Его язык гнилой, но такой горячий

***

      Ло устало трет глаза тыльной стороной руки, которая уже несчётное количество раз страдала от приказов своего хозяина. Джон исчезал так часто, что у Лололошки неосознанно зарождались подозрения об измене: «Ну почему его всё ещё нет?» — сознание нашёптывало гадости, что неприятно липли к ушам и не торопились уходить на все четыре стороны: — «Да никому ты не нужен, Лошка. Он просто развлекается с какой-нибудь тёлкой сейчас. Ты игрушка-аа, Лололошка!» — предпоследнее слово тянулось особенно противно, словно сознание специально смаковало каждую букву. А ведь такое уже случалось: три ебучих дня тишины, чтобы потом Джон явился домой, самодовольно ухмыляясь, как всегда.       Он нагло врывался, пытаясь мгновенно утянуть Ло в поцелуй, будто ничего не случилось. Разумеется, его посылали нахуй. Но потом — охотно сдавались и отдавались этому самому поцелую. Потому что Джон целовался так, что можно было забыть обо всём. Это было чертовски сладко, опьяняюще, как наркотик. Его жаркие объятия, щедро сдобренные поцелуями, заставляли плавиться от удовольствия, пока разум кричал что-то про самолюбие и самоуважение. И, конечно, всё заканчивалось постелью и болью в пояснице. Секс с Джоном всегда был грубым, почти жестоким, словно ещё чуть-чуть, и он нарочно что-то сломает. В такие моменты Ло думал, что лучше бы это была девушка. Она хотя бы не сделает того же в ответ и не причинит столько боли с чересчур явным удовольствием. А потом на шее, ключицах, плечах и груди оставались кровавые укусы или глубокие тёмно-красные засосы — следы отравляющего наслаждения, которое, не смотря на боль, каждый раз затягивало обратно.       Иногда это напоминало сцены БДСМ без предварительных договорённостей. Но можно ли считать извивающееся от желания тело отказом? Очевидно, что, блять, нет. Когда неконтролируемая поеботина накрывает Лололошку, он буквально ничего не может сделать. Желание охватывает целиком, заполняет каждую мысль, каждый нерв. Хочется — и точка. А потом наступает неизбежное сожаление. Он ненавидит себя за это, ненавидит своё тело, которое не может просто выключить это грёбаное влечение. Наверное, когда-нибудь его собственная простата пошлёт нахуй не Джона с его грубостью, а самого Лололошку — великого и восхитительного в своей странности. Хозяина, что изводит её не только регулярной перегрузкой, но и внутренними метаниями. Лололошка — полный пиздец. С причудами, с «бесконечными» нервами, которые всё никак не обрываются, и с предпочтениями, которые ставят под сомнение его здравомыслие.       Но вот Джон. Джон Дейви Харрис, этот моральный урод с лицом ангела и манерами черта. Он не тот, кто сдаётся. Если он решит, что сегодня снова может легко загнать Ло в кровать — пускай сразу идёт нахуй. Заебал. Потому что нервы у Лололошки не резиновые. Эта штука, дорогой Джон, не вечная. Один лишний шаг, одно слово — и глаз Ло начнёт дёргаться в предсмертных судорогах, как от перегревшегося мотора. И тогда уже не до страсти. Ло уже заранее чувствует, как начнёт орать, если Джон снова нагло заявится, думая, что можно будет всё сгладить одной ухмылкой и парой слов. Всё в нём кричит от усталости, боли и раздражения. Но всё равно, где-то глубоко внутри свербит тот самый злосчастный огонёк. Он знает: стоит Джону подойти чуть ближе, прикоснуться, улыбнуться так, как он это делает только для Ло, и всё — битва проиграна. Этот человек — его сладкое наказание. Чёртов капкан, который не срабатывает на боль, а лишь сильнее стягивается от удовольствия.       Юноша стиснул зубы, представляя эту картину. Нет, в этот раз он не даст Джону победить. Или даст? Тело уже решило за него, как только в голове всплыл образ знакомой ухмылки, горячих поцелуев и того момента, когда страсть перевешивает разум. Но последний названный громко и звонко возмутился: «Ты — подстилка. Когда же ты поймёшь, Лошка? Он пользуется тобой,» — этот внутренний голос, мерзкий и ядовитый, снова поднимает голову. — «Нет. Он не такой,» — пытается возразить Лололошка, но звучит это слабо, неубедительно. — «Да, мать твою, такой! Ты единственный долбоёб, который безоговорочно подчиняется, позволяя ему делать с собой всё, что вздумается. Он трахает тебя, как ебучий презик, выжимает досуха, а потом смывается в закат, оставляя тебя лежать с больной поясницей и внутренними монологами о том, почему ты такой идиот.»       Ло ненавидит этот голос. Ненавидит его правоту. Но что он может с этим поделать? Ничего. Потому что всякий раз, когда Джон появляется, всё его раздражение, вся его ненависть к себе и к нему испаряются. Остаётся только тупое, невыносимое желание, которое тянет к этому ублюдку, будто магнитом. И Ло, конечно же, снова сдаётся. Тук-тук-тук. Три чётких, выверенных удара в дверь. Такой узнаваемый стук. Угадай-ка, кто это? Угадай-ка, кто, блять, снова стоит за порогом, с самодовольной ухмылкой, чтобы отыграть очередной акт своего мерзкого спектакля? Лололошка прекрасно знает ответ. Знает, что за дверью его ждёт Джон Дейви Харрис — мастер разрушать границы и ломать нервы, не оставляя от них ни следа. Знает, что это снова закончится страстью, которая вымоет из него остатки здравого смысла.       Но почему, блять, всё внутри уже трепещет в предвкушении? Почему стоит лишь представить его ухмылку, его прикосновение, как становится тесно в собственной шкуре? «Угадай-ка, кто снова сдастся, позабыв о своей самооценке?» — шипит сознание, ироничное и ехидное. Оно знает, чем это закончится. И Ло знает. Он стоит, смотрит на дверь, ощущая внутри одновременно злость и предвкушение. Хочется орать, швырнуть что-нибудь в стену, сломать эту чёртову дверь, чтобы Джон больше не мог по ней стучать. Но вместо этого он просто тянется за ручкой. Потому что Ло уже проиграл. Ещё до того, как стук раздался, ещё до того, как Джон ступил на порог, ещё до того, как он откроет рот, чтобы сказать своё очередное «Ну привет, красотка, скучал?».

«Не хочу.»

