Забери моё одинокое сердце

В возрасте семи лет Эндрю впервые увидел выражение лица человека, который что-то скрывает. Он увидел, как напряглись его плечи и как в глазах появился предостерегающий огонек, когда невинный золотоволосый ребенок с чистой душой был вынужден смотреть в глаза его жены после того, как его тело больше ему не принадлежало, и держать рот на замке. Ему было девять, когда мальчик постарше украл у него на игровой площадке мячик — маленький красный мячик, который подарил ему брат и которым он часто занимал себя после того, как уяснил, что слово «пожалуйста» ничего ему не даст, — и солгал об этом в лицо. Через неделю после четырнадцатилетия Эндрю понял, на что это похоже, когда мальчик постарше в детском доме исказил правду и сказал, что шум из его комнаты доносился по причине того, что Эндрю помогал ему передвигать мебель. Эндрю была хорошо знакома вынужденная необходимость бороться с рвотными позывами каждый раз, когда он сталкивался за ужином с этим самым мальчиком, который, — когда Аарона не было рядом, чтобы помешать, — подминал Эндрю под себя. Четыре года спустя он увидел, как мальчики скрывают правду о своих отцах и настаивают, что с ними всё в порядке. Как выглядит Аарон, когда чувствует себя виноватым, как Ваймак держится, словно непробиваемая скала, даже когда проявляет сочувствие. Скрытность, ложь, чувство вины. Эндрю всё это было знакомо. Он понимал язык тела лучше, чем английский. Вот почему он сразу всё понял. Все ещё влажный после душа, который его в конце концов уговорили принять дома, Эндрю застыл на пороге ванной, столкнувшись лицом к лицу со своим близнецом. Аарон грыз ногти, скрестив руки и слегка обхватив себя за плечи. По складке на его лбу и по тому, как он выпрямился, когда Эндрю вышел, стало понятно, что Нил уехал. Сердце Эндрю застучало как сумасшедшее. Аарон был человеком привычки. Именно поэтому Эндрю продолжал так хорошо его читать, даже когда они стали общаться всё реже и реже, после того как Эндрю вышел из колонии для несовершеннолетних. Аарон защищал его, когда мог, даже если у него это выходило хреново, но теперь язык его тела кричал о том, что случилось что-то плохое. Вид Ваймака, прислонившегося к стене в конце коридора, с жалостливо поджатыми губами и устремленным на свои ботинки взглядом, всё подтверждал. — Он уехал, — сказал Эндрю. В горле пересохло, как в пустыне, и показалось, что он разучился разговаривать. Сердце отдавало тяжестью в груди, а теплая кожа внезапно стала ещё горячее, чем когда он выходил из душа. Три дня. Три дня допросов, проверок фактов, бессмысленной бумажной волокиты, разворачивания и перематывания бинтов, подготовки договора о неразглашении, дерьмового больничного питания — он мог бы продолжать перечислять бесконечно. Ещё три дня выполнения идиотских задачек и всё более и более измотанного пробуждения. Вот и всё, что Эндрю в итоге получил. Ваймак кивнул. — Они ждали, когда мы уйдем. Смятение пробежало по венам Эндрю молниеносным шоком. Всё это не имело смысла, даже если бы он знал ответ. Нил не стал бы скрывать ничего от Эндрю, если бы сам знал, когда они повезут его в Калифорнию. ФБР, а возможно, и Стефани тоже, украли его, отправили в новую жизнь, не дав возможности попрощаться с этой. Это было единственным объяснением. Нахуй Калифорнию... Это должно быть единственным объяснением, потому что Нил попросил остаться, и это должно было работать в обе стороны. Ваймак был слишком спокоен. — Ты знал, — тихо сказал Эндрю. Аарон покачал головой. — Эндрю, нет. Рене только что позвонила Эбби и сказала, что его выписали. Никто из нас не знал. Даже она не должна была знать. Эндрю сжал кулаки. Рене. Рене, которой мать велела держаться подальше от этого дела и больницы. Как, черт возьми, ей удалось подслушать это? Как она узнала? Опять же, что там происходило между ними всеми? Что за её подружка из Калифорнии? Использует свои старые навыки для того, чтобы держать их в курсе? В другой день Эндрю, возможно, был бы благодарен ей за то, что она в это влезала. Сегодня он почувствовал, как с каждой секундой теряет самообладание. — Они солгали, — прорычал он. Предполагалось, что Нил пробудет в больнице ещё два дня. Сегодня ему должны были сделать очередной рентген лодыжки, а завтра