчужденный беспокойный призрак, ищущий упокоения. Придя в себя и заглушив истошный душевный вой, Сэчэри со всех ног бросился за ним, спотыкаясь и падая, поднимаясь и вновь летя без оглядки. Он собирал лицом ветки кустов, паутину с недовольными пауками, лавировал меж стволов и ретиво оглядывал местность, но нигде не было даже намека на присутствие учителя. Ветер гремел в ушах от бега, выдувая кричащие мысли из головы, ноги сами неслись, но вскоре от ботинок натерлись кровоточащие мозоли, а монашеское одеяние превратилось в рваное тряпье. Бесконечный лес придал Киллаху убогий побитый вид, все водя по кругу, следил за его бесплотными попытками найти Исайю и выставлял на пути непроходимые дебри. Но Сэчэри продирался, исцарапывая себе все лицо и руки, он не чувствовал боли, продолжая звать учителя до тех пор, пока не сорвал голос. Впереди показался выход из леса, и Киллах заковылял к нему, окончательно растеряв все силы и веру в то, что найдет Ванцетти. Оставив позади лабиринт из деревьев и кустов, перед взором Сэчэри вновь предстал тот самый холм, на котором он пожелал учителю смерти. Парень рухнул на колени, не веря своим глазам; он все время бегал по кругу, пока не сбил ноги. Отчаяние захлестнуло его с головой, избивая розгами самобичевания. – Я так хочу домой… Он кое-как поднялся и, хромая, поплелся в монастырь, чтобы собрать свои вещи и убежать. Может, когда он вернется к семье то забудет про Исайю? Ему хотелось в это верить. Хотелось все забыть, чтобы не испытывать это раздирающее внутренние органы чувство вины. Хотелось, чтобы все было как раньше. Искать учителя, передвигающегося как гепард невозможно. Наверняка он уже где-то далеко и, скорее всего, не хочет видеть Киллаха, разрушившего его жизнь. И начался год одиноких скитаний, пронизанных больными воспоминаниями. Сэчэри ходил по тем же улицам, где они с Ванцетти гуляли, когда останавливались в гостиницах. Те места еще хранили в себе рассказы учителя об удивительных местах и людях, коих он встречал на своем пути; хранили запах сладкого пирожного, подаренного Исайей за успехи в тренировках. На языке, кажется, даже появился его привкус, но все это иллюзия. Искажение реальности и жалкий эскапизм. Киллах разбивал небольшой лагерь на свежем воздухе, где когда-то сидел вместе с Ванцетти, грея руки у костра и напевая незатейливую мелодию под звуки флейты. Он надеялся, что учитель, движимый волею судьбы, решит проведать их места, вспомнив что-то из прошлого, но он не приходил. Исайи, которого знал Сэчэри, больше нет. Его разум, подверженный коррозии, стер все теплые дни, он полностью уничтожил Ванцетти, но как бы ни старался, не смог разрушить воспоминания о Киллахе. Даже став полуночным духом, учитель узнал бы его из миллионов разных людей. Того большого раскидистого дерева больше не было на прежнем месте, кто-то срубил его и, вероятно, построил жилище, а может еще что-нибудь. Боль вновь связала Сэчэри по рукам и ногам, когда он увидел, что от значимого его сердцу места остался лишь пень, поросший грибами. От Исайи больше ничего не осталось. Лишь яркий образ, залитый летним солнцем, невесомая мелодия флейты и необъятная доброта, которой хватило бы на каждого человека, ходящего по земле. Киллах ненавидел себя. До безумия ненавидел, но не мог покончить с собой, считая, что должен нести эту боль, пока судьба не решит, когда ему стоит отправиться к предкам. Он плелся, еле переставляя ноги, и когда небо затянули серые снежные тучи, Сэчэри понял, что дошел до северных земель. Сердце впервые застучало живее, силы наполнили тело, предвкушая скорую встречу с семьей, и он понесся со всей своей скоростью, мысленно обнимая своих повзрослевших братьев и сестер. Наконец он отпустит Ванцетти и будет рассказывать о нем только самое лучшее, дабы он жил в сердцах других людей как светлый, умный и благодушный человек. Киллах каждый день в пути до юртовой деревни был напоен облегчением, отдыхал как можно меньше и бежал как можно дольше, лишь бы скорее добраться до родных мест. Стопы вязли в