      И вот он стоит перед Ло — его довольная рожа с хищной, будто готовой к нападению, улыбкой. Солнцезащитные очки скрывают его красные глаза, но Ло чувствует, как за ними скрывается тот самый взгляд, полный уверенности и насмешки. Джон стоит, как всегда, в расслабленной, но чётко подающей власть позе, как будто сам по себе является законом. Шарфа на его шее нет, вместо него красуется яркий красно-оранжевый галстук, который словно бросает вызов спокойствию окружающего мира. На нём видна татуировка — тёмная, почти чёрная, но с оттенками, которые мерцают и скрывают своё истинное лицо. Этот рисунок украшает его шею, и он притягивает взгляд, как гипнотический узор. Тот же тёмный мотив прослеживается и на предплечье Джона, где татуировка доходит до самого локтя, выдавая нечто жестокое и неотвратимое. Он любит такие детали, явно не боится проявить свою не благую сторону. Белоснежный пиджак, но местами испачканный, отчётливо показывает, что Джон никогда не заботится о внешнем виде, если его интересы требуют другого. Пиджак слегка смят, как будто он только что вылез из машины, или... Хрен пойми, где он шляется. Джон не утруждает себя даже погладить его. Он предпочитает выглядеть так, будто прошёл через шторм и ничто не может его поколебать. Чёрные кожаные перчатки, словно продолжение его кожи — хоть она и достаточно бледная — на его руках — они сжимаются и разжимаются в такт его действиям, придавая ему что-то властное и угрожающее.       Но вот что Лололошка всегда замечает в Джоне — это его причёска. Она всегда идеально уложена, как будто каждый волосок на своём месте, и за этим стоит время и усилия. Джон, конечно же, всегда берёт время для своей причёски, как бы парадоксально это ни звучало в контексте его внешности — грубоватой, неухоженной в некоторых деталях, но всегда безупречно продуманной. Вся его фигура — это сочинение из контрастов, из жестоких жестов и тщательной осторожности, где всё, что важно, скрыто за тем, что можно увидеть на поверхности. Белый костюм с его брюками, идеально сидящими по фигуре, «снежные» ботинки, как будто только что отшлифованные, завершает этот образ, который невозможно не заметить. И, кажется, в нём нет ни одной случайной детали. Всё в нём имеет смысл, и всё держится на его полном контроле. И почему-то Лололошке всегда так хочется тщательно описывать Джона, замечать каждую деталь его внешности, будто его жизнь зависит от этого. Слишком чутко обращает внимание на каждую кра́пинку. Может, потому, что это его парень, плюсом — абьюзер? Вот этот шатен, стоящий на пороге, с явным удовольствием произносит: — Здравствуй, моя дорогая! — его голос становится искусственно мягким, настолько притворным, что хочется просто схватить его и приложить лицом о стену. Без приглашения он заходит в дом, не соблюдая никакой дистанции, и тут же тянется за поцелуем, но Лололошка его останавливает сильной пощёчиной. Очень сильной. Харрис даже замешкался, пошатнувшись назад, хватая за щеки. — Ах! Больно, за что? — За всё хорошее, — процедил Ло, через стиснутые до скрежета зубы, голос был похож на шипение. В его голове всё сложилось в единую картину. Он понимает, что его просто используют, и не просто так, а откровенно, демонстративно. Сначала Ло думал, что ему кажется, что его накручивает сознание, но теперь он точно знал: он прав. И его поясница помнит каждое унижение, каждую плотскую утеху, которую Джон в его жизни устраивал.       Он ощущал, как его нервная система трещит по швам, и готов был выговориться прямо сейчас, выплеснув всю злобу. Да, он был готов нахлынуть словами, кляпать Джона, плевать в лицо и, в конце концов, поставить его на место. — Красотка, не злись, — Джон скомкал свою голову, стряхивая боль, и положил свою холодную ладонь на щёку Ло, с выражением, будто он нежно касается любимого. — Я же просто работаю, надо как-то платить за этот дом. — Работа, говоришь? — Лололошка сжал кулаки, у него уже не было никаких сомнений. Теперь ему не хотелось ничего кроме того, чтобы избавиться от этого конченного. Он не был готов мириться с этим насилием в своей жизни. Это было достаточно. Он вырвал из себя слова, которые давно сидели в голове, и больше не хотел их удерживать.       Лололошка наконец-то решился. Всё, что раньше держало его в страхе, стало неважным. Он понял: он не обязан прощать, не обязан терпеть. И пришла пора ставить жирную точку в этих гнилых, токсичных отношениях. Вот и полилось: — Джон, какая, нахуй, работа? Да даже мне, блять, не нужно так часто выходить, чтобы зарабатывать в разы больше тебя! Я оплачиваю дом, всё это ебаное время, без твоей, ебучей, помощи! — Лололошка буквально кипел от гнева, ещё пара секунд и у него пойдёт пар из ушей. — Ты исчезаешь на дни и ночи, ублюдок! Возвращаешься, когда тебе, блять, угодно, и даже не удосуживаешься сказать, где ты был! Я как идиот тут переживаю, места себе не нахожу! Да и... — он сорвался, и ещё одна звонкая пощёчина, куда сильнее предыдущей, с треском обожгла щеку манипулятора. — Я заебался трахаться без нормального отдыха, ты хоть понимаешь?! У меня спина, сука, болит так, что я еле двигаюсь! Но тебе, видимо, вообще похую, да?       Лололошка тяжело дышал, его руки мелко дрожали от нахлынувших эмоций, а глаза буквально метали молнии. Джон потер багровую щеку, на которой остался яркий отпечаток ладони, и медленно прищурился. — Ну-ну, принцесса, мог бы сразу сказать, что тобой правит ревность, а не устраивать этот грёбаный спектакль, — его голос скользнул по комнате, словно остриё ножа, а усмешка на лице выглядела почти зловещей. Но раздражение сквозило в каждом его слове, явно указывая, что всё происходящее его не устраивает. Он не получил своего, и это только подливало масла в огонь.       Слова Лололошки эхом разлетелись по комнате, оставляя после себя напряжение, от которого хотелось кричать или сбежать. Джон же после этого умолк, видя в каком состоянии находится его любовник. — СУКА, — глухой удар разорвал напряжённую тишину. — Она здесь ни при чём, мразь ты конченная! Ты вообще слышишь меня?! Я переживаю за тебя, как за родного, переживаю, потому что люблю, понимаешь, блять! А ты всё сводишь к какой-то жалкой ревности! — Парень в голубом шарфе, который он носил почти каждый день, не смог сдержать слёз, полных боли, которую сложно было выразить словами. — Проваливай отсюда. Уходи на хуй. Мне плевать. Я не хочу больше видеть твоё лицо. Мы расстаёмся.       Эти слова отозвались болезненным эхом: «Мы расстаёмся». Навсегда. Мы. Расстаёмся. Ещё несколько горьких слёз сорвались с его глаз и упали на пол. — Что? — выдохнул Джон, сидя на полу, будто парализованный. Очки съехали к самому кончику носа, а глаза, красные то ли от недосыпа, то ли от шока, растерянно смотрели на того, кого он ещё недавно считал своим всем. — Н-нет, Ло, что за бред ты несёшь? Ты просто на эмоциях. — Да, Джон, я на эмоциях. И ты не представляешь, как я задолбался от этого всего, — он размахивал руками, жестикулируя так, словно только это могло передать его внутренний крик. — Ты не понял? Пошёл вон. — Лололошка.. — ВЫМЕТАЙСЯ, сука. Слова звучали как приговор, лишённый обжалования, и каждый из них резал по сердцу, словно ржавый нож. Больше не будет никаких «мы, наше».       Ло смотрел на Джона с болью и облегчением одновременно. Эти слова жгли его горло, как кислота, но он знал — их нужно было произнести. Джон молчал. Его лицо выражало смесь ярости и непонимания. Но Ло не хотел больше читать по этим глазам, искать там любовь, которой, возможно, никогда не было. Харрис отвернулся, сделав шаг в сторону двери. Пусть теперь Джон сам решает, что ему делать. Ло же больше не будет ждать. Трудно... И...

«Больно.»

То, что он говорил, Лололошка придумывал на ходу. Слова словно вырывались сами, язык не останавливался, выплёвывая обиды, боль и язвительные упрёки. В голове всплывали обрывки их последней ночи вместе. Совсем недавно. Джон снова приполз среди ночи, начал свои грубые, настырные ласки, в очередной раз втянул его в постель. И снова всё происходило жестоко, без тени нежности. Но в тот раз это было ещё хуже. Пошла кровь. И несложно догадаться, откуда именно.       Ни растяжки, ни капли осторожности или бережности. Всё было резко, грубо, будто нарочно. Каждое движение причиняло адскую боль. Лололошка не мог наслаждаться — вместо этого его стон больше напоминал крик, полный боли. Тогда же в уголках глаз собрались предательские слёзы. Но Джону было наплевать. Ему вообще не было дела до чувств Ло. Он просто не замечал. Или делал вид, что не замечает. Всё было больше похоже на насилие, чем на близость. Для Лололошки это было настоящим унижением. Джон может катиться на хуй. И желательно выкатиться не только из его квартиры, но и из его жизни. Чтобы больше никогда не появляться. Чтобы почувствовать ту боль, которую он причинял. Чтобы исчез навсегда.