был визит к сурдологу. Агент Таунс сказала Эндрю в лицо, что ему будет позволено попрощаться. Что он сможет проводить Нила, поскольку с самого начала знал, что тот уедет. Он был дураком, раз поверил им. Эндрю развернулся и захлопнул дверь в свою комнату, когда зашел туда. Дверная рама задребезжала, и звук отразился эхом, похожим на раскаты грома. Он знал, что Нил вернется. Он знал, потому что Нил должен вернуться, и это всё равно не помогало справиться с пустой яростью, которая зарождалась глубоко в душе. Ему хотелось ударить что-нибудь. Подушку, стену, лицо Стефани за то, что она ему солгала. Вместо этого он схватил свой телефон. Контакт Нила появился первым, и он нажал «вызов». Гудок прозвучал один раз, затем ещё раз, и так до тех пор, пока голосовая почта не предложила Эндрю оставить сообщение. Он позвонил снова. И снова. И снова. Один за другим его звонки переадресовывались на голосовую почту. Эндрю слишком хорошо знал, что означало покалывающее ощущение в кончиках пальцев, — он выругал себя, когда осознал происходящее. Нужно было успокоиться, иначе он вот-вот развалится на части, или, возможно, стоит снова поговорить со своим гребаным психотерапевтом. Телефон Эндрю со стуком упал на пол, и он смог прийти в себя, когда ладони уперлись на кровать, а голова опустилась. Он быстро заморгал, поднял глаза и увидел женщину, выгуливающую собаку за окном. Дыхание участилось за одно мгновение, и ему потребовалось некоторое время, чтобы выровнять его. Их с Нилом фотография висела на стене над его кроватью, как раз над клейкой заметкой с дерзким комментарием, которую Нил прилепил туда в их с Нилом бессонную ночь неделю назад. Тогда он хвастался, что занял свое законное место над подушкой Эндрю, прежде чем Эндрю буквально вцеловал его в эту самую подушку. Эндрю потянулся к заметке, его пальцы задрожали, но, прежде чем он успел дотронуться до нее, в груди всё сжалось. Казалось, его легкие выпустили весь воздух, позабыв, как расширяться вновь. Сердце бешено и неровно колотилось под ребрами. Горе всегда было тяжелой ношей. Сплошь из свинца, оно предназначено, чтобы утянуть тебя на дно, если вдруг вздумаешь поплавать. Уродливое, забирающееся так глубоко и ощущающееся таким неуместным, но всё равно всепоглощающее и пробирающее до костей. Нил не был мертв, по крайней мере, пока, но Эндрю потерял его всего за час и понятия не имел, когда снова увидит его или услышит его голос. Это горестное чувство такой тяжестью легло на плечи Эндрю, что у него подогнулись колени, и он неловко опустился на пол. Руки вцепились в одеяло, когда он опускался, но всё, что он сделал, это стянул его с кровати. — Прекрати, — пробормотал он себе под нос, прерывисто дыша. Он прислонился спиной к кровати, прижимая ладони к глазам. — Они не могут... — выдохнул он, и слова перешли в рыдание. Это было неожиданно и ошеломляюще, потому что Эндрю не мог вспомнить, когда в последний раз плакал так часто. Нет, так он никогда не плакал. Когда он открыл глаза, комната кружилась, стены давили на него. Воспоминания наполнили сознание яркими деталями: искренний смех Нила, который он позволял себе, оставаясь наедине с Эндрю, сосредоточенный взгляд, когда он высовывал кончик языка из-под губ, их бесконечные разговоры о зомби-апокалипсисе и о том, что они бы сделали, если бы смогли украсть миллионы долларов и отправиться туда, куда им заблагорассудится. Эндрю впился ногтями в ладони, пытаясь успокоиться и сосредоточиться на том, что его окружает. Его близнец оказался прямо перед ним, спокойная версия его самого сидела всего в шаге. — Эндрю, — раздался голос Аарона, твердый и уверенный. — Дыши. Он уехал, а не умер. Ты увидишь его снова, — Аарон кивнул, его взгляд был стеклянным, но непоколебимым. Вопрос, верил ли Аарон в это сам или нет, не ускользнул от Эндрю, но его присутствия было достаточно, чтобы вернуть Эндрю к реальности. Он снова сел и оттолкнул протянутую руку Аарона. Он закрыл глаза, цепляясь за голос Аарона, который нес какую-то чушь, пытаясь утешить и срабатывая, словно спасательный круг. В конце концов, дыхание Эндрю начало выравниваться. Стеснение в груди ослабло, хотя боль осталась, острая, глухая и глубокая. Какая-то часть его, в глубине души, сомневалась, что она когда-то пройдет.

