Цветы вишни на сливовых ветвях

Карета со спящими пассажирами остановилась у невзрачного здания пустующего штаба. Утро закрадывалось в окна живописных зданий мягким теплым светом, извещая о начале нового дня и выдергивая людей из сна. Сумбурная ночь закончилась и забрала с собой пугающие тени, перебежав на другую сторону земли, чтобы окутать тамошних жителей беспроглядным мраком. Первым пробудился Киллах от кошмара, все еще призраком витающего за спиной, никак не отпуская его сознание в просветлевшую реальность, но вскоре ослабил хватку и истлел как клочок бумаги от схваченных лупой солнечных лучей, превратившихся в огненную точку. Следом за ним пробудились и другие: Чиро и Тоно сразу же шумно поругались из-за пятна слюней, ярко выделяющегося на ткани, первый морщился и брезгливо оттягивал двумя пальцами кофту, а второй закатывал глаза так, что казалось будто они перевернутся во впадинах. Винсенте вздрогнул из-за поднявшегося гомона, выпорхнув из размазанного чуткого сна как огненный мотылек, потухший от столкновения с пробуждением. Близнецы все еще ссорились, но уже не так яро, совмещая свои претензии с ответами на предложения Сэчэри. Тот предложил всем разойтись по домам на отдых, а сам решил остаться, чтобы отчитаться Ван Шуанси. Элиан встрял в разговор, еле оклемавшись: – Вы мне кое-что задолжали. Тоно кивнул: – Твои предложения? – Мне нужно большое зеркало. От потолка до пола. Чиро и Тоно звонко рассмеялись, но согласились выполнить просьбу, отчего Винсенте прямо таки расцвел в предвкушении, пропустив дальнейший диалог между близнецами и Киллахом мимо ушей. Опомнился он только тогда, когда товарищи исчезли из кареты, как пустынные миражи, растворившиеся перед глазами. И вслед за ними Элиан, на ватных ногах, отправился в свой новый дом, чтобы сполна предаться эфемерному царству сновидений. Сон разлетелся словно сотни темных бабочек, всполошенных резким грохотом из ниоткуда разразившимся над ухом, а сердце барабанным маршем отбивало сотню ударов в минуту, норовя пробить грудную клетку и улететь за испуганной грезой. Винсенте подскочил на все такой же незаправленной кровати, округлив глаза от представшей перед ним картины себя самого, смотрящего через невидимую стену ошарашенным взглядом. – Такое тебе нужно? – уставший голос Тоно прозвучал из-за преграды, и Элиан вспомнил, что просил огромное зеркало в качестве возмещения морального ущерба. – Д-да… – Отлично! – воскликнул Чиро, и зеркало перевернулось, открыв взору стоящих за ним близнецов, умело прикручивающих его к стене. – Ты извини, что так внезапно, но командир попросил разбудить тебя и передать приглашение на ужин в одном миленьком ресторанчике в знак поощрения за удачно выполненное дело, да и по пути зеркало подвернулось! Винсенте не хотел знать, откуда они взяли этот огромный элемент интерьера, но приглашение звучало очень даже заманчиво, учитывая, что он нормально не ел целые сутки. Ух и опустошит Элиан сегодня золотой карман Ван Шуанси! Сияющая перспектива не могла не растопить лед в душе, взрастив на его месте пышно цветущее маковое поле алчности, а сокрытый от чужих глаз внутренний бес лекаря сейчас ликовал, получая желаемое раз за разом, клыкасто улыбался белым оскалом и пискляво хихикал над простодушием окружающих. От грома испуга, пронзившего разум и тело, заставившего сновидение собрать свои невидимые чемоданчики и убежать восвояси, не осталось и тени. Винсенте полностью пришел в себя и был готов к новым язвительным комментариям, недовольствам и помешательстве на прошлом командира. – Кто будет присутствовать? – невзначай спросил Элиан, наблюдая как близнецы корпят над зеркалом. – Мы втроем и командир. Сэчэри отказался, оправдавшись плохим самочувствием, Селеста занята, а Мелисса ждёт приглашения