***

      Прошёл год. Господи, как же легко и свободно чувствовал себя Лололошка после того, как Джон действительно исчез из его жизни. Больше не появлялся, не ломал границы, не давил своей тягучей, словно ядовитый дым, энергией. Всё тело буквально пело благодарственную песню, награждая Ло ощущением бодрости, сил и настоящей свободы. Казалось, что в нём открылось второе дыхание, способное унести его туда, где нет места боли и унижениям. Разум и самооценка устраивали праздник, шепча ему с довольной улыбкой: «Лололошка, ты герой, настоящий мужик. В честь этого стоит поднять бокал!» Он гордился собой. Искренне и сильно гордился. Это было похоже на победу, которой долго не верил. Унизить манипулятора, которому столько позволял, который подчинил его мысли и тело своей воле, оказалось невероятно сложно. Но когда совесть, эмоции и сознание наконец восстали, когда в голове всплывали самые болезненные воспоминания, от которых хотелось закричать, удержаться было всё равно что пытаться удержать рвущуюся с цепи разъярённую собаку. Это было похоже на некормленого бульдога, который рычит на всё вокруг, готов кусать, разрывать, рвать. И в какой-то момент цепь всё равно не выдерживает, лопается, и зверь оказывается на свободе.       Теперь Лололошка был этим зверем, который прорвался к своей свободе. И вместо разрушения он выбрал созидание — для себя, для своей жизни, для тех моментов, где он снова может быть счастливым. После расставания Лололошка полностью изменился, словно заново создал себя. Он словно сбросил старую оболочку и раскрыл новый, более сильный и уверенный образ. Во-первых, что его раздражало, — собственная слабость. Ему больше не нравилось его худощавое, хрупкое тело, которое он считал беспомощным. Это стало для него отправной точкой: он записался в спортзал. Первые недели давались тяжело, но он не сдавался. Через несколько месяцев его фигура заметно изменилась — тело стало подтянутым, руки приобрели рельеф. Он не выглядел как профессиональный спортсмен, но с каждым взглядом в зеркало видел результаты своих усилий, которые делали его привлекательнее.       Во-вторых, ещё один сюрприз — рост. Его организм решил удивить его, и он прибавил целых пять сантиметров. Теперь, с ростом в сто девяносто сантиметров, он выглядел внушительно. Высокий, стройный, спортивный — настоящий идеал для окружающих, даже, пример для подражания. Однако внешние перемены — это только часть истории. Внутри он тоже стал другим человеком. Из нервного, часто поддающегося эмоциям и сомнениям юноши он превратился в спокойного, рассудительного парня. Он научился держать себя в руках, и его новый характер придавал ему некую загадочную отрешённость, что только усиливало его привлекательность. Притягивая как неведомой силой всех девушек.       Лололошка решил поменять причёску. Его волосы отросли до плеч, и он выбрал стильный «каскад», добавивший его облику воздушности. Волосы стали слегка волнистыми, а на кончиках завивались в кудри. Его длинная челка почти закрывала лицо, создавая вокруг него ореол таинственности. А также его изредка называли «эстетичным нефором». Девушки обращали внимание на его лисьи глаза — хитрые, выразительные, словно они знали больше, чем он готов был сказать. Они, кстати, сами изменились. Чтобы завершить свой образ, он сделал пирсинг на губах — «змеиные укусы». Два симметричных украшения добавили бунтарскую нотку, делая его ещё более изумительно красивым.       Естественно, изменился и его стиль. Отказавшись от прежнего простоватого гардероба, он сделал выбор в пользу модной одежды. Его любимым сочетанием стали свободные штаны, которые контрастировали с облегающими футболками, подчёркивающими его фигуру. С изменениями в своей внешности и характере самооценка Лололошки взлетела до небес. Когда девушки подходили к нему с телефонами и, показывая фотографию из «Пантрейста», где был парень, удивительно похожий на него, восторженно отмечали, какой он красавец, словно сошёл с картинки, Лололошка смущался до красноты. Он не знал, как реагировать на такие комплименты, и это вызывало у него неловкость, смешанную с приятным теплом, которое разливалось по всему телу.       Хотя он казался спокойным и сдержанным, подобные слова заставляли его внутреннего подростка просыпаться. Тепло в груди, лёгкий румянец и смущение на лице — в такие моменты он снова становился тем самым простым восемнадцатилетним мальчишкой, немного глуповатым, но искренним. После всех изменений в жизни было внесено ещё одно значительное преобразование: капитальный ремонт дома. Вместо раздражающих оранжевых оттенков, которые начали напоминать о прошлых отношениях, интерьер обрел воздушную белизну. Мебель была полностью переставлена, а стиль обновлён. По углам потолка свисали лианы, создавая эффект уюта и живой природы, а за искусственной растительностью скрывались цветные светодиоды. Они мягко подсвечивали комнаты, даря гармоничную и сказочную атмосферу.       На кухонных подоконниках красовались разнообразные растения, что наполняли пространство жизнью и свежестью. Голубая орхидея, которая расцвела благодаря заботливому уходу Лололошки. Нежно-зелёная монстера, приобретённая совсем недавно, уже стала украшением комнаты. Изящная алая аглаонема радовала глаз своей необычной окраской. А циртомиум серповидный с остроконечными листьями добавлял нотку экзотики и строгости. Кровать тоже подверглась трансформации: матрас стал мягче, идеальным для того, чтобы утонуть в его нежности и расслабленно валяться, забывая обо всех заботах. Холодильник теперь был современным, вместительным и удобным, идеально вписываясь в обновлённый интерьер.       Теперь дом стал олицетворением своего хозяина — стильный, ухоженный и роскошный, где всё продумано до мелочей, чтобы создавать атмосферу уюта и тепла. Если бы Лололошка мог, он бы днями напролёт валялся в своей мягкой кровати, не вставая. Еда? Да ну её. Пить? Не тянет. Выходить из дома? Тем более. Всё, чего хотелось, — это погрузиться в бесконечный сон. Да, спору нет, жизнь теперь почти что идеальна, но вот одна мерзкая проблема не давала покоя — одиночество. Кто-то мог бы посмеяться и сказать: «Фу, ерунда какая, переживёшь». Но те, кто хоть раз был наедине с самим собой месяцами, кто ведёт беседы с людьми по паре минут, у кого нет ни единого друга, знают, как тяжело становится жить. Интернет — хорошая затычка для дыр в душе, но слишком ненадолго. Лололошка начал уставать от постоянного залипания в сети. Хотелось чего-то большего. Каплю тепла, искру страсти. Раньше, лет в восемнадцать, был Джон. Парень, который безостановочно давал и любовь, и нежность, но... Назвать это идеальной историей сложно. Боли и разочарований тогда оказалось куда больше, чем счастья. Сейчас же внутри зияла пустота. Лололошка мог сколь угодно долго смотреть на симпатичных девушек, но нет — ни одна не вызывала ничего, кроме равнодушия. Что именно отталкивало? Чёрт его знает.       Память предательски напоминала: Лололошка же был геем. Сам того не понимая. Да и слово «был», если подумать, здесь лишнее. Всё ещё есть. А как иначе объяснить, что ни одна, даже самая писаная девица, его не привлекала? Лололошка смотрел на них, но всё равно ощущал какую-то пустоту. Чего-то отчаянно не хватало. Какого-то внутреннего огонька. Они были то ли слишком простыми, то ли слишком... Какими-то. Юноша вышел из душа, оставив мысль незаконченной. Да и хрен с ней — в голову всё равно ничего внятного не лезло. Вытер мокрые волосы, которые сразу легли лёгкими завитушками, нацепил полотенце на бёдра и с мутной головой и кучей тараканов, бегающих где-то на задворках сознания, вышел из влажного помещения. Горячий пар остался за дверью, а впереди его ждал очередной нудный вечер, который хотелось промотать побыстрее, как скучный момент в сериале.       Дойдя до своей комнаты, Лошка натянул привычный домашний прикид: белую футболку без рукавов, в которой его плечи будто бы сразу становились шире, и свободные тёмные штаны. Шаги были ленивыми, глаза залипали в экран телефона. Уже на автомате он добрёл до кухни. Там он без лишних движений заварил себе крепкий, чёрный, как ночь, чай, без единой капли сахара. Присел на стул, откладывая телефон в сторону. За окном играла какая-то сказочная картина: небо налилось цветом сладкой розовой ваты, а закат уходил всё дальше за горизонт, словно уступая место надвигающейся тьме. Лололошка невольно улыбнулся, растворяясь в этой тихой, уютной атмосфере.       Чай утекал как-то слишком быстро, будто пропадал во рту без следа. Лошка потянулся к тарелке с печеньем, смачно хрустнул, наслаждаясь сладостью. На кухне было тихо и спокойно, чертовски красиво, почти идеально. Но, как всегда, был один нюанс, который портил момент. Чёлка успела высохнуть и снова упала на пол ебла, чем жутко бесила. Он буркнул что-то себе под нос и мотнул головой в стороны, пытаясь хоть как-то убрать её с глаз. На что его, соответственно, послали на... Хотел было ещё что-то додумать Ло, как закат стал темнее, теряя всякие краски, а небо стало не тёмно-синим, как глаза Лололошки, а серо-синим. Тучи. Ебанные тучи. По окну ударило три капли, и Лололошка непроизвольно уставился на них. Сначала три, потом ещё, а затем дождь начал лупить по стеклу так, будто погода окончательно поехала кукухой. Казалось, будто она переживает собственную овуляцию, так резко и бессмысленно сменив свой настрой с розового заката на хмурый ливень.       