four espressos (and a lifetime)

Суббота, 7:33 утра Максу потребовалось время, чтобы осознать поздним вечером вчерашнего дня, что он все еще не получил номер Шарля. Когда он заходит в свою кофейню ровно в семь утра второй раз подряд, у него возникает непреодолимое желание записать себе напоминание на стикере и наклеить его на эспрессо-машину, чтобы не забыть в третий раз: ВОЗЬМИ У НЕГО НОМЕР!! (большими буквами, чтобы убедиться, что он не струсит). Макс не делает этого лишь потому, что есть шанс, что Шарль может заглянуть за стойку и случайно увидеть стикер. Макс уверен, что ему бы пришлось утопиться в холодном эспрессо, чтобы избавиться от собственных страданий, как только Шарль вышел за дверь. Но сначала… Шарль. Шарль. Шарль. Шарль. Шарль! Это имя звучало в голове Макса дольше, чем он хотел бы признавать. После того, как Шарль ушел вчера утром, Макс замер в оцепенении на несколько минут, в то время как его мозг вновь и вновь прокручивал «Андреа… нет, Шарль!», пока это не начало обретать хоть какой-то смысл. Помогло то, как Шарль произнес свое собственное имя: с мягким французским акцентом, словно в нем полностью отсутствовали последние две буквы. Оно прозвучало для Макса так мило, что желание слышать это как можно чаще пересилило чувство смущения, которое поначалу охватило его. Он хотел услышать, как Шарль произносит его имя с таким же акцентом на вечеринках, куда бы их звали вместе, и когда Макс бы познакомился с семьей Шарля впервые. Он хотел услышать, как Шарль произносит его имя любым возможным тоном, будь то негодование или поддразнивание. Он хотел, чтобы их имена, Шарль и Макс, Макс и Шарль, стали почти синонимами друг друга. Он хотел, чтобы люди когда-нибудь не смогли бы воспринимать одного из них без другого. Это было слишком серьезно, чтобы об этом мечтать, но Макс все равно хотел. В Шарле было что-то такое, что вселяло в Макса чувство, что их встреча была неизбежна, что им каким-то образом суждено было в конечном итоге быть вместе. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного и не уверен, что именно в Шарле заставляло чувствовать себя таким живым. Как бы ни больно было это признавать, встреча с Шарлем напомнила Максу о том времени, когда он чувствовал себя почти так же много лет назад, когда занимался картингом. С каждым действием, которое Шарль совершал в течение последних нескольких дней, чтобы сблизиться с Максом, тот чувствовал, как адреналин разливается по его телу, поднимаясь вверх по позвоночнику, и почти ощущал его вкус в горле. Каждый вопрос вчера был для Макса как хождение по минному полю и заставлял чувствовать его так, словно он вернулся на картинговую трассу, и другой парень позади него пытается обогнать его, а он не дает ему совершить этот маневр. Каждая улыбка, брошенная Шарлем в его сторону, дарила ему ощущение эйфории от победы, будто он стоит на верхней ступеньке пьедестала почета, и его обливают фальшивым шампанским, а чувство удовлетворения захватывает его и не отпускает. Макс в миллионный раз рад, что бросил картинг. Если бы он действительно попал в Формулу-1, как бы он познакомился с Шарлем? Каковы были бы шансы, что они встретятся как пилот и болельщик и смогут быть вместе? Не нужно было быть гением, чтобы понять, что разобраться в динамике отношений было бы непросто. И вот Макс, обычный бизнесмен, владелец обычной кофейни недалеко от Амстердама, субботним утром ждет, когда Шарль войдет в дверь третье утро подряд, чтобы Макс смог вытянуть из него еще больше информации, которой он сможет подкармливать свое безнадежно романтичное сердце. Он благодарен Даниэлю с Ландо за то, что они не видят, как он ведет себя в присутствии Шарля. Он не уверен, что пережил бы их насмешки, которыми, без сомнения, они бы его осыпали, не задумываясь. В этот раз, когда Шарль приходит позже, чем в четверг, Макс не паникует. Вчера Даниэль сказал, что сегодня будет квалификация, поэтому он знал, что как только они откроются, следует ожидать наплыва клиентов. Макс ничего из