***

Эндрю не получал вестей от Нила весь декабрь. Он тянулся мучительно медленно. Хмурое серое небо сгущалось каждые несколько дней, а холодная погода делала свое дело, заставляя всех чувствовать себя несчастными. Возвращение в школу после нескольких дней отказа от занятий казалось жестокой шуткой. Аарона встретили объятиями, а Эндрю — вопросами о Ниле, на которые он отказался отвечать. Они интересовались, куда делся Нил, и совсем не сомневались в словах Аарона, Кевина и Рене, которые придерживались версии, что его дядя приехал из Англии и забрал его под опеку после всего произошедшего. События в доме Нила попали в новости, поскольку сообщалось лишь о выстрелах, и о том, что «свидетели утверждают, что видели, как шестнадцатилетний сын Натана Веснински, спотыкаясь, выходил из дома около пяти утра». Благодаря ФБР, или, что более вероятно, благодаря оперативному вмешательству Ваймака, имя Нила не фигурировало в новых сообщениях, но благодаря уникальной фамилии Натана слухи распространились так же быстро. Общественность знала, что Натан мертв, а Нил жив. Было нетрудно сложить два и два, однако, учитывая тот факт, что телеканалы использовали слова «самооборона» в отношении Нила, Эндрю не услышал ничего, кроме жалости к мальчику, которого никто из них на самом деле не знал. Ему было плевать, какое оправдание ФБР придумало для Жана. Он всё равно не сказал компашке ни слова. Эндрю вернулся к ланчам на крыше и научился ненавидеть место, которое он когда-то так часто занимал. Он сожалел о том, что поделился им с другими, одновременно наслаждаясь воспоминаниями, которые переполняли все его мысли. Тем не менее, он возвращался сюда каждый день, потому что так было проще, чем идти на их место в спортзале. Смотреть в небо помогало скоротать время, ни на что другое у него не было сил. Разговоры казались бессмысленными, когда они велись с людьми, которые никогда с ним не общались, и кафетерий был наполнен какофонией скрежещущего шума. Занятия были такими же, как и раньше, но драгоценное время, проведенное до и после, уже не казалось таковым. Какой смысл приходить в школу пораньше и находиться в окружении людей, с которыми он не был близок? В окружении людей, о которых Эндрю на самом деле вообще мало что знал. Если он ничему не научился, тогда в чем смысл его последних двух лет в школе? Неужели всё это время, проведенное в компании, в которой он не принимал никакого участия, было потрачено впустую? Это вызывало головную боль, дезориентировало. Заставляло чувствовать себя одиноким. Такой была его жизнь раньше? Он так часто уходил куда-то вместе с Нилом, что Эбби потребовалось времени почти до шести часов вечера, чтобы понять, что Эндрю пропал не потому, что был со своим другом, а потому, что весь день не вставал с постели. По правде говоря, он не помнил, как проснулся от того, что Ваймак постучал в его дверь тем утром, или как хмыкнул, когда его спросили, пойдет ли он сегодня в школу или нет. Тело ощущалось как мертвый груз, разум был затуманен, но он был достаточно в сознании, чтобы понять, что на следующий день тоже не появится в школе. Рождественские каникулы чуть не сломили Эндрю. Он чувствовал, как при каждом резком пробуждении его глаза с трудом остаются открытыми, а туман, застилающий мозг, и напрягающиеся мышцы, напоминали о приемах, которым его снова и снова учила Бетси, — но они были слишком трудными, чтобы даже пытаться. Во всяком случае, он не разговаривал с ней несколько недель. И с Аароном он не разговаривал всю неделю. С Эбби, может быть, дважды, когда она приносила еду в его комнату и заставляла его есть. Он подумал, что пришло его время, когда этот депрессивный эпизод подступил. Честно, это был бы подходящий для него конец. Эндрю был почти уверен, что не двигался весь день, — хотя и сомневался в том, какой это был по счету день, — когда ему наконец удалось дотянуться до прикроватной тумбочки и включить телефон. Заряд сел. Стоило его подзарядить, вот только шнур лежал на полу, а телефон всё равно был не нужен. Семья могла постучаться и получить от него едва различимые хмыканья, а Рене знала, что не стоит надеяться, что, отправив ему сообщение, когда он в таком состоянии, она получит ответ. Он старался не думать о Ниле. Он никогда не видел Эндрю в депрессивном состоянии, но совсем не хотелось фантазировать о том, что бы тот сделал. Он знал, что Нил бы никак не отреагировал, что он