Лололошка устало выдохнул, прикрыв глаза и слегка нахмурив брови. Хотелось просто сидеть и не думать. Но погода явно не собиралась успокаиваться. Ещё пару минут она, как истеричка, бушевала за окном, когда вдруг по комнате прокатился другой звук. Три чётких, размеренных удара в дверь. Сердце Лололошки начало учащённо биться, и это чувство было ему болезненно знакомо. Он закончил пить чай, залпом выпив остатки, и с напряжённым выражением лица встал, готовясь всё-таки открыть ту самую дверь. Стоя у неё, Лололошка ощутил некоторое нервное беспокойство, но быстро собрал всю свою решимость, вспоминая, какой он всё же аху.. Классный. Положив руку на ручку, он потянул её — она поддалась. На чужом лице отразилась знакомая, «приятно очаровательная» ухмылка. Ебаный бывший. Этот тип, который, как видно, не понимает элементарных человеческих слов. Лололошка же прямо сказал ему тогда: «Пошёл вон». Так какого хрена это ничтожество снова стоит перед ним? Он засунул руки в карманы своих штанов и, внезапно заметив, что теперь он выше этого урода, с лёгким скепсисом и высокомерием принялся изучать его взглядом. — Что ты здесь делаешь? Я тогда не ясно выразился? — прогремел голос, который был одновременно грубым и бархатистым, с нотками приглушённого баса, как будто весь мир колебался от его тембра. Диоды в прихожей сменили цвет на оранжевый, заливая пространство мрачным светом. Пока что Лололошка не кинулся с обилием матерных слов, но это было временно. Интересно стало, как же жизнь потрепала этого ублюдка. Кстати, он почти не изменился. Всё тот же скучный Джон. Стоял, потирал шею, молчал. На глазах всё те же идиотские очки. Дейви попытался отшутиться, его голос прозвучал неуверенно: — Ясно-ясно, всё проанализировал и понял, — пробормотал он, нервно усмехаясь. В этот момент дождь становился всё сильнее, заставляя его чувствовать себя более мокрым. Появилась лёгкая дрожь. Холодно.       Наверное, учёный никак не ожидал, что вместо того самого эмоционального сопляка, который был когда-то, перед ним окажется мощная, накаченная дылда, значительно выше него, да и куда более привлекательная, чем сам он. — Тогда почему ты до сих пор здесь стоишь? — продолжал стоять на своём Лололошка, угрюмо переводя взгляд сначала на мокрую улицу, затем вновь на Джона. — Ну-уу, знаешь, симпампусик.. — Лололошка, — отрезал молодой человек, выражая явное негодование. Он мгновенно понял, к чему это всё ведёт. — Ты никто для меня, просто самовлюблённый идиот, и потому не кидайся словами, — насмешливо фыркнул он, хватая ручку двери и пытаясь закрыть её. — Стой-стой! — поспешно схватил руку оппонента Джон, явно не желая оставаться на улице как бездомное и никому не нужное существо. Кожа у Лололошки оставалась всё такой же гладкой, и это было единственным, что хоть как-то осталось неизменным за время их разлуки. — Ты пришёл, потому что тебе спать негде, — заключил Лололошка, как опытный психолог, одним решительным движением отцепив руку Джона и захлопнув перед ним дверь.       Мгновенно раздались три удара по двери, уже привычных и настойчивых. Бля-яяя. У Джона что, такая привычка? Если это так, пусть он идёт на три весёлые буквы. Всё как обычно. Но затем прозвучали четыре удара. Стоп, что? Впервые. Это что, намёк, что Джон готов хоть что-то изменить ради Лололошки? Нет, это уже шиза у Ло. В голове мелькнула мысль, что это какое-то странное совпадение. Последние четыре стука, и тишина. Больше не было никаких звуков. Почему? Он ушёл? Или.. Ну да, Лололошка уже не знал, что думать. В последнее время его мысли словно не завершались, как будто они сами себе ставят запятую и уходят. Вот твари. Тишина продолжала висеть в воздухе, становясь всё более густой и ощутимой. Ло стоял неподвижно у двери, его руки были скрещены на груди, будто он пытался сдержать какие-то внутренние эмоции. В голове крутились мысли, и он не мог отделаться от ощущения, что ему нужно что-то сделать. Всё-таки, лучше убедиться, что он.. Не дай бог, ещё там, за дверью. — М? — Джон, сидящий на ступеньках, не сразу поднял взгляд, так как сначала пытался разобраться в том, что происходит. Когда он всё же поднял голову, его глаза встретились с Ло. Он слегка нахмурился, не понимая, кто открыл дверь ( реал Ло? ). Капли дождя, которые ещё недавно падали, казались теперь не такими тяжёлыми, словно они потеряли свою значимость под этой непроглядной тишиной. — Ты... — парень замолчал, не зная, как начать. Невозможно было подобрать правильные слова, чтобы выразить своё недовольство. — Еблан, — наконец, буркнул он с усталостью, качая головой. Лололошка вздохнул, явно не довольствуясь ситуацией, и раздражённо потер переносицу подушечками пальцев. Его взгляд был полный разочарования, а на лице застыла гримаса, отражающая его внутреннюю борьбу. — Заходи, ради бога, — тихо добавил он, разворачиваясь, чтобы пропустить вошедшего.       Учёный, словно очнувшись от состояния ступора, резко встал, встряхнул головой, и, почти не раздумывая, с протяжным, чуть глухим «брр-р-р», заскочил в дом, сбивая с себя капли дождя и ощущая, как одежда прилипает к телу. — Уж думал, не откроешь, — проговорил он с легкой усмешкой на лице, словно заранее знал, чем закончится эта сцена, и его предчувствия не подвели. Лошка, нахмурившись, бросил на него косой взгляд, словно раздумывал, стоило ли вообще заводить разговор, а потом, понизив голос почти до шепота, будто хотел, чтобы его слова остались в тени, произнес: — Да я бы и не открыл, если бы не это проклятое чувство совести, которое, как назло, вовремя напомнило о себе. А ведь действительно. Лололошка вдруг представил себя тем самым тиктокером, который гуляет по улице с камерой наперевес, а к нему неожиданно подбегает больной, бездомный котенок. Тот жалобно мяукает, но парень равнодушно отталкивает его ногой и спокойно идет дальше по своим делам. Позже начинается проливной дождь, а несчастное животное, оставшись на холодной улице, скорее всего, погибает. Эта картина так ярко встала перед глазами Лололошки, что по его спине пробежал неприятный холодок.       Ситуация, конечно, сейчас совсем иная. Вместо бедного котенка — противный Джон, который больше напоминает старого, раздражительного кошака, который появляется на пороге только тогда, когда ему это удобно. Но... Когда видишь, как такой кот, надломившись, словно смиряется с неизбежностью и готовится погибнуть прямо на улице, его становится почему-то жаль. Джон бы, вероятно, не стал долго просиживать пятую точку на ступеньках и скоро бы ушёл. Но раз он приплёлся именно к Лололошке, что-то да случилось?       Лололошка, пройдя на кухню, не спеша опустился на стул, сложив руки перед собой. Его взгляд устремился к окну, за которым царила густая темнота, разрезаемая лишь вспышками капель под уличным светом. Ливень стучал по стеклу, а снаружи тянуло промозглым холодом. На мгновение ему представилось, как прекрасно было бы, если бы за окном сейчас был не сырой и прохладный первый месяц весны, а начало теплого, солнечного лета. Лето — это совсем другое дело. Тогда в такую погоду даже ливень был бы в радость. Воздух был бы насыщен теплом, а в редкие дни, когда жара становилась бы совсем уж невыносимой, можно было бы включить кондиционер и наслаждаться прохладой, сидя в уюте своего дома. Сейчас же природа только начинает просыпаться после долгой зимней спячки. Её медленно, но уверенно освобождают от ледяных оков остатки мороза, снега и льда, и это пробуждение уже начинает понемногу менять погоду к лучшему.       Но Лололошка вдруг вспомнил кое-что, и эта мысль, вспыхнувшая в голове, заставила его выдать громкий, почти удивлённый возглас: — Бля, ты же весь мокрый! — А я смотрю, ты настоящий Шерлок Холмс! — не остался в долгу учёный, стоя в дверном проёме между кухней и прихожей, закатив глаза с «едва уловимым» оттенком сарказма в голосе. — Иди в душ, не хватало ещё, чтобы ты мне тут весь дом загадил, — с легким выражением брезгливости в лице отвернулся Лололошка, быстро поднимаясь со своего места и направляясь к кухонной столешнице. Видимо, у него уже появилась мысль заварить ещё кружку горячего чая, чтобы согреться, хоть холодно и не было.       Джон лишь прикусил губу, удерживаясь от желания резко ответить что-то язвительное. Он понимал, что любое дерзкое слово могло стоить ему крыши над головой, которой он сейчас явно не хотел лишиться. Спустя пару секунд, по памяти нашёл дверь, ведущую в душевую, но всё же не удержался от вопроса: — Мне позже мокрую одежду надевать? — Конечно, нет. Одежду я тебе принесу, — донёсся голос из кухни, где вместе с ответом послышались звуки возни с приборами.