этого не помнил, но он не может злиться из-за того, что спорт выжал из него. Он может злиться из-за того, что теперь ему приходится целый день изображать свою лучшую улыбку, когда клиенты жалуются, что в их эспрессо нет молока. Их эспрессо. Просто вдумайтесь. Честно говоря, Макс не знает, что хуже: такие клиенты или итальянцы. Шарль, возможно, спас репутацию итальянской нации на этой неделе. Да благословит Господь эти зеленые глаза. Как раз в тот момент, когда Макс заканчивает нарезать последние булочки на завтрак, которые Даниэль оставил для него вчера, раздается звук колокольчика на двери и, подняв глаза, Макс видит широкую улыбку Шарля, направленную на него, когда тот подходит к стойке. Макс улыбается и снова опускает голову, чтобы сосредоточиться на булочках, надеясь, что это скроет от глаз Шарля его покрасневшие щеки. — Доброе утро, cher, — говорит Шарль, явно забавляясь, когда пододвигает стул к стойке, прежде чем сесть. — Как ты справляешься с такими ранними подъемами? Если бы я не был вынужден вставать так рано, ты бы не вытащил меня из постели раньше десяти утра в субботу. «Это твоя вина», — сдерживается Макс. Он многозначительно умалчивает о том, что он бы тоже не позволил себе вылезти из кровати раньше двенадцати. — Если бы не уик-энд Формулы-1, я бы не встал так рано. Я виню вас, итальянцев, за мешки у меня под глазами, которые не пройдут еще неделю. — Ну, — начинает Шарль, складывая руки на столешнице, прежде чем положить на них голову. Макс видит, что он хочет привлечь его внимание. — Тогда я только рад, что сегодня я не итальянец. Макс замирает, его нож застывает на полпути к последней булочке. Не поднимая глаз, он спрашивает: — Ты… не? Краем глаза Макс видит, как Шарль в ответ приподнимает бровь и наклоняет голову, которая все еще покоится на руках, лежащих на стойке Макса. — Нет, — улыбается он. — Мое имя, наверное, самое звучащее по-французски в мире. Я правда говорю по-итальянски, но не думаю, что мы с тобой говорили по-итальянски, не так ли? Я даже только что назвал тебя cher, и если бы я был итальянцем, то я бы назвал тебя amore. Блядь. Это тоже действует на Макса, что явно станет большой проблемой. Шарль не дает ему осознать это, прежде чем он разрушает жизнь Макса еще сильнее: — Подожди, это немного скучновато, я могу быть более креативным. Как насчет ‘amore mio dolce’? Нет, это тоже довольно часто используют. Cuore? Tesoro? Нет, ни одно из них не подходит, — шутит Шарль, и это очевидно, судя по тому, как он выпрямляется, закидывая ногу на ногу и медленно постукивая указательным пальцем по подбородку, словно он какой-то претенциозный философ, живший пару столетий назад. — Что думаешь, Макс? — продолжает он. — У тебя есть ласковое обращение, которым ты хотел бы, чтобы я тебя называл? Оно может быть на любом языке, который ты захочешь, я всегда могу выучить новый. Макс вообще ни о чем не думает. Он все время ловит себя на том, что чувствует себя рядом с Шарлем не в своей тарелке, как никогда раньше. Обычно его не волнует, что он немного социально некомпетентен, потому что он никогда не испытывал потребности заводить новый друзей. У него и так их больше, чем нужно, и им пришлось приложить для этого усилия. Максу никогда так отчаянно не хотелось, чтобы кто-то протянул к нему руку, чтобы он мог схватить ее и никогда не отпускать. И все же Шарль здесь, яркий, веселый, обаятельный и настоящий. В миллионный раз за эту неделю Макс быстро приходит к выводу, что он — это все, что хочет Макс. Он быстро берет себя в руки, откашливается и отворачивается, чтобы достать из холодильника сливочное масло, чтобы оно немного размягчилось, и выкладывает его на стол, а затем достает сыр, ветчину и сладкий перец. Наклоняясь, чтобы взять одну из разделочных досок, он изо всех сил старается не замечать, что Шарль пристально смотрит на него, пока тот снова не выпрямляется. Он должен как-то заземлиться и найти точку опоры, иначе, когда Шарль вернется в страну, из которой он на самом деле родом, у него