на свидание от Чиро! – Тоно растянул имя брата в широкой ухмылке, стойко выдержав злобный взгляд. – Мы спорили, не забывай! Иначе будешь должен мне желание. Не совсем понимая, о чем идет речь, Винсенте поднялся с кровати и ужаснулся от своего внешнего вида. Сумбурная ночь отпечаталась на наряде темными пятнами грязи и длинными полосами пыли, очерчивающими складки ткани. Нет, так точно нельзя появляться в приличном людном месте, но кроме этой одежды Элиан совсем ничего не имел в своем гардеробе, а пустой комод требовал новых вещей, как-то злобно поглядывая на лекаря своими ручками, похожими на недовольную гримасу из-за двух золотых точек над каждой, олицетворяющих много маленьких глазок. Пока близнецы колдовали над зеркалом, Винсенте улизнул в ванную, чтобы недолго понежиться под теплыми струями воды, ласкающими гладкую кожу. Шум капель расслабляюще действовал на Элиана, и его снова потянуло в дрему, но сон пришлось отложить, ведь сближение с командиром и вкусный ужин гораздо дороже призрачных грез. Кое-как придав наряду презентабельный вид, лекарь быстро оделся и предстал перед скучающими в гостиной Чиро и Тоно в свежем привлекательном обличии, заранее оповестив их о своем приближении громким урчанием желудка. – Ты так идти собираешься? – покосился на одежду Винсенте Тоно. Тот гордо кивнул головой, не заметив расплывшегося, темного, кровавого пятна на полах одежд. – Молю, не позорь нас! У тебя что, совсем никаких тряпок нет помимо этих? Элиан покачал головой под сдавленные смешки Чиро. – Да почему ты такой бедовый свалился на головы здоровые наши?! – Тоно закатил глаза, поднимаясь с софы. – Подожди, сейчас принесу тебе чистую одежду. Он с недовольным выражением лениво переступил порог апартаментов и превратился в звук удаляющихся шагов в коридоре, оставив Винсенте и Чиро в неловком молчании. Первым заговорил близнец, принявшись извиняться за излишнюю прямолинейность брата, иглой впившуюся в ранимое сердце лекаря, и непринужденный разговор завязался сам собой, в основном освещая тему любви к Мелиссе, но и затрагивая недавнее дело с полуночным духом. Легкий обмен мнениями впоследствии приобрел форму сплетни, которая принимала все более образную форму и становилась с каждым дополнением интереснее. Элиан узнал много нового из уст Чиро, например, что у Селесты ужасная память, ничто не задерживается в ее голове больше чем на несколько минут, но исключение составляет Ван Шуанси, о коем она помнила абсолютно все; Сэчэри жуткий перфекционист и замечательный повар, хотя не любит готовить; Мелисса обожает делать различные прически Селесте и часто дарит ей великолепные наряды, долго любуясь и вдохновляясь, а командир имеет коллекцию роскошных ханьфу в своем особняке и меняет одежду как перчатки, хоть она преимущественно черного цвета, и никто особо не замечает разницы, кроме влюбленной Фриас. Винсенте успел приревновать и Селесту, и Ван Шуанси, разрываясь между ними как жадный до греха простолюдин перед горой из золота и толпой прекраснейших женщин, не знающий что выбрать. Фриас была для него неприкасаемой богиней красоты, совершенным созданием природы, коим хотелось восторгаться, превозносить и лелеять до скончания веков, запечатлеть во всех видах искусства, пусть ни одно и не смогло бы передать и малости ее обольстительной прелести, а Ван Шуанси желанным объектом интереса, тянущегося за Элианом издревле неразгаданной манящей тайной, к которой так трепетно тянется его душа, чтобы хоть на мгновение коснуться запертого под десятью замками сердца, связанного с нею судьбой. Они оба одинаково очаровывали Винсенте, но относился он к ним по-разному. Таков уж незаурядный характер лекаря. Тоно неожиданно появился в дверях спустя двадцать минут отсутствия и бросил Элиану новый