просто отвел бы его в душ и побыл бы с ним рядом, сколько он захочет. Может быть, уговорил бы его посидеть на улице и выкурить сигарету. Он посмотрел на ножи на прикроватной тумбочке: те самые, что были отложены, когда Нил лежал рядом с ним и рассказывал о своих ночных кошмарах. Эндрю хотел, чтобы они стали источником силы, как это было последние три года. Новые, которые Аарон подарил ему на день рождения, были толще, чем его первые ножи. Он не мог вспомнить, где оставил другие, после того как сменил их. Часть его надеялась, что он так и не вспомнит, даже когда в голове прояснится, а конечности не будут такими тяжелыми. В последний раз Эндрю было так плохо, когда он чувствовал себя настолько уязвимым, что позволил себе прикрыть руки. В этот раз он не испытывал такого желания, слишком сильно опасаясь, что его мозг примет это за «зеленый свет» к тому, что делать точно не стоило. Эпизоды, казалось, всегда сменялись смутными вспышками, но Эндрю был уверен, что помнит, как фейерверк в какой-то момент заставил его резко проснуться. Он был настолько громким, что Эндрю резко сел, сердце бешено колотилось, а руки вцепились в матрас. Канун Нового года не мог начаться так скоро, подумал он, за исключением того, что между этим праздником и Рождеством не было других ночей, когда люди стали бы запускать фейерверки. Радостные крики едва долетали до Эндрю из окна, но этого оказалось достаточно, чтобы он осознал происходящее и быстро спрятал голову под подушку. Глаза защипало, когда он крепко зажмурился, а на ресницах выступили соленые слезы, пока он умолял себя заснуть. Заснуть и проснуться, когда новый год закончится, и это, всё это тоже закончится.

***

Зимние каникулы закончились, по ощущениям, лишь через месяц, но Эндрю не собирался возвращаться в школу к началу нового года — вместо этого Аарон первые несколько дней приносил его домашку домой и доделывал большую часть за него, прежде чем вернуть ее учителям, без ведома Эбби и Ваймака. Осознание того, что два месяца, которые он провел в постели, были всего лишь тремя неделями в реальном времени, заставило Эндрю почувствовать тошноту. Часть его ожидала, что его поднимут и выпроводят за дверь, когда он запоздало вспомнил, что Эбби и Ваймак тоже никогда не видели его в настолько затянувшемся депрессионном состоянии. Аарон был единственным, и Эндрю сомневался, что он стал бы тыкать его в это, учитывая, что Эндрю когда-то уже выводили за дверь против его воли. Стук в дверь подтвердил его предположение. Он подождал, пока она откроется, минуту, потом две, прежде чем раздался еще один тихий стук. — Эндрю, можно войти? — спросила Эбби. Эндрю машинально промычал что-то в ответ, затем откашлялся. Из-за долгого молчания голос звучал хрипло и отрывисто, когда он ответил: — Да. Эбби сперва просунула голову в дверь, затем вошла и закрыла её за собой, когда Эндрю посмотрел на нее. — Я готовлю ужин. Хочешь, чтобы я принесла его тебе или ты сам спустишься, когда будешь готов? Возможно, это какой-то трюк. Чтобы Эндрю встал и начал двигаться. На самом деле, он не мог винить ее за попытку. — Я уже ел, — огрызнулся Эндрю. — Врешь, но всё равно тебе решать. Эндрю закрыл глаза и проигнорировал её замечание. — Почему ты здесь? Эбби тихо вздохнула, присаживаясь на краешек кровати Эндрю. — Как ты думаешь, почему? — спросила она. — Я просто хочу убедиться, что с тобой всё в порядке. Я беспокоюсь о моих мальчиках, когда им плохо. Открыв глаза, Эндрю поднял их к потолку и сморгнул навернувшиеся слезы. Он натянул одеяло на нос. — Когда ты в последний раз видел Бетси? — Месяц назад. — Хорошо, — пробормотала она очень нежно. Эндрю ожидал, что она уйдет, но она осталась на месте. Он слышал, как её большой палец скользит взад-вперед по гладкому одеялу. — Эндрю, — ласково позвала она, — не хочешь прокатиться? Если быть честным, это далось ему нелегко, но когда она спросила снова через несколько минут, Эндрю не знал, согласился ли он только потому, что ему не хотелось снова это слышать, или потому, что его мышцы затекли от долгого лежания. Он взял с собой одеяло, он был босой и с сальными волосами. Он знал, что от него точно не пахнет чистотой. Он и не был чистым. Но Эбби не стала воротить нос, она вообще никак не отреагировала. Она включила обогрев его сиденья и проветривание, чтобы воздух был приятным и прохладным, и приглушила радио, когда наконец завела машину. Эбби потребовалось