***

Сейчас Лололошке, похоже, стало совсем невыносимо увлекательным занятием долго смотреть в окно, «наслаждаясь» видом за ним, с чашечкой ароматного чая и парой-тройкой вкусных печенек на столе. Джон, с его не слишком желанным присутствием, в этот момент совсем не привлекал внимания Лошки. Не хотелось пареньку отвлекаться на разговоры с ним или даже на его молчаливое нахождение рядом.       Всё, о чём он действительно хотел бы узнать, так это причина, по которой Дейви вдруг решил заявится именно к нему. Ведь после того, как они расстались, прошло немало времени — целый год с небольшим, и вот снова этот болван в его доме. Лололошка только размышлял о том, как ему одиноко. Похоже, его неправильно поняли: вместо поддержки пришёл нежеланный гость. К тому же, впервые он увидел Джона в другой одежде, в своей собственной. Обычно тот неизменно носил проклятый пиджак, футболку и, кажется, брюки — всё исключительно белое. Раньше парень мог без устали рассматривать Харриса, замечая каждую родинку и прядь волос. Но теперь один только взгляд в его сторону вызывал неприятное чувство из-за старых, болезненных воспоминаний. Лололошка готов был хоть на стену лезть, лишь бы не смотреть на нежеланного гостя. — Ты изменился, — заметил Харрис, облокотившись на столешницу и скрестив руки. Давайте представим, что «Лололошка этого не знал». Хотя сам прекрасно понимал — он изменился именно из-за Джона. Пусть тот, возможно, даже не догадывается. — Ага.. — сухо пробормотал шатен, не принимая слова всерьёз. Завязывать разговор ему не хотелось. — Где я буду спать? — неуверенно спросил Джон, почесав затылок и устремив взгляд в окно. — Либо на полу, — Лошка лениво откинулся на спинку стула, закатывая глаза. — Либо со мной, — пусть слова звучали двусмысленно, Лололошку это совершенно не волновало. Подумает что угодно — его дело. — Я ведь не особо ждал гостей, — наконец-таки взглянул он на Джона, прямо намекая. Единственные гости, которых он мог представить в будущем, — это либо любимый человек, с которым можно построить долгую и счастливую жизнь, либо хорошие друзья. Хотя, если быть честным, таких друзей у него почти нет. Разве что одна подруга в интернете — и то, она не то чтобы лучшая, но, пожалуй, довольно хорошая. Или Лололошке только так кажется.       Джон явно решил не придавать значения последней реплике, лишь слегка усмехнулся, будто хотел сменить тему. — Погода сегодня просто отвратительная, — метнулся он, делая вид, что это важно. — Точь-в-точь, как ты.. — тихо отозвался Лололошка, и на его лице сама собой появилась коварная, почти лукавая улыбка. Однако эта тихая насмешка не осталась незамеченной: — Эй! — наступился очкастый, нахмурив брови и громко фыркнув, словно недовольный кот. — Тебе совсем не идёт быть таким дерзким, знаешь ли. — Правда? Вот как? Прости, совсем не знал! — Ло нарочито растягивал слова, придавая каждому из них утрированную саркастичность. Он лениво провёл рукой по своим мягким, слегка взъерошенным кудрям, будто всё происходящее его абсолютно не волновало. — И сарказм тоже тебе не к лицу, — Харрис негромко цокнул языком, метнув взгляд на «неформала», который как раз продолжал лениво возиться в своей непослушной шевелюре. — Считай, что я этого не слышал, — протянул Лололошка, посмотрев на него из-под опущенных ресниц, пока длинные пряди спадали ему на лицо. Он медленно потянул шею, словно избавляясь от накопленного напряжения. — Не тебе решать, что мне идёт, а что нет. И ведь не поспоришь. С этим трудно было не согласиться, особенно учитывая, что Харрис, скорее всего, вспоминал Ло времён «до изменений». Тогда-то он, может, и слушал чужие замечания. Но сейчас... Сейчас всё иначе. Джон, похоже, просто решил поиграть в наставника, при этом выглядел как раздражённая дама из высшего общества. Прямо слышно, как внутренним голосом он бормочет: «Фи, это ужасно. Дерзость и сарказм тебе категорически противопоказаны».       И что дальше? После этого он обязательно посмотрит свысока, как будто на бедного провинившегося щенка. Лицо перекосится в недовольной гримасе, на лбу появятся еле заметные морщинки, губы капризно выпятятся. И, конечно, венцом картины станет, как он кокетливо взмахнёт пальцами с аккуратно подстриженными ногтями — ну прямо стереотипная высокомерная «мамзель». Лололошка решил не тратить силы на продолжение разговора — оно явно не стоило его времени. Он без лишних слов поднялся с места, хапнул со стола свой гаджет и направился в сторону спальни.       Джон остался стоять на месте, невольно кусая и без того искусанную нижнюю губу. Что-то в динамике их общения теперь перевернулось с ног на голову. Кажется, прежний образ доминатора, абьюзера и манипулятора, которым обычно славился Харрис, теперь примерил на себя Лололошка. И чертовски хорошо справлялся, даже внешне воплощая всё это: уверенный, холодный, недосягаемый. К слову, к этому списку качеств вполне можно было добавить ещё один пункт. Пожалуй, самый раздражающий для Джона. Лололошка выглядел, словно нарочно, пугающе притягательно. Сексуально, дерзко и.. Совсем не тем парнем, которого учёный помнил раньше. Это же не проблема?..       Думать совершенно не хотелось. Джон лениво потянулся, оглядывая помещение неспешным взглядом, а затем, не торопясь, направился туда же, куда до этого отправился хозяин дома. Что ж, раз уж совсем нечем себя занять, остаётся ещё один вариант: отдых и сон. И пусть за окном лишь недавно перевалило за шесть вечера, это неважно. Сон — отличный способ скоротать время, занять себя чем-то полезным и приятным. Это практично, удобно, разумно и к тому же приносит пользу организму. Гений мысленно похвалил себя за то, что так быстро догадался о столь простой, но гениальной вещи, как сон! Однако он упустил из виду кое-что другое, пожалуй, самое унизительное и неловкое. — Ну, что выбираешь? — раздался голос Лололошки, в котором звучала издёвка, а на лице играла наглая ухмылка. Он растянулся на кровати, занимая почти всё пространство. — Холодный пол или я? Джон оторопел от такого вопроса, буквально зависнув на мгновение, а его взгляд, казалось, стал пустым. Благо, очков не было. — Кровать, — коротко ответил он, будто бы не заметив подвоха. — Третьего варианта не дано, — наставительно и с лёгким раздражением подметил Лололошка, недовольно морщась. Он явно надеялся, что его удачная шутка произведёт больший эффект. — У меня он всегда найдётся, — с ухмылкой ответил Харрис, лукаво подмигнув.       Лололошка фыркнул в ответ, закатив глаза и снова погрузившись в экран своего телефона. Он согнул одно колено, и опёрся локтем и спиной о деревянную, хоть и небольшую, спинку кровати, которая выглядела довольно «старой», но всё ещё крепкой. Чуть выше неё тянулась холодная, будто ледяная, стена. Светодиодная подсветка лениво меняла цвета, словно подстраиваясь под настроение владельца комнаты. Сейчас свет озарял пространство насыщенным красным оттенком, который, казалось, отражал состояние Ло. Однако спустя пару мгновений он плавно сменился на мягкий и умиротворяющий синий цвет, будто атмосфера в комнате немного расслабилась. Джон поёжился от внезапной смены тёплого света на холодный и какое-то время просто стоял на месте, переваривая происходящее вокруг. Но вскоре, не решаясь больше медлить, он направился к кровати, которая выглядела на редкость уютной и манящей. Ему пришлось с осторожностью прилечь практически на самый край матраса, поскольку Лололошка беззаботно расположился чуть ли не на всей остальной его поверхности, растянувшись во весь рост.       