костюм на выход. – Вот и в зеркало новое посмотришься, покрасуешься. Только быстрее переодевайся, командир ждать не любит. Подхватив новое облаченье, Винсенте вихрем унесся в спальню как маленький ребенок, ухвативший дорогой подарок. Одежды Ван Шуанси аккуратной стопкой почивали на краю кровати, ожидая второй тщательной стирки, а Элиан нацепил белую льняную рубаху, поверх нее надел короткий красный пиджак с пестрящими золотыми узорами, изображающими закрученные стебли с листьями, впрыгнул в короткие, до колен, алые штаны с такой же вышивкой и цветом, заправил в них рубашку и закрепил кушаком. Волосы собрал в высокий хвост, завязав его лентой и выпустив на лоб каскадную челку. Из высокого зеркала на Винсенте смотрел высокий стройный парень с порозовевшими от спешки щеками; не тонкими, но и не пухлыми губами; со слегка вздернутым ровным носом. С такой внешностью, казалось, можно покорить миллионы дамских сердец и купаться в любви, однако ему за всю жизнь никто не признавался в чувствах, да и сам он не горел желанием обременять себя свиданиями. Отложив эту мысль подальше, Элиан еще чуть-чуть пофасонил перед самим собой и статной походкой вышел к товарищам, у коих уже глаза на лоб лезли от скуки. Тоно, завидев приодевшегося Винсенте, взлетел с софы, бросил ему несколько коротких комплиментов и, подхватив задумчивого брата под руку, занял место у двери в ожидании. Ван Шуанси в одиночестве восседал за небольшим столиком на террасе, выходящей в дворовой красочный сад, где отцветали пышные бутоны цветов, даже на стадии увядания не растерявшие своей красоты. Гладкие волосы черного прямого силуэта ярко светились в золотых лучах солнца, будто сотканные из небесного шелка нити, на фоне зеленеющей листвы подстриженных кустов и невысоких плодовых деревьев. Нефритовое изваяние, закутанное от любострастных людских глаз в темные шелка, во всей невообразимости человеческой красоты любовалось спокойствием и живописностью ухоженного сада. Даже ветер не смел прикоснуться к умиротворенной фигуре, затаившись среди стеблей увесистых голубых гортензий, перешептываясь с ними о чем-то своем, а те тихонько кивали соцветиями. – Простите за опоздание! – извинился Тоно и сел напротив командира. – Вы как раз вовремя. Скоро подадут трапезу. Элиан молча уселся рядом, смутившись от утонченного вида мужчины. Корыстные побуждения улетучились, теперь же он ощущал себя грешником, попытавшимся вытянуть из божества все его богатства. Былая раскрепощенность тоже покинула его, даже не попрощавшись, обернулась птицей и улетела. Пока все обсуждали завершенное дело, Винсенте, погрязший в своих думах, созерцал дивный сад под звон посуды, тихие пересуды, шипение газов шампанского в стеклянном фужере со столика рядом, где сидела миловидная воркующая парочка, празднующая долгожданную встречу. Жизнь заливала все вокруг сочными красками, кружилась в ярчайшем вальсе и наполняла собою уютный уголок, запахом еды напоминала о том, что все здесь сделаны из плоти, крови и наполнены ею. И на душе вдруг стало так странно: ведь в мире, где существуют угрюмые серые стены тюрем, заковывающих в себе приговоренных к казни заключенных, также есть чудесные уголки, куда смерть заглядывает изредка, украдкой, пока жизнь теряет бдительность, летая с бабочками в саду. Годом ранее Элиан думал, что в мире главенствует страдание, тогда даже желтые обои его дешевой комнатушки казались донельзя тусклыми; лица окружающих понурыми; небо грязно-голубым с рваными, как куски стерильной ваты, облаками. Однако все балансировало друг с другом: боль с радостью, жизнь со смертью, зло с добром; делая этот мир разнообразным, приносящим каждому свой драгоценный опыт. И он был рад, точнее, до безумия счастлив, что может сейчас сидеть в этом