останется только впечатление, что Макс лишь какой-то парень, который не может вести себя нормально рядом с ним. Все, чем он будет для Шарля, — забавная история, которую он будет рассказывать на вечеринках. Макс хочет чего-то гораздо большего. Он хочет быть с ним на этих вечеринках, он хочет быть тем, кто потом будет тащить Шарля домой, в каком бы городе они бы ни были. Больше всего на свете он не хочет упускать эту возможность, пусть это станет «что, если», которое не будет потом мучать его по ночам неизвестностью. Каковы шансы, что они когда-нибудь встретятся вновь, если Макс позволит ему ускользнуть после этих выходных? Он не может этого допустить. — Ну, мы же в Нидерландах, — подчеркивает Макс, встречаясь с Шарлем лицом к лицу. — Так что, может быть, тебе стоит попробовать голландский, если ты действительно хочешь произвести на меня впечатление. Шарль фыркает, но перестает притворяться и с улыбкой на лице достает из кармана свой телефон, печатая что-то на экране. Через несколько секунд он поворачивает телефон, чтобы показать Максу эту ужасную птицу Дуолинго, с которой у Макса были личные счеты с тех пор, как она начала преследовать его из-за того, что он пропустил уроки немецкого. Но это не имеет значения. Самое важное — это улыбка на лице Шарля, которую он дарит Максу в ответ на то, как тот, должно быть, недоверчиво смотрит на его телефон. — Все, что мне нужно, — это пара недель, детка, готовься. — Ты лжешь. Вряд ли ты сможешь выучить язык за несколько недель, — отвечает Макс. — Да ну? — Шарль явно бросает вызов. — Ты бы удивился, узнав, на что я способен, если чего-то захочу. — Например, на что? — спрашивает он, в равной степени заинтригованный и удивленный. Шарль встает и пожимает плечами, прежде чем пододвинуть стул, на котором он сидел, обратно к столику. Макс изо всех сил старается не обращать внимания на то, как Шарль закатывает рукава рубашки, пока возвращается обратно к стойке, чтобы облокотиться на маленькую стеклянную перегородку, отделяющую прилавок Макса от посетителей. Он продолжает резать красный болгарский перец, даже когда Шарль слегка наклоняется, словно заинтригованный тем, как быстро Макс нарезает овощ, прежде чем взяться за следующий. Шарль наблюдает за работой его рук, пока Макс наблюдает за Шарлем. — Я выиграл чемпионат в прошлом году. Макс этого не ожидал. Конечно, он не уверен, чего он ожидал, но точно не этого. — Подумаешь, я выиграл чемпионат, когда мне было восемь, — отвечает Макс, прежде чем внутренне поморщиться оттого, что он снова, не подумав, затронул тему автоспорта. Он уже много лет не вспоминал об этом чемпионате VAS, почему он использует именно его сейчас, чтобы пофлиртовать? Тем не менее он уже поджег фитиль: — Твой чемпионат был более впечатляющим, чем мой? Шарль смеется. — Думаю, это зависит от того, кого ты спрашиваешь. Некоторые люди были очень довольны. — Я уверен, что твоя мама очень гордится тобой. Его мама тоже гордилась, когда он выиграл свой. Она была его отдушиной, потому что отцу он никогда не мог угодить, как бы ни старался. Однако вскоре после того, как он выиграл чемпионат, его семья распалась, и он едва видел свою мать, прежде чем сбежал. Иногда он задавался вопросом, что бы она сказала, если бы они когда-нибудь встретились снова. Как много она знала о тех годах, что они провели порознь, пока она все еще знала, где он. Он думал о своей младшей сестре и о том, чем она занимается. Интересно, мог ли кто-нибудь из них предположить, что Макс в конечном итоге станет владельцем кофейни в Зандворте, вместо того чтобы участвовать в гонках на местной трассе. — Так и есть, — говорит Шарль, вырывая его из мыслей. — Она один из самых преданных фанатов из всех, что у меня есть. — Я знаю тебя всего пару дней, но мне трудно представить, что у тебя мало поклонников, — говорит Макс, прежде чем успевает подумать и морщится от того, насколько серьезно это звучит. Шарль ехидно ухмыляется, прежде чем Макс придумывает, как выкрутиться из положения, в которое