Постель, как оказалось, была настолько мягкой и пушистой, что создавалось ощущение, будто в неё можно провалиться, словно в зыбучие пески, только куда приятнее. Джон пробормотал что-то неразборчивое, скорее всего, недовольное, и тут же утонул в этом невероятно комфортном пространстве. На ум пришло сравнение: кровать напоминала чёрную дыру, только перевёрнутую — вместо тьмы она была ослепительно — что, скорее, преувеличено — белой, а вместо затягивающего провала предлагала спокойствие и отдых. Как ни пытался Джон заснуть, ничего не выходило. Особенно его раздражал Лололошка, который сидел рядом и не прекращал смотреть свои бесконечные видео в тик-токе. Этот парень умудрялся включать их так громко, что мелодии буквально застревали у Джона в голове, то исчезая, то возвращаясь снова, словно замкнутый круг. Возможно, Джону мешало переутомление, но Лололошка с его шумом точно вносил свой вклад в бессонницу.       Иногда этот парень ещё и смеялся вполголоса, явно наслаждаясь тем, что попадалось ему в ленте. Удивительно, но под ночь ему неизменно попадались ролики, которые, похоже, казались ему безумно забавными. Он посмеивался тихо, но для Джона этот звук был как молоток, стучащий по нервам. Однако вскоре Лололошка притих, увлёкшись чем-то другим. Джон, раздражённо перевернувшись на другой бок, подложил ладонь под голову, надеясь хоть немного расслабиться. Тем временем Лололошка, устроившись на своей привычной любимой позе, скатился по спинке кровати, растянувшись внизу. На голове у него красовались массивные белые наушники. ( Через которые, почему-то, всё слышно )       Кажется, он снова листал что-то интересное или, возможно, читал, попутно слушая какую-то популярную музыку, что разлетелась по интернету. Джон удивлялся, как Лололошка мог так сосредоточенно наслаждаться этой хаотичной смесью звуков, пока сам мучился от усталости и раздражения. Наверное, этот парень хотя бы спал ночами, а не шатался по улицам, подворотням и прочим сомнительным местам, не зависал по кабакам и уж точно не бегал за девками, которых, спустя всего лишь одну-единственную ночь, без сожалений бросал. И не злоупотреблял всякими запрещёнными штуками, которыми, как известно, увлекается Харрис. Чем именно он злоупотреблял — история пока предпочитала это обойти стороной. Да и к чему Джону сейчас знать такие подробности? У него были свои проблемы, например, навязчивое желание задать один простой, но при этом до ужаса конкретный вопрос, напротив сидящему: «Что ты делаешь?»       Однако спрашивать он так и не стал. Ну, а зачем? Какой в этом толк? Гораздо проще подсмотреть самому, ведь Лошка и так был слишком погружён в своё дело, чтобы что-то заметить. Кажется, он читал. То ли статью, то ли что-то на неё похожее. Простой, но показавшийся Джону странным интерес. Едва подавшись вперёд и немного приподняв голову, Джон попытался рассмотреть, что именно настолько увлекло соседа. Он подвинулся ещё ближе, негромко выдохнул, чтобы не привлекать внимания, и скосил взгляд на экран. Откровенно говоря, он ничего не понял. Просто ни-ху-я. Какая-то мутная хрень про растения и зверей, о которых Лошка, судя по всему, читал с неподдельным интересом.       «И что, ему реально вот это интересно, а?» — раздражённо подумал Джон, окончательно потеряв связь с логикой происходящего. Он чуть поджал губы, на мгновение задумался, а потом отвёл взгляд. Может, стоило как-нибудь отвлечь его? Лололошка выглядел слишком серьёзным, даже чересчур сосредоточенным, как будто от этой статьи зависело всё и вся. Это выглядело так скучно, что Джон начал размышлять, как можно было бы его подстебнуть. Он перебирал в голове разные варианты, но ничего подходящего не приходило на ум. Пока вдруг не заметил, как Лололошка снял с головы свои белые наушники и аккуратно положил их на тумбочку рядом с кроватью. После этого тот начал медленно потирать уши, которые, очевидно, затекли от долгого ношения. Закончив, он снова сосредоточился на экране, ещё внимательнее вглядываясь в текст перед собой.       Этот момент показался Джону подходящим, чтобы немного поиздеваться над «бывшей истеричкой». Вот будет знать, как использовать чужие козыри. Джон ловко приблизился ближе, а Ло вроде бы заметил это движение, но даже не успел повернуть голову или произнести хоть один звук, как его неожиданно и довольно резко укусили за завиток уха. Укус был грубым, но, одновременно, словно игривым, хотя Ло не мог понять, шутка это или что-то другое. Однако самым пугающим для него оказалось вовсе не то, что его укусили. Нет, хуже было осознание, что за время долгих ухаживаний его уши, да и не только они, стали невероятно чувствительными.       Можно даже сказать, чересчур чувствительными. Почти вся кожа на его теле, особенно в области ключиц и ушей, обострилась до предела. Конечно, руки и ноги остались в относительном порядке, но остальные участки.. Нет, лучше пока не говорить об этом. Сначала Лололошка не до конца осознал, что именно произошло, ведь ощущение этой странной, возможно, даже приятной боли ещё не успело добраться до его мозга. Однако через короткое мгновение его голос сорвался на нечто, что можно было назвать приглушённым выдохом, смешанным с тихим, едва уловимым всхлипом-скулёжом. Или, если быть совсем честным, это был скорее неуверенный, скомканный стон.       Юноша замер, словно зависший компьютер, а учёный резво отпрянул, поражённый тем, что произошло. Оба молча погрузились в раздумья, обдумывая ситуацию и перегружая свои мысли, как старенький бабушкин телевизор, которому уже не одна сотня лет. Лололошка, наконец осознавший всю суть произошедшего, с возмущением выпалил: — Блять, Джон! — процедил он сквозь зубы, раздражённо прикладывая ладонь к своему уху и пытаясь нащупать пальцем крошечные вмятины, оставленные чужими зубами. — Откуда мне было знать, что кусать тебя строго противопоказано! — в оправдательном тоне заговорил JDH, сидя на кровати с видом «полного раскаяния» и поднимая руки вверх в жесте капитуляции, словно пытаясь этим смягчить сложившуюся обстановку. — Зачем ты вообще это сделал?! — почти рычал Лололошка, осторожно потирая своё бедное ушко, которое пострадало совершенно случайно. Он бы не так сильно злился, если бы не осознал одну странную вещь... Ему, кажется, частично это даже понравилось. Понравилось ощущение укуса. И да, скорее, это была не боль, а что-то странное, с чем он перепутал свои чувства из-за своей сильной чувствительности. — Ты выглядел слишком серьёзным, — спокойно улизнул от ответа Джон, как бы подтверждая очевидный факт, но при этом так и не ответив на прямой вопрос «зачем». В действительности он и сам не мог дать точный ответ. Джон просто хотел немного вывести своего скучного соседа из равновесия, слегка его позлить. У него не было ни капли каких-либо двусмысленных намерений или тем более пошлых мыслей. Лололошка проигнорировал ответ. Вместо этого он снова перевёл взгляд на экран телефона, чтобы проверить время. Убедившись в том, что часы всё так же не торопятся, он тяжело вздохнул, опустив руки, но продолжая держать телефон, и откинув голову назад. Его глаза при этом медленно закрылись, как будто он пытался отгородиться от этой удушающей медлительности. Казалось, время двигалось со скоростью улитки. Более того, по ощущениям, оно будто бы остановилось совсем — словно невидимая рука держала стрелку часов, не позволяя ей продолжить свой ход и унести минуты в бездну небытия.       