Цветы вишни на сливовых ветвях

Винсенте обессиленно кашлял, вбирая в легкие столько воздуха, сколько они могли бы в себя уместить, пока Сэчэри, погруженный в свои тяжелые думы, поднял мертвое тело учителя и унес его в глубины грота, похоронив в пещерном мраке. Тишина вокруг казалась столь неестественной, будто тени проникли в уши Элиана, обвили его полностью и изолировали от внешнего мира, не оставив ничего, кроме кромешной тьмы. Он принял сидячее положение, все еще никак не придя в себя, после всего случившегося ранее. Новый опыт устрашал больше, чем фальшивое лицо Изандро Гойи и смертная казнь, ведь если так и пойдёт дальше, то он точно сойдет с ума и предпочтет провалиться под землю прямо сейчас! Еще и красивая одежда, подаренная Ван Шуанси, вся испачкалась и пропиталась зловонием смерти, проникшим в каждый угол этого жуткого места. Раздосадованный Винсенте недовольно цыкал, ожидая возвращения Киллаха, на коего был обижен за оставление в опасности, но и благодарен за спасение. Находясь в противоречивых чувствах, он цыкал все чаще и сильнее, не зная, какое же мнение принять насчет новых товарищей. Из глубин грота, наконец, послышались шаркающие шаги, и измученный Киллах, греющий в руке небольшой шар яркого света духовной энергии, увидел сидящего на скамье Элиана и выдавил из себя несуразную улыбку. Тот без лишних слов открыл свой чемоданчик, достал вату, бинты и мази, чтобы подлатать побитого учителем ученика. Сэчэри сел напротив, поддерживая молчание, и наблюдал за ловкими действиями лекаря, обрабатывающего его нос едко пахнущей жидкостью, после чего сунув в кровоточащую ноздрю вату, как пробку в тонкое горлышко бутылки вина. Затем продезинфицировал ссадину на челюсти, намазал мазью покрасневшую спину и замотал ее бинтами. В глаза бросился заживший шрам на руке, но Винсенте не стал спрашивать о его происхождении, совсем не желая слушать жестокую историю о каком-нибудь бое, даже не подозревая, что то была схватка с самим собой. – Да уж… чудовище этот твой учитель. – не выдержал Элиан, заканчивая с осмотром и лечением. – Не говори так. Чудовище – это я, а таким он стал исключительно по моей вине. – возмутился Киллах и вдруг резко перескочил с темы. – Прости за ту оплеуху, я был на взводе. Давай я нарисую на твоей руке оберегающее заклинание в качестве искренних извинений? Винсенте недоверчиво на него покосился, складывая обратно в свой чемодан пахучие лекарства, но Сэчэри настаивал на своем и даже показал на своем плече такое же заклинание, которое хотел нанести лекарю. На коже шамана был выгравирован белый клевер, с понятными только ему мельтешащими вокруг символами, похожими на жужжащих пчел. – Что-то не особо оно тебе помогло, как я погляжу. – язвительно бросил Элиан, но Киллах пропустил фразу мимо ушей. – Считается, что оно помогает выбраться из опасных ситуаций с наименьшими потерями, ставит на истинный путь, но не может изменить судьбу. Если тебе предписано умереть в том или ином месте, то тут увы, ни одно заклинание не поможет. Недолго думая, Винсенте неохотно согласился, оголив плечо и наблюдая, как на кончике пальца Сэчэри загорелась яркая искра, оставляющая на коже сияющий узор. Завораживающее зрелище приковало к себе взгляд рубиновых глаз, переливаясь в них то оранжевым, то белым светом, и вызывало волны восхищения, вырывающимися изо рта удивленными комментариями. Товарищ старательно выводил лепестки цветка и линии символов, проверяя их по несколько раз, чтобы не ошибиться. В процессе нанесения заклинания, Элиан решил простить Киллаха за оставление в опасности и благосклонно занес его в список приятных людей, в котором числились только родители, брат, Джиневра и Ван Шуанси. Чем же последний заслужил хорошее мнение привередливого Винсенте? Во-первых: у него огромный красивый дом, в коем хочется побывать второй раз, дабы успеть все рассмотреть; во-вторых: в этом же самом доме самая мягкая кровать в мире; в-третьих: он обладает донельзя красивым лицом, за которое можно простить любой проступок! От мыслей о командире и теплой спальне потянуло в сон, но яркая вспышка света быстро его разогнала, извещая о том, что Сэчэри закончил