он сам себя загнал. — Что ж, спасибо, Макс, я приму это за комплимент моему шарму и обаянию, поскольку уверен, что именно это ты и имел в виду. Идиот. Ему не удается полностью скрыть улыбку, даже когда он отворачивается и снова опускает взгляд на разделочную доску. Шарль продолжает: — Хотя, несмотря на твой явный вотум доверия, я думаю, что есть немало людей, которым довольно сложно поддерживать меня. Потребовалось время, чтобы эта вера окупилась. — Что ты имеешь в виду? — Макс в замешательстве смотрит на него. Максу кажется, что он видит удивление в глазах Шарля на долю секунду, прежде чем оно исчезает, но у него нет времени, чтобы обдумать это, потому что тот продолжает говорить. — Моя работа довольно, ну, требовательна. В ней может быть много взлетов и падений, и у меня было очень много и того, и другого. С самого начала моей карьеры мой путь был довольно тернист, и только в прошлом году ситуация стала меняться к лучшему, — делится он, пока его руки нервно теребят часть стеклянной перегородки, разделяющей их. Господи, чем этот парень зарабатывает на жизнь? — Ты что, основатель стартапа или что-то в этом роде? Шарль удивленно смеется. — Нет-нет, хотя, наверное, иногда мне кажется, что я действительно создавал этот проект с нуля. Макс все еще в легком замешательстве, но Шарль не дает ему продолжить расспросы. — Я обещаю рассказать тебе все на нашем четвертом свидании, — он одаривает Макса ухмылкой, прежде чем продолжить. Это похоже на шутку, которую он еще не понимает, но он не сильно об это задумывается, потому что его мозг перестает работать из-за того, что Шарль сказал, что у них будет четвертое свидание. Что он уверен, что у них все получится. Максу действительно не стоит говорить ему, что он уже много лет не ходил на свидания. — Ладно, хватит обо мне, чем ты занимаешься? Он позволяет Шарлю сменить тему, чего тот очевидно хотел, потому что его мозг все еще прокручивает в голове места, куда Макс мог бы сводить его на свидания. Места, куда Шарль мог бы сводить его. Ферстаппен опускает взгляд на бутерброды, которые он смазывает маслом, пока они разговаривают, и которые Шарль отчетливо видит сквозь стеклянную перегородку. — Э-э-э, — начинает он. — Готовлю бутерброды? — Звучит весело, — говорит Шарль, а Макс думает, что не может с ним согласится. — Давай я помогу. Прежде чем он успевает возразить, Шарль заходит за прилавок и встает плечом к плечу с Максом. В четверг одно лишь прикосновение пальцев Шарля на секунду парализовало Макса, и он сделал все возможное, чтобы побороть румянец, который по его ощущениям мгновенно покрыл его лицо. Теперь Шарль стоит рядом с ним, и это чувство ничем не отличается. Просто на этот раз он более сдержан. — Знаешь, это нарушает как минимум десять санитарных правил, — сообщает он, прежде чем с сожалением подталкивает Шарля в сторону раковины. — Вымой руки, если собираешься находиться рядом с моим рабочим местом. — Да, шеф! — Шарль шутливо приветствует его, и Макс смеется. Он понимает, что теперь ему легко общаться с Шарлем. Он все еще нервничает, но когда они разговаривают, возникает чувство правильности происходящего, как будто все детали пазла встают на свои места, создавая цельную картину, уготованную судьбой. — Возвращайся сюда и начинай нарезать ветчину. Если хочешь мне помочь, то сделай что-нибудь полезное. Шарль кивает, завязывая фартук за спиной, прежде чем вновь придвинуться к Максу. — Не волнуйся, это были не пустые слова: я с тобой на ближайшие, — Шарль бросает взгляд на часы, — полчаса. Следующие тридцать минут я весь твой. Макс думает, что даже если бы это были пустые слова, он все равно был бы очарован. И тот факт, что это не так, заставляет его улыбнуться. Он также думает, что все еще отчаянно хочет, чтобы Шарль принадлежал ему, как только этот уик-энд закончится, и безумие Формулы-1 покинет его город. Он хочет провести с Шарлем еще много уик-эндов. Шарль смотрит на мясо, лежащее перед ним, и с негодованием поворачивается к Максу: — Это что, сыровяленая