Джон, напротив, сидел молча, но глаза светились. Их маленькая шалость длилась всего несколько мгновений, но почему-то именно этот момент оставил в нём странное чувство — смесь интереса и нового, лёгкого возбуждения от непредсказуемости. И теперь, стоило ему об этом вспомнить, он не мог перестать прокручивать в голове эту короткую сцену. Игнорируя все возможные представления о личных границах и полностью пренебрегая комфортом своего собеседника, Джон, словно не замечая недовольного взгляда Ло, нахально приблизился к нему. С грацией человека, который точно знает, что делает, он неожиданно улёгся всем своим тяжёлым телом прямо на его живот, распластавшись поперёк так, будто это была самая удобная поверхность на свете. При этом он крепко придавил и руки Лололошки, и его телефон, который тот сжимал в ладонях, явно увлечённый чем-то «важным».       Лошка сначала замер от неожиданности, но уже через пару секунд его тело охватила волна возмущения. Ло окончательно утратил терпение и перешёл в полноценное наступление: он отчаянно замахивал ногами, словно пытался оттолкнуть Джона от себя на десять километров, одновременно размахивал руками, а в одной из них каким-то образом оказалась подушка – самое подходящее оружие в этой ситуации. С каждым ударом Ло становился всё настойчивее, вкладывая в свои движения столько эмоций, что подушка больше напоминала биту, что скоро не выдержит и сломается.       Джону ничего не оставалось, как в панике откатиться с тёплого, ставшего неожиданно опасным, живота соседа. Ему пришлось спешно ретироваться, но увернуться от всех ударов так и не удалось. Подушка раз за разом настигала его, пусть и больше по случайности, чем по точному прицелу. Всё это только добавляло хохота и чего-то весёлого. Харрис, ловко уклоняясь, продолжал нагло подначивать Ло, бросая в его сторону едкие замечания и язвительные шутки. От этого Ло только сильнее размахивал подушкой, стараясь попасть точно в обидчика, но частые промахи лишь усиливали общий смех. В итоге он сам, кажется, заразился весёлой атмосферой, потому что время от времени, несмотря на свои боевые усилия, начинал беззаботно и по-детски хихикать.       В то же время Джон пытался найти хоть какое-то укрытие, которое могло бы защитить его от бесконечных ударов мягким материалом, при этом он отчаянно стремился избежать падения с кровати. И вскоре ему повезло: он, преодолевая трудности, сумел добраться до Ло. Он не просто с трудом забрался на него, а как бы устроился на его бёдрах, при этом стараясь не только поддерживать баланс своим весом, но и, в крайнем случае, опираясь на плечи Ло ладонями, чтобы избежать падения. Улыбнувшись с явным самодовольством, Харрис, словно ощущая себя триумфатором, выкатил язык, напоминая озорного ребёнка, который только что запускал петарды во дворе и теперь стоит перед матерью, делая вид, что ничего не случилось. Лололошка попытался оказать сопротивление, но его попытки оказались бесплодными. Он раздражённо пробурчал что-то себе под нос и неохотно отложил подушку в сторону. — С-слезь с меня, — проговорил Лошка, нахмурив брови и прищурившись, его голос звучал с нажимом, словно приказ. Однако его слова не вызвали серьёзного отклика — шатен их полностью проигнорировал.       Несмотря на общее «хи-хи, ха-ха», Лололошка не увидел в поведении Джона ничего откровенно дурного или злонамеренного. Однако азартный блеск в его глазах говорил об обратном, словно намекая на что-то более скрытое. Очки, которые Джон обычно носил, он почему-то оставил в душе, положив их на тумбу. Благодаря этому теперь можно было отчётливо видеть его слегка суженные зрачки, вероятно, результат недавней игривой возни. Однако это напряжение продлилось недолго. Спустя всего несколько секунд взгляд Джона заметно смягчился, стал расслабленным и... чем-то даже настигшим? В нём появилась некая уверенность, словно он только что загнал Лололошку в угол. И самое удивительное, что он даже не попытался скрыть это. Более того, он позволил себе переступить черту, совсем немного, но всё же. На удивление, Лололошка не растерялся. Его губы чуть заметно изогнулись в хитрой улыбке. Затем, сладко и с игривой интонацией, он протянул: — Поиграть хочешь? — Вероятнее всего, — спокойно отклонился Джон, его ладони всё ещё лежали на плечах, слегка опираясь на зону ключиц. Большой палец медленно скользнул по выступающим костям, будто намеренно привлекая к этому движению внимание. В его голосе звучала едва уловимая нотка загадочности, которая лишь подчеркивала его молчаливую уверенность.       Он словно специально оставил свои действия недосказанными, позволяя Лололошке самому догадываться, что именно скрывается за этими словами и жестами. Мысли, заполнившие голову Лололошки, не приносили радости, но и бороться с ними не было никакого желания. Они словно растворялись в воздухе, завораживая своей странностью и противоречивостью. Вместо того чтобы продолжать сидеть в молчании или попытаться отделаться шуткой, Лололошка решил пойти ва-банк. Его резкий порыв удивил даже его самого. Плевать на то, что двигаться под тяжестью чужого тела почти невозможно — у него ведь есть руки. В один момент он резко схватил рукой ткань майки Джона, которая оказалась на ощупь весьма мягкой ( конечно, это же одежда Ло ). Его пальцы на мгновение коснулись прохладной кожи на шее, заставляя Джона затаить дыхание.       А затем Лололошка притянул его ближе, настолько близко, что между ними уже не осталось и миллиметра личного пространства. Он не растерялся, увидев ранее насмешливый язык, который Джон специально высунул, чтобы позлить его. Однако этот жест сыграл против самого Джона. Лололошка без промедления укусил его, давая понять, что наглая провокация не останется без ответа. Этот укус был вовсе не слабым и не случайным, и явно заставил Джона по-другому взглянуть на своё «шуточное» поведение. Дыхание напрочь спёрло, и Дейви распахнул глаза так широко, словно увидел нечто совершенно невообразимое. Шок накрыл его волной, сильнее, чем если бы он наткнулся на чей-то труп. Он растерянно заморгал, пытаясь хоть как-то осмыслить происходящее, но мысли словно застопорились, ни одна не складывалась в логическую цепочку.       И тут его язык был прикушен ещё сильнее. Привкус железа сразу заполнил рот, неприятно, но не слишком болезненно, скорее неожиданно. Этот металлический оттенок смешивался с запахом мяты, который, должно быть, остался от зубной пасты бывшего. Даже это ощущение каким-то образом ударило по чувствам — слишком близко, слишком остро. Но на этом всё не закончилось. Чьи-то пальцы вдруг уверенно обхватили рёбра, ближе к талии, оставляя на коже ощущение горячего давления, несмотря на майку. Рука, которая мгновение назад касалась его шеи, теперь скользнула ниже, не оставляя места для сопротивления. Дейви почувствовал, как его практически прижали к торсу, заставляя осознать, что силы рук Ло далеко не так просты, как он мог предполагать. Этот захват буквально отрезал пути к отступлению, лишив последнего остатка уверенности в происходящем.       