десять минут, чтобы нарушить молчание. — У одной из моих коллег, одной из новых женщин, родился внук. Я поболтала с ней сегодня, потому что это очень интересно, или, может быть, просто потому, что я не знала, о чем ещё с ней говорить. Она немного неловкая, — сказала Эбби. Эндрю взглянул на нее, откинувшись на переднем пассажирском сиденье и закутавшись в одеяло до ушей, и удивился, не до конца понимая, зачем она ему это рассказывает. — Но её дочери двадцать пять, и она... моя коллега, Шей, стала матерью в подростковом возрасте. Отец её дочери провел в тюрьме десять лет, и Шей тоже только развелась с другим мужчиной несколько лет назад. Не забывай, что это всё их личные дела, и она всё равно мне об этом рассказывала. По-моему, мы разговаривали в общей сложности раза три, — Эбби покачала головой. — Так или иначе, её дочь? Да, мужчина, от которого у нее будет ребенок, — бывший муж Шэй. Её отчим. И это всё по доброй воле, конечно же. Они помолвлены и всё такое. Эндрю нахмурил брови от абсурдности этой истории. Эбби фыркнула, заметив его реакцию. — Сумасшедшие люди. Эй, на будущее, Эндрю, не обручайся с членами семьи. Ради моего же спокойствия, ладно? — Кольца — пустая трата времени, — пробормотал он. — Только если тебе это неинтересно, — согласилась она. — Мою сестру тоже удочерили в детстве. Она заболела раком, когда мы учились в старших классах, она была на год младше меня и умерла незадолго до моего выпуска. Я знаю, ты это понимаешь, — добавила она, прежде чем Эндрю успел на это указать. — Но когда она умерла, я так долго чувствовала себя опустошенной, что мне казалось, будто всё рушится. Я не могла ни спать, ни есть. Дэвид всё ещё сидел в колонии для несовершеннолетних, но каким-то образом ему удалось раздобыть телефон, и он звонил мне в любое время суток, просто чтобы поговорить со мной по телефону, или заставлял меня встать и поесть, или врал, что у меня в доме плохо ловит интернет, чтобы выманить меня на улицу. Иногда это срабатывало, иногда нет. Это был долгий путь к тому, чтобы снова прийти в себя, и без него я не уверена, что добилась бы этого, — она улыбнулась, поджав губы. Это была резкая смена темы, но у Эндрю внутри всё сжалось, и он понял, к чему она клонит. Он глубоко вздохнул. Он взял себя в руки, медленно, как будто приходилось продвигаться сквозь густую патоку, но в конце концов он справился и перевел взгляд в окно. Небо было голубым, а не тускло-серым, как раньше. Создавалось впечатление, что на улице потеплело, хотя по холоду окна он знал, что всё это лишь восприятие. — Зачем ты мне это рассказываешь? — пробормотал он. Эбби поколебалась. Она по-прежнему не смотрела в его сторону, и отчасти это было похоже на способ остаться незамеченной, хотя он был на расстоянии вытянутой руки. — Я не знаю, — тихо вздохнула она. — Потому что, в отличие от меня, ты лишился своего человека, и я просто хочу, чтобы ты знал, насколько ты силен, раз не сдаешься, несмотря ни на что, — она положила руку ладонью вверх на центральную консоль, краем глаза привлекая его внимание. Эндрю уставился на её руку, затем перевел взгляд на лицо. Она не отрывала глаз от дороги. — Исцеление не линейно, Эндрю. И внезапно Эндрю почувствовал себя таким молодым, как никогда: он сидел на переднем пассажирском, завернутый в одеяло, без обуви, в мягких носках; протянутая материнская рука предлагала тепло и любовь мальчику, который никогда не был уверен, что заслуживает этого; его сердце было разбито из-за чего-то настолько по-взрослому реального, что это походило на кино, и он оплакивал то, чему почти не было доказательств, если бы не несколько фотографий и два растения, которым он изо всех сил старался сохранить жизнь. Часть Эндрю — та часть в глубине души, которой было пять лет и которая жаждала держать за руку учительницу, улыбающуюся сладко, как мед, и считающей его хорошим мальчиком, та его часть, которой было шесть и которая хихикала на качелях, которые подталкивали женские руки, и та часть, которой было семь и которая держалась за ногу приемной матери, потому что ее муж заставлял его маленькое тельце дрожать... Эта часть Эндрю хотела взять ладонь Эбби в свою и мягко сжать. Он хотел ощутить комфорт прикосновений, к которому Нил постепенно его приучал, к которому Ники принуждал и о котором Аарону пришлось забыть в десять лет. Вместо этого он держал руки при себе и позволил тяжести в веках победить.