ветчина? — …Да? Мы готовим бутерброды на завтра, Шарль, только не говори мне, что итальянцы едят на завтрак вяленую ветчину? Шарль все еще выглядит неуверенным. — Я не итальянец, помнишь? Но ладно, на этот раз я прощаю, потому что пытаюсь произвести на тебя впечатление, но знай, что это последнее предупреждение. Он пытается произвести на него впечатление? Он пытается произвести на него впечатление? Он пытается произвести на него впечатление?! Макс немного не в себе. Судя по выражению лица Шарля, это было сказано намерено. Он делает себе мысленную пометку никогда не водить Шарля в голландско-итальянские рестораны, опасаясь, как тот отреагирует на магазинную ветчину, которую они кладут на Маргариту. — Заткнись и принимайся за работу, пока я тебя не уволил, — говорит Макс. Шарль берет нож и говорит, снова переводя взгляд на ветчину: — Да, шеф! Пауза. — Только если ты расскажешь мне о себе. Макс колеблется. — Что ты хочешь узнать? Шарль пожимает плечами, не переставая нарезать ветчину: — Столько, сколько ты захочешь мне рассказать. Как только Шарль произносит это, Макс понимает, что это именно тот ответ, который он искал. Это глупо, и он, вероятно, придает этим шести словам гораздо больший вес, чем нужно, но это просто еще одна вещь, которую можно добавить к списку того, что Шарль сделал, чтобы заставить Макса почувствовать, что он должен ухватиться за эту возможность обеими руками и не отпускать её… На всех свиданиях, на которых он был в прошлом, все до единого интересовались историей Макса. Все стремились узнать о нем как можно больше, воспринимая его как загадку, которую нужно разгадать. И он отвечал на большинство их вопросов несмотря на то, что ему было некомфортно, потому что у него была сильная потребность порадовать их всеми возможными способами. И не имело значения, что при этом ему пришлось отрезать кусочки собственного сердца. Он не хотел говорить о матери, которую оставил, или о сестре, которую едва помнит. Он не хотел говорить о годах одиночества и тяжелой работе, которую ему пришлось проделать, чтобы пережить смутное время. Все это не имело значения ни для кого из них, как только они узнавали его фамилию, и Макс сразу мог ясно видеть этот щелчок в их глазах. Его отец не добился успеха в Формуле-1 ни по каким показателям, но он дружил с Михаэлем Шумахером, и он был голландцем. Этого было достаточно, чтобы вопросы начинали сыпаться сами собой, оседая у Макса между ребер и пробираясь все ближе к сердцу с каждым вдохом, когда ему приходилось сидеть напротив женщин, которых он едва знал, и отвечать на вопросы о прошлом, которое он отчаянно пытался забыть. Здесь и сейчас, с Шарлем, все совсем, совсем по-другому. И самое лучшее, самое безумное, самое приятное — это то, что Шарль пока ничего об этом не знает, но все равно не спрашивает. Он не хочет знать больше, чем Макс готов поделиться с ним. А это значит, что он должен быть самим собой. Именно то, чего Макс хочет, в чем нуждается. И он стоит тут, по левую руку от Макса, радостно нарезая ветчину и ожидая его ответа, не подозревая о том, что его слова только что укоренили что-то внутри Макса, от чего он теперь, вероятно, никогда не сможет избавиться. Он рассказывает Шарлю о своей кофейне, о том, как начинался его бизнес и как он процветал последние пару лет. Он рассказывает Шарлю о бизнес-школе, о встрече с Ландо и о том, что они оба наполовину бельгийцы. Он рассказывает ему о Даниэле и о том, как тот заставил Макса стать его другом, и о том, что Макс ни на что не променял бы эту дружбу. Он рассказывает о том, как красив Амстердам весной и как он любит каждую осень ездить в Брюссель, чтобы бесцельно погулять день или два без всякой на то причины. Он рассказывает о доме, в котором вырос, о собаке, которая у них была, и о кошках, которые у него есть сейчас. Шарль слушает, улыбаясь, и смеется над шутками Макса. Они готовят сэндвичи, а солнце поднимается все выше, и к тому времени, когда они заканчивают, Макс уже знает все о семье Шарля, о