рисунок и применил заклинание, расплывшееся по телу странным ощущением тепла. Все это было в новинку для Элиана, и он не знал как реагировать на все случившееся, поэтому периодически предпочитал думать что сошел с ума и все вокруг – неправда, но реальность не выделяла ему много времени, чтобы окунуться в подобные думы, преподнося на блюдечке новые горячие события. Из темного выхода послышались возгласы близнецов, что привели задумавшегося Винсенте в чувство: – Ребята! С вами все в порядке? – Чиро беспокойно голосил, подбегая к товарищам. – Мы не могли пройти через барьер… Сэчэри неловко почесал затылок. – Простите, я забыл его убрать и вспомнил только сейчас. Поставил на всякий случай, если учитель вдруг решил бы сбежать. – Негодяй ты, Киллах! – выругался Тоно, подбочившись и склонившись лицом к синей макушке. – Заставил нас нервничать, суетиться. С тебя причитается взыскание в размере одного обеда в ресторане для нас с Чиро. – С вас всех я сейчас потребую возмещения за то, что бросили меня! – возмутился Элиан, отпружинив от скамьи. – Я, между прочим, тут больше всех вас пострадал! Товарищи переглянулись и устало рассмеялись.Винсенте вдруг осознал, что все вокруг крайне странно выглядит со стороны: четверо парней стоят в темноте среди месива безжизненных тел, смеются и болтают в своей привычной манере. Это у них всегда так? Видимо, в этом чертовом отряде Алого Журавля все немного с приветом,и Элиан не стал исключением, поэтому ситуация еще больше заставила его усомниться в своей адекватности. Чиро и Тоно расслабленно заверили лекаря, что по приезде в столицу выполнят любую его просьбу, вследствие чего настроение Винсенте значительно улучшилось, а голову наполнили сотни каверзных и полезных заданий для близнецов, отчего тот не мог определиться какое же выбрать. – А что нам делать с телами? – озадаченно спросил Элиан, глядя на уставившихся на него ребят. – Ну, уборка в наши обязанности не входила в этом деле, так что оставим все как есть. В любом случае, не думаю, что жители деревни будут рады, если с утра пораньше обнаружат под окном своего дома смердящую кучу тел, которые когда-то были их соседями или родственниками. Мы предупредим бабулю о том, что угроза устранена, а там уже они будут сами решать что делать с трупами. – Тоно пожал плечами, смотря, как сконфуженный Винсенте оглядывает грот, высматривая в темноте очертания мертвых. – К ним опасно прикасаться. Лучше уж снова возвести этот ваш… барьер, чтобы люди не заходили сюда. Или же завалить чем-нибудь вход. Трупы выделяют кадаверин, путресцин, аммиак, углекислый газ, сероводород и метан. Это опасные газы, они могут вызвать серьезные проблемы со здоровьем, так что нам тут тоже нельзя долго находиться. Помимо этого, в гниющих телах заводятся паразиты, зрелище не лучшее, уж поверьте мне, а так же различные насекомые, которых привлек запах разложения, могут стать переносчиками инфекций и заболеваний. На середине рассказа от Тоно уже и след простыл, поэтому все спешно зашагали за ним, слушая дальнейшие разглагольствования Элиана почему стоит заложить вход в грот. Тяжко вздохнув, Сэчэри стал выводить на камне по бокам светящиеся символы, лишь бы не слушать болтовню товарища, слишком увлекшегося повествованием, несмотря на то, что другие не понимают и половины слов, произнесенных им. Лицо Тоно приобрело оттенок испуганной мыши, и он настоятельно попросил Винсенте прекратить свою лекцию о патологии. Казалось, что он вот-вот испустит дух, если лекарь произнесёт еще хоть что-то, связанное с какой-нибудь болезнью. – Он очень сильно боится заразиться какой-нибудь инфекцией, плохо переносит болезни да и вообще, это у нас запретная тема… – шепнул на ухо Элиану Чиро. – Не знаю, откуда это пошло, но он с детства так реагирует. Лекарь понимающе кивнул, и когда Киллах закончил колдовать над барьером, ребята снова отправились в Валье-де-Соль, чтобы навестить старуху и ее внучку. Согнувшись, старуха сидела на лавочке перед домом, глядя на вернувшихся товарищей полными счастья глазами. Она без конца благодарила их за то, что вернули ребенка домой в целости и сохранности, отдельно выразив признательность