***

Остаток января был холодным, без происшествий и разговоров, но в конце концов Эндрю вернулся в школу. Февраль пролетел как в тумане. Март дался лучше, если считать, что Эндрю снова проявлял активность на уроках. Он не думал, что это считалось улучшением его состояния, но учителя снова были довольны его работой и перестали доставать оценками и невыполненными заданиями. Это была самая большая победа, на которую его хватило, ведь в его почтовом ящике пока не появилось писем из Калифорнии. Весенние каникулы были безрадостными, но к ним в гости заехали Ники с Эриком, и Эндрю сумел развлечь себя, разговаривая с ними исключительно по-немецки, просто чтобы позлить Аарона. Он не был виноват, что владел языком лучше. Самое меньшее, что он мог сделать, это помучить кого-нибудь своим талантом. Эрик был таким же порядочным, каким Эндрю его помнил. Он проявлял мягкость и терпимо относился к поведению Ники и его неугомонности. Когда было нужно, он удерживал кузена и мог его успокоить, положив руку ему на плечо. Не говоря уже о том, как он смотрел на Ники с блеском в глазах. Так совпало, что во время своего визита Ники также щеголял новым украшением на безымянном пальце. Учитывая все обстоятельства, это не казалось таким уж удивительным, но тот факт, что Ники был всего двадцать один год, не ускользнул от него самого, хотя Эндрю и не был уверен, что кого-то это сильно волновало. — Честно говоря, мне плевать, что мы молодые. Мы с Эриком прожили вместе последние три года, и я думаю, что скорее выкопаю себе могилу, чем буду с кем-то другим, — выпалил он. Эбби, казалось, не волновал их возраст, — кольца на его пальце и румяных щек было достаточно, чтобы она сжала Ники в объятиях так крепко, что его щека прижалась к ее виску. Эндрю видел, как пальцы Ники впились в её плечи, обхватывая её хрупкую фигурку. Его голова упала ей на плечо, когда он расслабился в объятиях, а когда она отстранилась, чтобы взять его лицо в свои ладони, на глаза у него навернулись слезы. — О, Ники, мы так рады за тебя, дорогой! — она поцеловала его в лоб. Неуверенное и взволнованное выражение лица Ники стало ещё более заметным, а затем и вовсе изменилось, и глаза его заблестели. Рука Эрика незаметно легла ему на бедро, и он быстро поцеловал Ники в плечо, прежде чем улыбнуться ему. — Этой весной мы проведем небольшую церемонию в здании суда, — улыбнулся Ники, пожав плечами. — У кого в наши дни есть лишние деньги на свадьбу, да и не похоже, что у нас будет большая компания, которую нужно развлекать, — его улыбка дрогнула. — Но, эм, я сказал, что, возможно, мы могли бы перенести всё на более поздний срок… если бы вы, ребята, захотели... или если бы вы смогли прийти и посмотреть. Эндрю встретился взглядом со своим братом. Аарон выглядел гордым и кивнул ему, прежде чем положить руки на плечи Ники и встряхнуть его. — Мы заканчиваем школу в мае, — он посмотрел на Ваймака, который кивнул. — Я всегда хотел увидеть Европу. На лице Ники появилась широкая улыбка, и он с радостным возгласом поднял Аарона с земли, разглагольствуя о том, как сильно они все полюбят Германию. Эндрю уже нравилась Германия просто из-за того, что там разрешено пить в более раннем возрасте, чем в Америке, и из-за хорошей репутации пива, но дело было вовсе не в этом. Он держал рот на замке. Джереми также воспользовался неделей школьных каникул, чтобы устроить вечеринку с пиццей. Всё быстро превратилось в вечеринку с едой из МакДональдса, когда группа вспомнила, что любимая пиццерия была закрыта на ремонт, но это не помешало им отлично провести время. При виде них всех Эндрю стало не по себе. Как легко Кевин, Аарон и Мэтт согнулись пополам от смеха, услышав рассказ о том, как Мэтт чуть не врезался лицом в стол в кафетерии, — и не важно, что Жан был единственным, кто подхватил его, или что Нил и Эндрю были теми, на кого он чуть не упал тогда. Девушки тоже сидели и обсуждали все пикантные подробности о последнем бойфренде Элисон в Нью-Йорке. Это был первый раз, когда она вернулась домой с тех пор, как уехала в августе, и, хотя Эндрю не мог винить Дэн и Рене за то, что они наверстывали упущенное, у него всё равно всё