мягком, почти пуховом снегу, пар изо рта клубился и рассеивался, устремляясь в серое небо, Сэчэри бежал мимо тех деревень, в коих просил ночлега, стремясь скорее прижаться к матери и поведать о своем путешествии. Внутри все распалилось как в горне, мороз кусался, но Киллах не замечал этого, уже чуя, что дом должен быть близко. Но деревни все еще не было видно. Он сбавил скорость и, в конце концов, остановился посреди снежной пустыни. Впереди чернела деревянная табличка, еле-еле выглядывающая из-под снежных толщ. «Мы ушли в горы. Будем ждать тебя там.» Горный хребет находился относительно недалеко от места, где прежде располагалась юртовая деревня. Для шаманов было нормой кочевать с места на место, в основном для проведения ежегодных обрядов в горах, так что сообщение не стало для Сэчэри чем-то неожиданным. Он с новыми силами, борясь с затягивающим ноги снегом, побежал к подножью гор, недалеко от коего рассыпались, будто пряничные, домики с белыми крышами. Киллах бежал, не жалея себя, оставив в прошлом путешествие по Сарканте, все еще саднящее в сердце, буравил взглядом горы, желая разглядеть издалека переместившуюся юртовую деревню, но видел только белоснежные моря и холодные черные шипы гор. Он добрался до деревеньки, окутанной дымом печей, вылетающим из кирпичных труб и растворяющимся в порывистом ветре, а в крошечных окошках горел свет, расстилаясь на снегу желтоватыми пятнами. Послышался скрип двери, и на улицу вышел высокий бородатый мужчина, подозвав к себе Сэчэри. – Эй, мальчишка! Куда ты идешь? Киллах остановился, озадаченный неожиданным вниманием к себе. – В горы. – Не иди туда, там опасно. Вон, целую деревню шаманов в том году накрыло лавиной, никого не осталось. Хоть как колдуй, а от такого бедствия ничего не поможет. Но Сэчэри больше ничего не слышал. Был ли у душевной боли хоть какой-нибудь предел? Склеенный купол надежды с оглушительным треском разбился, пробив осколками барабанные перепонки. Вдруг стало так пусто и тихо, как на пороге смерти. Момент, перед фатальным падением со скалы, наверное ощущается точно также. Киллах не заметил, как упал в снег и лежал в оцепенении, пока обеспокоенный мужчина не подбежал к нему, чтобы помочь, но первому не требовалось спасение. Весь мир рухнул, жизнь потеряла свой смысл и ценность, обратившись чем-то незначительным, маленьким и ненужным, что можно так легко раздавить, раскромсать на кусочки, а затем похоронить под белыми снежными глыбами. Невыносимо. Абсолютно невыносимое существование. Сэчэри сдался под гнетом своей бесполезности, беспомощности и изрядного скудоумия, уничтожившего единственного оставшегося у него человека и сделавшего из него безумное нечто, слоняющееся по землям Сарканте. Больше никого не осталось. Больше нет дома. Больше нет ни в чем смысла. Живет лишь жгучая боль, заполняет собою все без остатка, выворачивает наизнанку и пожирает целиком, довольно чавкая и причмокивая. Он сжимал в руке красные бусины и ленты, подаренные сестренкой в последнюю их встречу. Горячие слезы безостановочно текли, окропляя сильные руки мужчины, несущего безвольное тело в свой дом, где у входа ждали его жена и маленькие дети. И отчаяние полностью затмило разум. Киллах рыдал, завывая, пытаясь пошевелить отмороженными конечностями, а встревоженная женщина не знала чем ему помочь и просто сидела рядом, грея его руку в своей. Она заметила интересный блеск рядом: это оказались две бусины и четыре ленты для кос. Недолго думая, женщина принесла гребень для волос и принялась расчёсывать Сэчэри, как когда-то делала его мать. Она аккуратно подцепила отросшие на затылке пряди и ловко заплела две косички, скрепив их красными бусинами. – Ну вот, теперь они навсегда рядом с тобой. Губа Киллаха задрожала при прерывистом вдохе, соленые капли слез неприятно затекали в уши, а нутро разрывалось от переполнявшего его страдания. Этот огромнейший шрам не затянется и за всю жизнь, он будет периодически ныть, напоминая о себе. Как научиться жить с такой болью? Как не бояться снова обжечься