наипрекраснейшем ресторане с не менее прекрасным человеком, вытащившим его из тюремной камеры. На стол опустились дымящиеся тарелки с паэльей, на коих сверху розовыми запятыми лежали креветки посыпанные зеленью, мидии с раскрытыми раковинами, демонстрирующие свое аппетитное мясо, а услужливый официант разлил по рюмкам херес, поставил на стол полусладкое вино и вежливо поклонился, быстро изучив взглядом Ван Шуанси. Все тут же выпили аперитив и, загремев вилками, приступили к только-только приготовленному блюду, между делом потягивая алкоголь. – Вкусно? – спросил командир Винсенте, держа в бледных пальцах стеклянный бокал с красным вином. В этот момент он походил на вампира, дразнящего свою жертву. – Да, очень. Все еще не знаю, как тебя отблагодарить. Мужчина прикрыл глаза, улыбнувшись. – Усердной работой. Когда от паэльи остались лишь воспоминания и чувство сытости, бокалы наполнились мадерой, заигравшей во рту карамельно-ореховым привкусом, а сознание помутилось от воздействия алкоголя. Чиро и Тоно заметно повеселели, Элиан раскраснелся под стать новому наряду, а Ван Шуанси был трезв. Даже вино не смогло одолеть его стойкий рассудок, лишь окрасило розовым кончики ушей. Он с интересом наблюдал, как двое уговаривают Чиро решиться на признание в чувствах, но тот колебался как маятник от решимости до трусости, сжав виски ладонями и потупив взгляд, борясь со страхом в своей голове. Мужчина решил не оставаться сторонним слушателем ценных советов и флегматично произнес: – В нашей работе самое главное: успевать все делать вовремя. Сегодня ты есть, а завтра тебя вдруг не станет; когда в таком случае сказать о важном, если не сейчас? Лучше быть отвергнутым, но живым, чем мертвым, но так и не сумевшим раскрыть свое сердце. – Тогда прошу меня извинить, но вынужден вас оставить. – воодушевился Чиро и собрал все свое мужество в кулак. Тоно ликующе захлопал в ладоши и вызвался проводить брата, дабы оказать моральную поддержку по пути к дому Мелиссы, а командир одобрительно кивнул, загадочно глянув на улыбающегося во все тридцать два зуба Винсенте. Близнецы удалились, громко переговариваясь, а Ван Шуанси наклонился лицом к Элиану, чье сердце пропустило удар, как электрический разряд распространившийся по всему телу. Разгоряченные щеки покраснели еще пуще, кончики пальцев задрожали в натянутом напряжении от непосредственной близости, Винсенте замер, словно каменный истукан, с размалеванным алой краской ликом. Холодные пальцы командира коснулись пышущего лица, и лекарь вздрогнул от неожиданного холода, но слегка подался вперед, чуть ли не столкнувшись с носом с Ван Шуанси. Тот большим пальцем провел у уголка приоткрытого рта и вернулся в исходное положение, отстраненно бросив: – Там крошка прилипла. Впав в ступор, Элиан вперился взглядом в тихо посмеивающегося командира, каким он видел того впервые. Таким открытым, по-детски лучезарным, выставившим напоказ лишь ему одному свою сокрытую сторону, светлую невинность, пестрившую красивой улыбкой, вызвавшей новую волну дежавю. Он сам был удивлен от перемены настроения, не понимая, что послужило очагом взрыва игривого поведения; мужчина будто помолодел лет эдак на двадцать и вновь радовался всяким глупым шалостям, а Винсенте, очарованный неестественной легкостью Ван Шуанси, слышал только свое учащенное сердцебиение. Все звуки стихли, пейзаж сада померк в сравнении с сиявшим в уже осенних солнечных лучах лицом, запечатленном во всем своем благолепии в сознании Элиана искусной картиной, бережно помещенной в рамку других, менее фееричных воспоминаний, казавшихся пылью по сравнению с этим коротким, но знаменательно блистательным моментом. – Не желаешь ли прогуляться со мной? – сверкнув резными железными наручами вопросил командир. – Желаю. Мужчина