Винсенте за мазь и успокаивающий сбор, с коих девочка теперь крепко спит в своей кровати, не мучаясь от кошмаров, а нога болит не так сильно, как раньше. Деревня, наконец, обрела долгожданный покой и свободу от гонений полуночного духа, все оставшиеся в ней жизни спасены смертью учителя, а дело великолепно выполнено, хоть и оставило Элиану неприятный осадок с кучей вопросов, о которых он будет долго размышлять, оставшись в глухом одиночестве, запертом в четырех стенах его нового дома. И упокоятся в ночной тьме души умерших в затхлом гроте от рук невольно ставшего душегубом Исайи Ванцетти, в конце концов, освободившимся от колючей проволоки безумия, терзавшей его разум несколько мучительных лет, а душа его обретет свободу, рассеется призрачным мерцанием по тихим равнинам Сарканте, оставив свою невесомую частичку у трухлявого пня, где когда-то живое тело, в тени зеленой листвы, высвеченное редкими, прорывающимися сквозь ветвяной навес солнечными лучами, играло на флейте, окруженное лавирующими вокруг бабочками и благим, возвышенным, как перед лицом божества, восхищением. Дорога обратно была до изнеможения долгой, нудной и погано-молчаливой, отчего рука сама потянулась к чемоданчику с бесцеремонно украденной из-под носа Ванцетти книжонкой, чуть не убившей Винсенте из-за своей завлекательности. Под потолком ветхой кареты летал эфемерный, светящийся то белым, то желтоватым цветом шарик, наколдованный умелым пальцем Киллаха, тоже заинтересовавшегося краденной литературой. Он все косил глаза на обложку, но в конечном итоге не удержался от вопроса: – Что это у тебя там за книжка этакая? Увлекшись чтением, Элиан забыл прочитать название, так манившее его с полки грота, после чего, без стеснения раскрыл нутро книги, даже не удосужившись узнать ее наружность. – Цветы вишни на сливовых ветвях. Знаешь такую? Сэчэри покачал головой, но его глаза вдруг подернулись завесой флёра, скрывшего собой жадный, почти что животный интерес. Много лет, а может столетий назад, в скромной маленькой деревушке, разбросавшей деревянные домишки где-то в горах, жил один выдающийся юноша, и величали его – Вэй. Там, на высоте, люди предавались развитию своих энергий, постепенно раскрывая занавес своего потенциала, находя баланс между использованием и накоплением, но юноша выделялся из всех них своим неприкрытым светом, лучезарностью доброты и величественной мощью, кою многие десятилетиями пытались достичь, но харчились от безуспешности и зависти, смотря на воссиявшего Вэя в самом расцвете молодости. Его цель, будто древний несокрушимый монумент, возведенный титанами, сама о том не ведая, придавила все приземленные желания деревенских совершенствующихся и представляла собой высшую сердечную мечту о мировом процветании, всеобъемлющем добре и доступных для каждого, плодах знаний, кои он хотел как семена рассыпать в руки нуждающимся, дабы те сами взрастили свой сад. Однако хоть сила и кипела в нем, будто в жерле проснувшегося вулкана, Вэй не хотел большего: этого навязанного родом человеческим могущества, с возложенным на него венцом; раболепного преклонения перед холодными статуями с его суровым лицом, покрытым тенью флегмы и взирающим на коленопреклонённых букашек под своими мраморными ступнями. Нет, совсем нет. Он шел по пути кротости, лишенным тщеславия и азарта, но не был и божественно безупречен: любил наесться так, что бока лопались, да пригубить увеселительных напитков за пустой житейской беседой. В своих путешествиях юноша так узнавал саму жизнь, таящуюся во всех этих кратких моментах, встреченных людях, заполняющую каждый уголок этого пестрящего всяческими своими проявлениями мира. Познание ее Вэй считал развитием, ведь что ты можешь знать о ней, сидя на вершине горы и обозревая весь мир одним взглядом, но так и не спустившись чтобы понять, что видел ее доселе лишь поверхностно, не рассматривая вблизи разбросанные тайны мирского бытия. То ведь окажется, что и не видел ты совсем ничего, так, скудный обрывок, выхваченный из огромного шара, лишь на короткое мгновение века представший перед взором, обманчиво заверяющий в великом осознании. А жизнь кроется в этих самых