двух братьях, которых он так сильно любит, и о матери, которая была его опорой всю жизнь. Он знает, как сильно Шарль скучает по своему отцу и по Жюлю, который был для Шарля кем-то вроде крестного и которому, по мнению Шарля, он обязан своей карьерой. Он узнает о том, как Шарль рос в Монако обычным ребенком среди детей миллионеров, и о том, как они с лучшим другом угнали яхту его брата незадолго до того, как Шарлю исполнилось восемнадцать, чтобы на денек сбежать от нормальной жизни. Макс понимает, что Шарль тоже кое-что скрывает. Иногда он замолкает, прежде чем сменить тему, и несколько раз он так успешно отвлекает Макса, что тому требуется минута, чтобы понять, что Шарль полностью проигнорировал то, что Макс сказал, чтобы переключить его внимание на что-то другое. «Все в порядке, — думает Макс. — Нам нужно время». Будильник на часах Шарля отвлекает Макса от его мыслей, и он поднимает глаза, чтобы увидеть, что уже пятнадцать минут девятого. Оглянувшись на Шарля, он видит, как тот вздыхает, прежде чем потянуться за спину, чтобы развязать фартук: — Долг зовет. — Я полагаю, ты так же хочешь четыре эспрессо? — уточняет Макс. Шарль смотрит на него, приподняв бровь: — Конечно, зачем бы еще я был здесь? — Прости меня за глупый вопрос, — он поднимает руки в притворном поражении. Шарль смеется над ним, когда обходит стойку, чтобы вновь встать на свое «законное» место по ту сторону. Пока Макс перемалывает кофейные зерна и расставляет стаканы по местам, Шарль хватает салфетки и кладет их на подстаканник, как только Макс протягивает его ему. — Сегодня важный день, — говорит он. — Квалификация и все такое. Как, по-твоему, справится твой парень? Максу не стыдно признаться, что вчера он отправил Ландо сигнал о помощи, в котором спрашивал, что происходит в Формуле-1 по субботам, просто чтобы не быть застигнутым врасплох, как вчера, когда Шарль заговорил о гонках. Ландо спросил его, почему он спрашивает, и это был справедливый вопрос, учитывая, что Макс обычно избегал подобные разговоры. Макс включил режим полета на остаток ночи. — Мой парень? — спрашивает Шарль. — Да, Леклер, — уточняет Макс. — Как он выглядит в эти выходные? — Ах, он — смеется Шарль. — Ты что, не в курсе? Ну, нет. Ни разу за последние одиннадцать лет. Макс берет четыре крышки, пока готовится эспрессо: — Я был немного занят, если ты не заметил, — оправдывается он. — Итак, как ты думаешь, у него есть шансы? — Надеюсь, что это так, потому что я вообще не получаю удовольствия от уик-эндов Формулы-1, если Леклер не финиширует первым. — То есть ты следишь за этим видом спорта не ради самих гонок, а только ради одного пилота? Уверен, что кто-то бы назвал тебя персофаном, — усмехается Макс. Единственная причина, по которой он об этом знает, заключается в том, что Ландо болеет только за одного пилота, и когда этот пилот разбил машину год назад или около того, он не переставал жаловаться Даниэлю на это. Даниэль назвал его персофаном, а потом смеялся вместе с Максом над тем, как Ландо это задело настолько, что у него испортилось настроение. — Я оскорблюсь, — говорит Шарль, но улыбка на его лице говорит об обратном. — На самом деле, мне нравится участвовать в гонках, но когда Леклер делает это, побеждает… Думаю, можно сказать, что это заставляет меня почувствовать себя победителем, понимаешь? Макс считает, что это звучит слишком парасоциально, чтобы быть здоровым, но неважно. Нет ничего, с чем бы он не смог справиться, учитывая, что он зашел уже так далеко. — Что, если завтра победит другой пилот Феррари? Что важнее: Феррари или Леклер? По какой-то причине Шарль выглядит ошеломленным этим вопросом. Он наклоняет голову набок, — и снова этот взгляд, который Макс не может расшифровать, прежде чем он отвечает: — Феррари, всегда Феррари. К счастью, Леклер — лучший пилот Феррари, так что мне редко приходится беспокоиться об этом. Макс поддакивает. — Если ты так говоришь. Шарль смеется. — Вчера ты хотел, чтобы его заменили Берманом, сегодня ты сомневаешься в