расплатился за ужин, а официант бодро поблагодарил за визит, спешно удалившись. Выудив из поясного мешочка еще стопку купюр, Ван Шуанси протянул их Винсенте, оторопевшему от неожиданного пополнения своего портмоне. – Ты покупаешь меня на этот вечер? – двусмысленно протянул Элиан. – Выдаю обещанное жалование, а ты добровольно согласился провести время со мной. Лекарь принял деньги, радуясь, что теперь сможет купить себе все необходимые вещи, а командир встал из-за стола, еще раз полюбовался садом, румяной физиономией Винсенте и поманил того за собой, расправив черные одежды от складок. Элиан чувствовал: этот вечер навсегда останется в его памяти, как одно из лучших счастливых воспоминаний. Пусть они и были знакомы всего-то несколько дней, но души их стремились друг к другу, рвались навстречу, чтобы, наконец, воссоединиться. Спустя тысячи воплощений. На трясущихся ногах Чиро остановился у дома возлюбленной, смотря на брата ожидающим поддержки взглядом. Его лицо сначала побледнело, затем позеленело, отражая весь калейдоскоп пылающих чувств, и Тоно не выдержал, зарядив близнецу звонкую отрезвляющую пощечину. – Ну что ты ведешь себя как Винсенте? Иди, иначе я тебе колено выбью! Чиро застонал от боли, зло зыркнув на брата. – Да чтоб у тебя глисты завелись! – гаркнул он и скрылся за входной дверью, ощущая как Тоно побелел от страха, а затем услышал, как тот разозлено зашагал прочь, решив заняться личными делами. Уставшая Мелисса открыла дверь и тут же засияла, увидев в дверном проеме человека, которого ждала каждый день. Сдерживая эмоции, она лишь по-лисьи улыбнулась и, если бы у нее был хвост, точно вильнула бы им. Пригласительным жестом девушка впустила Чиро в апартаменты, обвешанные тканями, выкройками и готовыми костюмами, флагами развешанными то на шкафах, то на стенах, то распластавшиеся на столах рядом с кучей ниток, иголок, клубков шерсти и крючков со спицами. На полу, разбросанные бумаги, клочками и ватманами служили ковром, но Чиро не наступал на них, крался как вор в ночи, выискивая среди белых листов расщелины, будто те были речными валунами-переправой через бурный поток воды. Найдя место на заваленном пестрыми материалами диванчике и приняв из теплых рук горячий чай, он тут же выпалил предложение пойти на свидание, будто стрелой поразившее Мелиссу прямо в выстукивающее свадебный марш сердце. Она захихикала, состроив из себя неприступную крепость, но согласилась, взглянув в щенячьи глаза Чиро, воссиявшие от прорвавшихся через плотину страхов чувств.Даже дымящаяся жидкость в кружке не была столь обжигающей, как магма эмоций, извергнувшаяся изнутри. Мелисса, словно хитрая лисичка, провела хвостом по носу возлюбленного, а тот уже, скуля и виляя своим, готов был скакать подле нее от распирающей грудь радости. Миг счастья, солнечный вечер озаривший сближение сердец, Чиро ухватил ее кисть и утащил на залитую оранжевыми лучами узкую улицу, забитую крохотными лавками и магазинами, среди коих неприметно примастился маленький старичок, торгующий цветами и выставивший на прилавок великолепный букет розовых гиацинтов, через пару мгновений оказавшийся в руках девушки, парализованной красотой пахучих соцветий. Седой дедок расплылся в улыбке, наблюдая за рожденной на его глазах любовью, цветущей, как охапка дрожащих гиацинтов молодостью, коя уже давно покинула его, незаметно убежала к юнцам, оставив от себя лишь вырезки воспоминаний. В романтичном закате они думали, что будут жить вечно, а если не они – так любовь их, вознесется и станет бессмертной. Пусть мгновение жизни в масштабах вселенной всего-то пара секунд, но со стороны влюбленного человека все это не имеет абсолютно никакого значения, ведь есть только здесь и сейчас, а еще туманная дорога будущего, которую