мелочах, недоступных оцениванию свысока. Ее ощущать нужно в порывах тела, высматривать в каждом закутке, слушать в малюсеньких диалогах и дышать ею полной грудью. Она откроется простодушию, свяжет с тысячами людей, поведет той дорогой, к которой взывает душа, даже если ты и сам не замечаешь ее страсти. И жизнь привела путешествующего Вэя к одной исхудавшей девчушке, нуждавшейся в его помощи. В ее красно-рыжих волосах и притаилось нечто неизведанное, таинственно манящее и чарующее до глубины души, встрепенувшейся лишь от одного взгляда ее дивных янтарных глаз. Это маленькое хрупкое тельце оказалось беззащитным перед мещанином, выкупившем его, будто увлекательную игрушку и использующем для увеселения своей омерзительной натуры, а наигравшись, обесчестит и выбросит на корм своим ненаглядным свиньям. Предпочитая решать конфликты без насилия над слабыми, Вэй посетил дом растолстевшего за счет своего скота мещанина, но тот и не слышал вразумительных речей и просьб юноши, отослав его прочь. Однако Вэй не сдавался и пришел на следующий день, прося о помиловании девчонки еще пуще, чем разозлил округлого мужчину, порозовевшего от чувств как его свиньи. Он приказал своим немногочисленным слугам полить того отходами жизнедеятельности скота и вышвырнуть вон из дома. И так юноша понял, что не каждое зло можно одолеть лишь чистотой своих помыслов, ведь если протянуть палец и указать им в сторону добра, то этот палец сломают, а на тебя выльют ушат отходов, после пинками прогнав прочь. Тогда и настал третий день похода к мещанину, с целью ответа за сломанную фалангу. Вэй не дал ему и секунды, чтобы вновь предаться пламени ярости: по щелчку мужчина обратился в свинью, такую же, как и сотни других на задах его огромного дома. Вполне неплохая участь для того, кто души не чаял в своей животине, но был глуп и не имел сострадания к людям, таким же как он. Юноша выхватил девчонку из тошнотворного бытия, заключив в крепких рыцарских объятиях, разорвал оковы свиноподобного мещанина и выкрал ее, словно обедневший воришка слиток золота. Ее звали Элиса, эту немногословную ярчайшую звезду, затмившую весь небосклон, весь тот необъятный мир, кой не разглядишь и с самой высокой горы, но у этой звезды, в отличие от той, что высверком отпечатана на темном крыле неба с мириадами своих сестер, не имелось за плечами даже крупицы хлеба. Не к кому вернуться, нечего взять с собой. Свободная и отрешенная, тихий костерок на полевом просторе. Она прихватила с собой из прошлого только умение петь и танцевать, окончательно пленив нежным голосом и вскружив голову Вэя выверенными искусными движениями, будто тысячи танцовщиц пожертвовали частичку своего таланта, дабы слепить это бесподобное рыжее творение, пляшущее в лучах яркого света неотразимым пламенем. Никакие ссоры не смели пошатнуть их крепкое понимание, как ветер не сможет сдуть горный массив, они точно знали друг друга всю жизнь, а, может, даже больше. Любовь их походила порой на взрывы звезд во вселенских масштабах, рассыпаясь на миллиарды искорок, горящих отпечатком на небе еще несколько лет, а порой приходилась им тихим журчанием истока, весенним ручьем и заливистым пением соловья. И люди больше тянулись к Вэю, наполненному всеми чувствами мира, вобравшего в себя и горести мирские, и самые высокие дарования жизни, они видели в нем свет веры, добровольно жертвовали частички своих энергий, эмуной взращивали божество, способное одарить благами всех нуждающихся и преобразовать всю землю в Эдем. Юноша с каждым днем становился сильнее, питаясь энергией из сотен обелисков, возведенных его последователями и сладкими плодами любви к Элисе, его долгий рассеянный путь к мечте вскоре стал вырисовываться в ровную брусчатую дорогу, а там, где ступала его нога, вырастали пышные цветы, и трава приобретала изумрудный оттенок, напитываясь силой. Вэй мог искоренять зло в небольших количествах, наполнять все вокруг гармонией и теплом, пока не покинул в компании Элисы родные земли и ступил на территорию выжженного царства, где бушевала в жестоком безумии кровопролитная затяжная война. Ужасный контраст между жизнью и смертью, теснящимися друг