том, что он лучший пилот Феррари, что будет дальше? Я боюсь приходить завтра, вдруг к этому времени ты уже возглавишь кампанию по его увольнению! Макс ухмыляется, ставя последний стакан эспрессо в подстаканник, прежде чем вернуть его Шарлю: — Ты лжешь. Что ты и твои драгоценные итальянцы будут делать без моего утреннего эспрессо, а? Я вам нужен. Шарль не отрицает этого, вместо этого протягивая ему свою карту, и Макс пробивает его заказ, прежде чем вернуть её владельцу. Они оба улыбаются. Прежде чем передумать, Макс кладет четыре только что приготовленных сэндвича в пакет и ставит его рядом с кофе: — Считай это твоей зарплатой за день. — Теперь ты собираешь ланчи для меня и моих друзей? — спрашивает Шарль, все еще широко улыбаясь. В ответ Макс подталкивает пакет к Шарлю: — Заткнись и просто будь благодарен. Это все равно намного вкуснее, чем та вредная еда, которую тебе предложат на треке. — Конечно, — говорит Шарль, беря пакет в одну руку, а подстаканник с кофе — в другую. — Ведь это ты её сделал. «Господи Иисусе, — думает Макс. — Он сведет меня в могилу». — Уходи уже, — настаивает Макс, неуверенный, сколько еще он сможет держать себя в руках. Шарль издевательски отдает ему честь, на этот раз все еще держа в руках бумажный пакет, и говорит: — Да, шеф! Он смеется, прежде чем попытаться прогнать Шарля к двери, и тот наконец поворачивается, чтобы уйти. Секундой позже он вновь оглядывается на Макса: — Тебе следует назвать твои сэндвичи «Шарль Спэшл», я уверен, это поможет их продажам. Макс фыркает. — Я думаю, ты сильно переоцениваешь свою известность в Зандворте в эти дни. Никто здесь не знает, кто ты такой, поэтому я не знаю, как им поможет быть названными в честь тебя. Шарль кивает, прежде чем промычать в знак согласия: — Ты, конечно же, прав, я не загадывал так далеко. — Пауза. — Тогда почему бы тебе не назвать их «Леклер Спэшл»? Ты сказал, что каждый год во время уик-энда Формулы-1 у тебя очень много посетителей, итальянцы… — он произносит это с тем же презрением, что и Макс в четверг. — Итальянцы наверняка болеют за пилотов Феррари, не так ли? Идея неплоха, не то чтобы Максу действительно нужна была помощь в увеличении продаж сегодня, но он знает, что Даниэль с Ландо были бы благодарны, если бы он хоть раз в жизни согласился на подобное. — Хорошо, конечно, я так и сделаю. Но если на меня будут жаловаться фанаты других команд или пилоты, я попрошу обсудить это с тобой, — говорит Макс, и Шарль сияет улыбкой, прежде чем плечом распахнуть дверь. — Спасибо за поддержку, малыш, увидимся завтра. Я буду думать о тебе, когда Леклер возьмет поул! Шарль исчезает прежде, чем Макс успевает ответить, оставляя его смеяться про себя, пока он идет запирать дверь. Он возвращается к прилавку, чтобы подготовить йогурты, и слышит удаляющийся двигатель машины Шарля. Когда Ландо приходит на работу, он рад, что Макс создал специально меню, приуроченное к уик-энду Формулы-1, и просит поработать за прилавком весь день, явно используя это как повод, чтобы поговорить с клиентами о своем любимом виде спорта. Макс без проблем соглашается: это значит, что большую часть дня он сможет скрываться в подсобке, чтобы заниматься административной работой или болтать с Даниэлем, пока он занимается выпечкой. Макс точно не жалуется на такой расклад вещей. Макс знает, что завтра у него последний рабочий день. У него есть только один шанс сохранить то, чем бы оно ни было, навсегда. Ему нужно найти способ как-то это укоренить. Он проводит целый день, прокручивая различные сценарии, расспрашивая Даниэля как можно более туманно о деталях, по которым ему нужно получить второе мнение. Судя по тому, как он усердно замешивает тесто в течение дня, Даниэля распирает от тысячи вопросов, но он доказывает Максу, почему он так сильно его любит, не задавав ни один из них. Позже, ложась спать, он долго не может уснуть взволнованный и встревоженный мыслью о завтрашнем утре. Вдруг он позволит Шарлю ускользнуть от него, когда судьба вновь сведет их вместе?