хочется пройти под руку с человеком, кажущимся кислородом, распаляющим огонь жизни до самого конца. Невесомый осторожный поцелуй, легкое касание алых губ, служащее началом, заглавной буквой слова «любовь» и ярчайшие лучи закатного солнца, засевшие в трещинках уст. Феерия вечера в шумах кипящей столицы, рождение новых счастливых пар, румянец неба, заставшего что-то личное. А над головами, вскоре, нарисовалась бледноликая луна, возвестившая о приходе ночной жизни, любителем коей был Тоно, находящий веселье в компании друзей, барах, нечастых посещениях элитных борделей и казино. В этот день выбор всех пал на неприметную рюмочную, расположившуюся в тесных лабиринтах улиц Сан-Хосе, где обшарпанная давнишняя мебель добавляла месту шарма, а алкоголь был отменным, делающий из скромников самых настоящих любителей приключений, из жизнерадостных личностей – сломленных и горюющих. Компания уселась за стойкой, опрокидывая одну рюмку за другой и неожиданно завалив Тоно вопросами, пытаясь выведать где все-таки тот работает, но так и не получив внятного ответа, переключилась на дальнейшие планы. – Брат мой женится скоро, как пить дать. А я уехать хочу. Денег достаточно накопил, чтобы пуститься во все тяжкие, брать у жизни все, что есть в ее огромных запасах. Оседлая юдоль, любовь, семья эта ваша не для меня совсем, то-то дело странствия! Как много мест где я не был? Как много женщин, на которых я еще не любовался? Как много баров, еще не посещенных мной? Все хочу, везде и всюду: быть, изучать, наслаждаться. – Тоно смочил горло спиртным напитком, зажмурившись от крепости. – Последнее задание на работе выполню и уйду. Надоело мне команды слушать, я как пес цепной, только даже лаять нельзя в отличие от животины. Остальные довольны, странные они, а я всегда чувствую себя будто не в своей тарелке, то ли у меня с головой непорядок, то ли у других, точно не могу сказать. Запутался во всем, в себе, продыху нет никакого от вечных заданий, на размышления о внутреннем расстройстве своем времени нет. Пошел туда с братом, сами знаете почему: платят хорошо очень, золотая жила, только не разгуляешься все равно, сразу перекроют воздух. Устал я, товарищи, очень устал. Один из друзей нахмурился и вопросительно склонил голову: – Ты говорил, что до тридцати пяти лет не сможешь уйти, а теперь, вдруг, можно стало? Лицо Тоно помрачнело, а рука сжала рюмку крепче. – Все также нельзя, ты прав, но я убегу. Неважно, постигнет меня наказание или нет, я жить хочу. После последнего задания четко решил: больше мне там не место. – Тебя словно под страхом смерти там держат, или же она тебе грозит на заданиях этих. Не могу, конечно, утверждать, но если никто не угрожает, то зачем так драматизировать? – Да, присутствует огромный риск, все верно. Поэтому-то и сбежать хочу. Появилась еще одна проблема: брат ищет информацию об одном человеке и меня пытается втянуть в это. Я рад был помочь поначалу, но вот только о нем нет ни единого упоминания, никто никогда его не видел. Что-то мне подсказывает, что не стоит ворошить листву, под которой капкан притаился, но, быть может, я уже совсем с катушек лечу, если во всем замечаю опасности и странности. Друг похлопал его по плечу, пододвигая новую, заполненную до краев рюмку. – Тебе бы отдохнуть не мешало. Чрезмерная подозрительность делает человека душевнобольным параноиком. – Да, пора заканчивать с этим. Тоно вновь нацепил на себя маску весельчака, совсем не ощущая облегчения от высказанного. На душе залег камень, тянущий куда-то вниз, в мрачную неизвестность, с притихшими в ней монстрами, выжидающими, когда жертва попадет в их когтистые лапы. Каждый член отряда был занят своим делом: кто-то проводил время в наивысшей радости, а кто-то в длительных размышлениях, пытаясь