или ошпарить других? И как вообще жить дальше? Сэчэри прожил неделю в доме счастливой семьи, по мере возможностей помогая им по хозяйству, но лучше ему не становилось. По вечерам они усаживались за большим деревянным столом на кухне, ужинали и Киллах рассказывал о своем долгом странствии по империи, о Ванцетти Исайе, о живописных местах и буднях в белокаменном монастыре. Дети слушали его с горящими глазами, задавали уйму вопросов и загорелись мечтой о путешествии, а женщина смотрела на Сэчэри с сочувствием, прекрасно понимая, что этот путь нанес ему непоправимую травму. – Куда ты теперь направишься, братец Сэчэри? – дети повисли на нем, как на ветке. – В Сан-Хосе, там я еще не был. Мужчина сильной рукой похлопал его по плечу, отчего две тоненькие косички аж подпрыгнули. – Ты сильный малый. Раз судьба решила сделать так, чтобы ты остался жив, значит твое предназначение еще не выполнено. Поэтому проживи эту жизнь за них всех. Удачи, прощай. Женщина обняла его напоследок, подарив связанный ее руками теплый шарф, наказала одеваться теплее и не переоценивать в пути свои возможности. Киллах со всем согласился, пообещал что будет благоразумен и скрылся за деревянной дверью, в последний раз оглядев теплый дом, где уют и комфорт с каждым днем цвели все пышнее. Он был благодарен этим добрым людям за предоставленный кров и заботу, но чувствовал себя еще более опустошенным и подавленным, ведь его дома более не существовало на этом свете. А сердце все еще хранило воспоминания о нем как сокровище, ведь единственное, что осталось от дорогих ему людей было запечатано в чертогах разума и выжжено на подкорке. Снежные земли остались позади, теперь не за чем туда возвращаться. Сэчэри ждала столица, чтобы втянуть его в череду новых событий и поисков следов учителя, которого тот так и не смог отпустить, цепляясь за надежду о его спасении. Стрела, направленная на Ванцетти, потемнела от всплывших в голове воспоминаний. Киллах никак не мог решиться на убийство Исайи, коего так долго искал и ждал, но тот медлить не стал и бросил в голову ученика увесистый камень. Рука дрогнула, стрела угодила прямо в живот учителя, и он с истошным воплем согнулся как в тот день, когда Сэчэри разрушил заклинанием его рассудок. Его вновь накрыла безумная боль. Искры заклинания развеялись темным дымом, Киллах упал на колени, уложив Ванцетти на спину, и ментально перенесся в лазарет монастыря, где целыми днями сидел рядом и надеялся на то, что Исайя скоро выйдет из долгого сна. Изумрудные глаза прояснились, покинув многолетние оковы безумия перед смертью, мрачная меланхолия рвала потрепанную сумасшествием душу, но учитель сдерживался из последних сил чтобы не выплеснуть наружу боль горькими слезами, застлавшими угасшие зеленые радужки глаз. Из уголка рта вытекла тонкая струйка вязкой крови, извивающаяся как ядовитая змея и скрывшаяся под подбородком. – Сэчэри… я не хотел… жить так… – между словами из его горла доносилось нечленораздельное бульканье, выходя из уст новыми алыми дорожками. – но я рад… что умираю… от твоих рук… Киллах схватил холодные пальцы Ванцетти, прижав их к своей груди и прощаясь с самым дорогим, что было у него в этой жизни. Прикрыв глаза, он выдохом постарался испустить боль, пока вокруг клубилась тень из-за гаснущих свечей. Она недвижимо сгущалась рядом, будто тоже провожала Исайю, опустив темную руку на его бледное лицо. Рядом что-то упало. Сэчэри перевел взгляд и ошарашенно замер. На земле лежала подаренная им флейта, выглядевшая точно также, как в день, когда учитель осторожно принял ее и сыграл последнюю нежную мелодию. Даже в плену безумия он бережно хранил ее, помня о своем несмышленом ученике. Таков был Исайя Ванцетти, до самой смерти привязанный к Киллаху, несмотря на то, что тот собственными руками стер его жизнь в порошок, а затем пытался из него построить то, что когда-то было личностью. Он не сможет развеять этот прах. Никогда не сможет выпустить из рук свою больную привязанность, все сильнее закрываясь в коконе своего одиночества.