с другом, ошеломил повидавшего многое Вэя, он вложил всю свою накопленную животворящую силу, чтобы разом вдохнуть жизнь в пепел, но ни один листик так и не пророс на обугленных ветвях скрючившихся деревьев. Серое, как мокрая тряпка, небо низвергло на головы странников буйные струи ливня, превратившего все вокруг в сплошную, промозглую, грязную долину, где все смешалось между собой: тучи слились с землей, образовав темную стену, огородившую процветание от бедствия. И жизнь, будучи цикличной, вернулась к началу, заставляя вновь начинать с малого. Вэй и Элиса бродили занесенными ветром призраками по редким уцелевшим деревенькам и городам, помогая жителям оправиться от страшного ненастья: взращивали целые сады плодовых деревьев на еще теплящих в себе крупицы плодородия землях; согревали их измученные души чудесным пением, а люди боготворили их, молились и следовали за парой, в обмен наделяя энергией. Царство вдруг начало постепенно подниматься с израненных колен, как в тот же миг Элису сразила тяжелая чума, пожирающая изнутри и все никак не утоляющая свой голод. Вэй, поглощенный водоворотом отчаяния, разыскивал средь всех людей талантливого лекаря, ведь сам не держал под уздцы искусство врачевания. Он сокрушался, винил себя в никчемности, что потратил так много драгоценного времени на познание, но действительно важному так и не научился. Целители только пожимали плечами, за которыми лежали еще кучи больных таким же недугом. И не было лекарства. Ни от пронзающей сердце боли, ни от остервенело вгрызающейся в тело любимой девушки чумы. А она не печалилась, даже наоборот: была так счастлива, что роняла слезы только от переполнявших ее внутренний священный Грааль теплых высших чувств. Элиса и Вэя заставляла не печалиться от ее скорой кончины, ведь она жила! Не существовала, как бесплотный не упокоенный дух, а проживала свою самую лучшую жизнь и уйдет без сожалений, собрав из частичек своей души тот самый прекрасный чудом мир, каким она его запомнила, и каким хотел его видеть возлюбленный. Пусть Элиса и недвижимо лежала на кровати в старом, пошатывающимся от ветра доме, в ее глазах вокруг простиралась зеленеющая долина с далекими зубьями гор, вся устланная пестреющими цветами, манящими своей неотразимостью пляшущих бабочек и трудолюбивых пчел. Смерть настигла ее как раз в один из таких моментов, когда воображение рисовало вместо деревянных стен картинные пейзажи, а Вэй держал в своей сильной руке ее тонкое, почти прозрачное запястье. И она была счастлива, шагая в неизвестность, зовущуюся смертью. Но Вэй, не силящийся смириться с утратой, захватил тусклый огонек крупинки ее души и, вложив все свои накопленные силы, вырастил на мертвой земле цветущее дерево вишни и поклялся, что однажды станет еще сильнее и вернет к жизни свою возлюбленную. Винсенте закрыл книжку когда осознал, что из его глаз катятся слезы. Это было что-то большее, чем впечатление от прочитанного, глубже, чем погружение в этот маленький бумажный мир. Будто блеклое туманное дежавю, раскрывшее свои лепестки после прочтения загадочной литературы, кою Элиан так и не осилил до конца. Соленые прозрачные капли безудержно катились по щекам, но он не мог понять в чем дело. Может все это происходило с ним? Когда-то очень давно, уже успевшее затеряться среди миллионов других воплощений, растворившееся в небытие, пустом и неосознаваемом, в том, что принято считать смертью, в ее бескрайних глубинах, пока душу не выцепит жизнь из этой темной материи и не поставит на новый путь, который зачем-то все проходят снова. Винсенте отложил книжку в чемоданчик, дабы припасти до того времени, когда он решится ее дочитать. Благо товарищи уже все спали, обессилев перед маленькой смертью, зовущуюся сном. Тоно развалился на сиденье, уронив голову на плечо Чиро и раскрыв рот так, что из уголка губ текла густая слюна, образовав на оливковой кофте мокрое пятно. Сэчэри прижался всем телом к углу, облокотившись на запотевшее окно, за которым замелькали хаотичными высверками огни Сан-Хосе, теряющимися на фоне красного зарева рассвета, мазнувшего по заалевшему блестящему от слез лицу Элиана мягким розоватым светом.