прийти к чему-то еще неосознанному. В окружении светлячков, парящих огоньками над деревянным полом, в выделяющимся белым пятном платье, посреди темной комнаты сидела Селеста, склонившись над портретом своих родителей, стопкой листов с хаотичными записями и несколькими рисунками неизвестных людей и мест, но на одной бумаге, величественно лежавшей выше лиц мужчины и женщины, плясали два жирных слова: «Черное Солнце». Ее косы растрепались, локоны струились по мягкой ткани легкого платья, розовый цветок выпал из некогда аккуратной прически, пальцы зарывались в белоснежные волосы, а светлячки сгрудились над объектами исследований девушки, освещая потерянный взгляд синих глаз, устремившийся в улыбающиеся лики отца и матери. Резко что-то поняв, Фриас собрала ценный материал, запаковала в бумажные пакеты и отправила их в небольшой сундук с двойным дном, упрятанный в шкафу под грудой вещей. Заметавшись по помещению как запертая в клетку вольная птица, Селеста что-то быстро начеркала в записной книжке размашистым почерком, после чего выудила из волос светлячка, посадила его в маленькую коробку и вылетела на улицу из окна, словно двери в доме вовсе не существовало. А Сэчэри в это же время направлялся к пригородному заброшенному храму, куда предпочитал приходить после каждого задания. Огромное строение с выдающимися пестрыми витражами, пропускающими лунный свет и окрашивающими его в размытые разноцветные пятна, покоящиеся на деревянных лавках, покрытых лаком. Широкое, высокое, резное окно прикрывала исполинская полуразрушенная статуя, лишившаяся головы, но сложившая руки в молитвенном жесте, обращаясь к небу с просьбой, которую то так и не услышало, раз решило отобрать у нее самое главное. Киллах сел на свое место и по обычаю принялся рассказывать все, что произошло за последнее время, а сгущавшиеся тени внимательно слушали его, перемещаясь с одного конца зала на другой, в конце концов остановившись у ног статуи. Голос эхом разносился по зданию, взлетая к самому верху, казалось, что стены вторят словам Сэчэри, гудят и молятся, впитывая в себя его рассказы. Храм оживал, шевелилась тень, вдумчиво вслушиваясь и опустившись на лавку рядом с говорящим, но он не обращал внимания на темный сгусток рядом, словно это уже привычный, его странный единственный слушатель. Вне заданий каждый жил своей жизнью, не посвящая других в ее детали. Некоторые товарищи зарывались в гложущих переживаниях, витали среди множества мыслей и страшных догадок, а другие, обратной стороной медали, наоборот, звездной пылью рассыпались во взрывном счастье, наслаждались спокойным течением времени, наполненным самыми важными моментами их теплого вечера. Командир привел Винсенте в прекрасное тихое место, где в низине, отраженным лунным светом блистало блюдце озера, потихоньку укрывающее себя одеялом серой туманной дымки. Склонила ветви к стоячей глади плакучая ива, как убитая горем женщина на берегу, изредка водя по ней зелеными листьями, перешептывались между собой кусты под квартет квакающих лягушек, из редкой рощи доносилось глухое уханье совы, а меж стволов летали тусклые огоньки светлячков. Ван Шуанси уселся на склон, примяв собой траву, и Элиан опустился рядом, подыскивая момент, когда сможет поинтересоваться прошлым мужчины. – Киллах поведал мне о том, как ты перенес дело. – начал командир, буравя лекаря взглядом. – Со своей задачей ты хорошо справился, однако впредь веди себя сдержаннее. Эта работа требует тишины и не терпит опрометчивых поступков, так что завтра тебя и еще трех членов отряда ждет новое задание. Более опасное, но по твоей части. О подробностях расскажу на собрании. Винсенте грустно вздохнул. Умеет же Ван Шуанси испортить атмосферу своими заунывными рацеями! – Меня оставили в