внутри сжалось. Нет никаких «а как там поживает Жан?» или «Ж&Д наконец-то вытащили головы из задниц и обратили внимание друг на друга?» Эндрю никак не ожидал, что ему захочется защищать Жана Моро. Он встал и выскользнул через заднюю дверь. Он знал, что ведет себя асоциально. Было уже непонятно, намеренно это или нет, но он не мог заставить себя волноваться на этот счет. На ступеньках у выхода на задний двор он нашел организатора этой посиделки, который сказал всем, что пошел в туалет. Джереми поднял глаза, услышав, как скрипнула дверь, и расслабился, увидев, что это Эндрю. Эндрю уставился на косяк, зажатый пальцами Джереми. Он был незажжен, белая бумага оставалась нетронутой и аккуратной. Марихуана была запрещена в Южной Каролине — не то чтобы Эндрю был блюстителем законов, но стать свидетелем того, как золотой мальчик нарушает один из них, оказалось интригующе. Джереми Нокс для всех остальных был жизнерадостным соседом, для которого стакан всегда наполовину полон. Позитивный, улыбчивый и аккуратный. Эндрю сразу же его раскусил. Джереми, который выглядывал из-за занавесок, когда никто не видел, который прятался, если мог, страдал от тревожности и постоянно принимал лекарства. Он был любителем всё обдумывать по миллион раз и прокрастинировать и скрывал свои личные проблемы почти так же, как Эндрю. Узнал об этом Эндрю, конечно, не нарочно. Однажды, в самый неподходящий момент, он стал свидетелем полномасштабной панической атаки Джереми Нокса в углу библиотеки во время первого года обучения. Сначала он увидел Жана, склонившегося над каким-то парнем, положив тонкие пальцы ему на плечи и приблизившись по максимуму. Джереми он узнал секундой позже — с заплаканными щеками и красным лицом, он судорожно дышал, обхватив себя руками. Эндрю никогда не спрашивал. Он и не хотел спрашивать, но через неделю он снова оказался наедине с Джереми, который почти загнал его в угол, прося не рассказывать остальным о том, что он видел, потому что «я в порядке, правда, я принимаю лекарства и всё такое», как будто это должно было что-то значить. Эндрю тоже принимал лекарства, и у него всё ещё были депрессивные эпизоды. «Что делает тебя таким особенным?» — хотел огрызнуться в ответ Эндрю. — «Почему ты так заботишься о своем имидже?» Но он оставил вопросы при себе. Эндрю знал, что значит оправдывать обычные вещи каким-то бессмысленными причинами. — Неужели солнце действительно опустилось так низко? — он прислонился спиной к раздвижной двери. Джереми нахмурился, провожая взглядом капли дождя, скатывающиеся с козырька над ними. — Ты не знаешь меня, Миньярд, — проворчал он. Он втянул ногу под навес, когда на носок его ботинка попала крупная капля. — По-видимому, нет, — согласился Эндрю. — Похоже, ты увлекаешься не только своим школьным крашем. Джереми сверкнул глазами, и его мягкие черты заострились. — Кто бы говорил, мудак, — огрызнулся он. — Думаешь, мы не замечали, как ты злобно на всех смотришь с тех пор, как Нил и Жан уехали? Остальные, возможно, не придали этому значения, но я не идиот. Жан и я знали, что на самом деле происходит между вами. Кевин тоже. Вы вращались друг вокруг друга, как земля и чертова Луна. Эндрю узнал от Кевина ещё в декабре, что они с Нилом не были такими скрытными, как им казалось. Это не было новостью. Но то, что Джереми Нокс защищался и ставил Эндрю на место, само по себе было весьма унизительно. — Думаешь, никому из них нет до этого дела, но ты здесь не единственный, кто пытается сделать вид, что всё в порядке, — Джереми достал из кармана зажигалку и поднес косяк к губам. Он щелкнул ею один, два, три раза, тихо выдохнул «блять», когда ничего не вышло, и опустил голову на руки. Желание сопротивляться покинуло его так быстро, что это можно было бы назвать ленью, но Эндрю знал, что это за чувство. Джереми был измотан. От постоянных мыслей, от вечного ожидания. В то время как Эндрю знал правду, Джереми был в неведении, окутанный ложью. Эндрю отвернулся, скрестил руки на груди и уставился прямо перед собой на линию забора. — Жан был моим лучшим другом, — голос Джереми чуть не сорвался. Он запрокинул голову и быстро заморгал, глядя на