качестве приманки! – укоризненно пожаловался Элиан. – Чуть сердце от страха не остановилось, к тому же, я и понятия не имел о энергиях всяких, нечеловеческих способностях. Я не был готов к этому. – Мы разве не говорили на собрании о том, что именно ты будешь приманкой? – в голосе мужчины появилась нотка усмешки. – Если будешь и дальше спать на них, помрешь на следующем задании, а я тебя уже не спасу. На каждом деле нас подстерегают непредвиденные обстоятельства, я хотел посмотреть, как ты с ними справишься: это касается нашей силы. Лекарь насупился и отвернулся, не желая дальше продолжать диалог, но посидев в молчании несколько минут не выдержал: – Можно подумать, ты в одиночку с ними справляешься! Рассмеявшись, командир выдал шокирующее Винсенте изречение: – Именно так. Работа в команде мне не подходит. – Почему? – Могу ненароком убить того, кто будет болтаться под ногами. Элиан притих, сделав моментальный вывод о том, что с Ван Шуанси шутки плохи. Прохладный ветер ласково подул в лицо, растрепав бело-красные волосы, Винсенте обнял руками колени и уткнулся в них носом, созерцая ночной вид на озеро, уже полностью затянувшееся низким туманом, но обзор тут же загородило письмо, трепетно зашелестевшее от порыва ветра. Он принял бумагу из рук мужчины, пытаясь в темноте разглядеть отправителя, и когда черная неразборчивая кучка слов стала читаемым предложением, ошалело вперился взглядом в командира. – Ты выполнил мою просьбу? – пробубнил Элиан. Командир нежно улыбнулся, наклонив лицо ближе к оторопелому лицу Винсенте, и проворковал, прищурившись: – Ты просил так, что отказать оказалось невозможным. Щеки лекаря вновь воспылали, он тут же позабыл недавнюю обиду и дрожащими руками взялся открывать конверт из шершавой бумаги, скрепленной красной печатью. Элиан вглядывался и вчитывался, стараясь не ронять бесконтрольные слезы, дабы не размыть каллиграфический почерк матери, а Ван Шуанси ждал, с исключительным интересом наблюдая за каждой реакцией Винсенте, казавшейся редкостной ценной открытостью, полной безоружностью и слепым безоговорочным доверием, возникшим между ними с первой встречи. «Здравствуй, наш любимый сын, мы до безумия счастливы от извещения о твоем благополучии. Как все уляжется, ждем тебя и твоего нового друга дома, а если найдешь в Сан-Хосе Мануэля, то возвращайтесь втроем и обязательно передай наши искренние извинения, ежели те он примет. Знай: мы вас любим и всегда будем любить. Вы – единственное хорошее, что было в нашей с отцом дрянной жизни. Кушай хорошо, усердно работай и помогай своему другу, он довольно приятный молодой человек. Ценю. Твоя мама.» – Ты лично отвез письмо моим родителям?! – шокировано заголосил Элиан и чуть не ударился лбом о нос довольно улыбающегося мужчины. – Так быстро?! И сразу получил на руки ответ?! Это невозможно! – Все возможно, если сильно захотеть. – расплывчато ответил тот и выпрямился, вставая. – Пойдем, уже очень поздно, я провожу тебя до дома. Осторожно запаковав письмо обратно в конверт и положив его во внутренний карман пиджака, Винсенте напоролся на протянутую бледную ладонь, призывающую принять ее и подняться. Вложив пальцы в на удивление теплую руку, лекарь поравнялся с командиром, но тот так и не разжал хватку, да и Элиан не желал так быстро его отпускать, изучая неизвестные доселе эмоции и чувства, порожденные первым шагом к чутким чувственным взаимоотношениям, а Ван Шуанси, не наткнувшись на возражения, крепче сжал все еще подрагивающую длань Винсенте, на самом деле не понимая своих действий, исходящих из тайных глубин его души, кои еще не удавалось постичь. И проклюнутся первые зеленые ростки вишни под покровом темной ночи, когда связанные судьбой души, наконец, коснулись друг друга. Спустя тысячи воплощений.