деревянные балки, обрамлявшие нижнюю часть крыши. Эндрю медленно вздохнул и приготовился вникнуть в проблемы Джереми. — Не «был», — поправил он. — Он и есть твой лучший друг. Джереми фыркнул. Он встал, засунул косяк в карман рубашки и прислонился спиной к перилам лестницы. — Да насрать. Он даже не попрощался — просто сел на самолет обратно во Францию, никому не сказав. Ты знал, что отцы Жана и Нила дружили ещё до их рождения? Они были друзьями более шестнадцати лет, деловыми партнерами, а мистер Моро даже не остался на похороны Натана. Тебе это не кажется странным? «Нет, потому что он был арестован ФБР». — И я знаю, что Натан, по-видимому, был мудаком. Иногда Нил был пиздец каким странным, и это сходится. Но во всем этом просто нет смысла. Мистер Моро не мог просто так оставить их бизнес умирать! Я-я подумал, что, может быть, они просто уедут ненадолго, потому что не продали свой дом или что-то в этом роде, но прошло несколько месяцев. Жан бы никогда... Мы говорили о колледже и о том, что в какой-то момент будем соседями по комнате в Университете Южной Калифорнии. Он не хотел возвращаться во Францию. Он сказал, что его отец тоже этого не хотел. Так, что вдруг изменилось? — Возможно, появилась виза. Джереми вздохнул и покачал головой с озадаченной гримасой. — У матери Жана двойное гражданство. Родилась в Америке, выросла во Франции. У него есть грин-карта. — Кажется, ты лезешь не в свое дело. Джереми выдохнул смешок. — Да, верно. Тогда скажи мне, почему Нил подрался со своим отцом и выстрелил ему в лицо? Разве ты сам не влез в их дела? Ну, то есть, Эндрю… Суть не только в том, что Натан мудак. Такое не случается на пустом месте. — Тогда спроси его сам. — Из тебя так себе шутник, Миньярд. Эндрю сжал кулаки и, совсем как при первой встрече с Нилом, вознес молитву богу, в которого не верил. — Нил, якобы, убивает своего отца, когда тот пытается убить его, а затем деловой партнер Натана забирает свою семью и бежит из страны, — если бы Эндрю начал подыгрывать версии Джереми, волосы у него на затылке точно встали бы дыбом. — Какая часть всего этого вообще имеет смысл? — Никакая. Рене сказала, что мы не знали о госпитализации Нила, потому что ему не разрешалось принимать посетителей, но вы, ребята, были там всю неделю. — И почему же? Джереми прищурился. — Не заставляй меня играть в кошки-мышки, Эндрю, — Эндрю принял прежнюю позу. Прищурившись, скрестив руки на груди, он прислонился бедром к перилам крыльца. Джереми подозрительно оглядел его с ног до головы. Когда взгляд снова остановился на лице Эндрю, его лицо вытянулось. — Ты что-то знаешь. — Я много чего знаю. Первые пятьдесят цифр числа Пи, Билль о правах, немецкий язык, то, что учительница рисования крутит роман с... — Эндрю, — предупреждающим тоном прервал его Джереми. Эндрю пожал плечами. — Я что-то да знаю. А ещё я знаю условия соглашения о неразглашении, которое я подписал. Хватило мгновения, чтобы до Джереми дошло, и затем он выпучил глаза. Он сделал два больших шага вперед, прежде чем резко остановился под свирепым взглядом Эндрю и запустил пальцы в волосы. — О чем... Что ты... Эндрю поднял руку, чтобы остановить его. — Ты должен верить, что он вернется. Джереми сильно нахмурился, но постепенно это выражение стало исчезать, пока его лицо не стало пустым. Он открывал и закрывал рот, пытаясь за что-нибудь зацепиться. После продолжительной борьбы всё, что он смог выдавить, это: — Он в безопасности? Эндрю хотел бы это знать. Он хотел бы знать, как обстоят дела с их временным жильем, нравится ли Нилу Калифорния или нет, и выделяется ли вечно бледная кожа Жана среди серферов. Он хотел знать, не угрожает ли им опасность и есть ли у них какие-нибудь новости. Нравились ли Нилу его занятия и удачно ли у него всё зажило. Как выглядел ожог на его лице и нужен ли ему был кто-то, кто избавил бы его от ночных кошмаров. Были ли они новыми или старыми, хотя он знал, что смерть Натана скорее радостное событие, чем неприятное. Он хотел бы всё это знать. Но он не знал, поэтому солгал, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы мысленные метания Джереми больше его не мучили. — В безопасности.