Жар охватил всё тело Джона так резко и сильно, что даже дождливая погода и прохладный воздух комнаты не могли этому помешать. Казалось, будто каждый нерв его тела оказался под напряжением, словно слабый, но ощутимый ток прошёл по коже, заставляя её гореть. Ему казалось, что он вдруг оказался в пустыне, безжалостной и иссушающей, где даже иллюзии оазисов и тени не утешат. Ни намёка на спасение, ни одной капли воды. Солнце, безжалостное и палящее, словно решило ударить в последний раз, забирая даже остатки воображения, лишая его всякой защиты. Этот жар был невыносимым... Но лишь на первый взгляд. Потому что в действительности это состояние было одновременно ужасным и великолепным. Джону было слишком хорошо, просто превосходно. Ему было ахуенно. Так, что любые попытки объяснить это или дать оправдание теряли смысл. Ему не нужно было быть мазохистом, чтобы понять — он наслаждался этим.       Но, конечно, на этом всё не закончилось. Напротив, ситуация становилась всё более откровенной. Удерживая его язык в зубах, Лололошка нагло прошёл тёплой ладонью под его майку. Его пальцы уверенно скользнули по рёбрам, изучая прохладную кожу. Под их прикосновением пробежали мурашки, выдавая состояние Джона лучше всяких слов. Скорее всего, Лололошка не останавливался по двум простым, но чётким причинам. Во-первых, в нём взыграло желание отомстить за прошлые разы их жестоких, странно притягательных близостей. Они всё ещё горели в памяти, и теперь, похоже, он хотел вернуть должок сполна. А во-вторых, он просто искал способ разбавить это серое, скучное одиночество. Скрасить деньки хоть чем-то, что будоражило бы кровь.       Он даже не заметил, как жажда контроля и доминирования начала захлёстывать его с головой. Это ощущение вызывало в нём не просто восторг, а настоящий азарт. Желание подчинить, прижать, поставить на место так, чтобы Джон потом не встал — и всё это, чёрт возьми, без стыда или угрызений совести. Чем больше он ощущал дрожь под своими пальцами, чем сильнее чувствовал эту напряжённость в каждом движении Джона, тем больше ему хотелось зайти ещё дальше. Зайти за край. Теперь игрушкой будет не Лололошка, а Джон.       Напоследок, прежде чем полностью поддаться захлестнувшим его эмоциям, Лололошка бросил Харрису ядовитую и одновременно деловитую ухмылку. Этот взгляд говорил куда больше, чем любые слова: «Твои желания — мои желания.» А Джон? Да что Джон. Он не то чтобы сопротивлялся — наоборот, его тело словно само потянулось навстречу. Он прижался к торсу Ло, словно подтверждая своё немое согласие. Возможно, разум его был затуманен возбуждением до такой степени, что он уже не мог отделить желание от реальности. А может, он действительно решил полностью отдаться происходящему, отбросив на хуй все сомнения и здравый смысл.       Лололошка сначала не мог определиться, что делать первым, но ему, слегка, помогли. Учёный, не желая отнимать у соседа главенствующую роль, аккуратно перетянул их в более удобную позу: теперь Джон расположился снизу, давая Лошке надвиснув над ним. Увы, пришлось отпустить чужой язык. Хоть, конечно, ему хотелось ещё подвымотать, уже можно так сказать, партнёра, но другое было необходимо. Теперь ситуация предстала смущённой и неловкой: волосы Джона были раскиданы в разные стороны, сильно взъерошенны; тыльной стороной ладони он прикрывал рот; метал взгляд и не знал что делать; дрожь охватила его тело; мурашки ползли по коже; щёки покрылись алым румянцем; учащённое дыхание прерывалось; его тело, постепенно, становилось всё более раскалённым.       А Ло, находясь в почти аналогичной ситуации, надвисал сверху и внимательно разглядывал. Но вместо того, чтобы столкнуться с жадным и сладким поцелуем, он медленно наклонился к открытой ключице, — майка почти не скрывала её, оставляя лёгкий, притягивающий доступ, — оставил там мягкий, нежный поцелуй, затем ещё один, и ещё. Стал со всей осторожностью вводить новые, мокрые тропинки на коже, с помощью влажного языка. Харрис стал не понимать, что происходит. Он плавился от жара, наслаждения. Утопал с ним с головой. Но чего-то не хватало. Только промелькнула мысль, как его сильно укусили, впиваясь со всей дури в кожу. Он невольно вскрикнул, не понимая откуда эта внезапная грубость появилась. И то, вскрик был схож на сдавленный стон. Позже Лололошка стал задерживаться на некоторых участках, прикусывая и водя языком в унисон, тем самым оставляя злосчастный засос.       Стало в меру достаточно. Но когда партнёр стал опускаться ниже.. Там начинало тянуть с такой силой, что жить становилось словно невозможным понятием. Джон сообразить не успел, как майка с него слезла и куда-то испарилась, а само дело — наглый язык, провёл по соску, зубами взял и закусил. Место оказалось весьма и весьма чувствительным. Вновь по комнате распластался протяжный стон: жалобный, просящий, даже умоляющий. Лололошка довольно ухмыльнулся. Проделал то же самое с другим, оставил ещё несколько дорожек на груди. Пальцами провёл по грудной клетке, опустился до живота, запустил руку под штаны... А там наткнулся на очевидное, что, кажется, встало колом.       Благополучно после этого чужие ручонки тоже не стали медлить: помогали сбрасывать одежду на пол. Или куда подальше в принципе. Лололошке очень сильно хотелось отыграться, но он терпел. Решил не приносить настолько много страданий, сколько принёс Джон. Когда чужое тело предстало обнажённым, парню будто крышу снесло. Стало жарче, нежели чем несколько минут назад, а про нежность или предосторожность захотелось подавно забыть. Забыть о таком понятии вовсе. И, к сожалению, «специальной жидкости», также как, «специальной защиты», не оказалось рядом. Лошка как минимум не ждал гостей, а как максимум не рассчитывал на секс. Но это же никак не помешает? Было ещё одно решение данной проблемы. «Естественная жидкость».       Руки аккуратно провели по горячему органу партнёра, большим пальцем слегка нажимая на набухшую головку, отчего Дейви промычал что-то невнятное, удовольствие переполняло его. Он давно не занимался подобным с парнями, ведь оно ему не нужно было: девушки были. Но когда стало сложно найти место для жизни, то и для дам не осталось места. И тем более, те его без всякой причины отвергали. И вот почему мир так не справедлив? Зато теперь тот, кого он считал недостойным себя и ещё жалким нытиком, «позаботился» и..       Резкое движение вывело его из потока, но вскоре оно повторилось. Харрис тяжело и громко вздохнул, скорее изнемождённо. До этого момента его возбуждение кралось, кажется, и так откровенно, но сейчас оно и подавно перестало прятаться, заявившись прямо сейчас и сюда. Мурашки снова обожгли кожу. Рука зациклилась, повторяя движение: вверх-вниз. Вздох за вздохом и вот, Лололошка добился своего, белая жидкость случайно выплеснулась на живот учёного, из-за чего тот что-то пробурчал. Всё же оставался брезгливым. Подушечками пальцев взяв новообретённую смазку с кожи, он опустил её к кольцу между мышц. Джон выжидательно взглянул на него, кивая. Тонкие пальцы легко вошли внутрь, было жарко и тесно, во основном Ло старался делать всё быстрее и по памяти, как делал сам «абьюзер», ведь самого не отпускало желание сделать всё без малейшей растяжки. Заставить страдать. Джон постарался и не пискнуть, однако сдавленное мычание вырвалось.       Растяжку с пальцами, на удивление, закончили быстро. Хотелось скорее завершить мелочный процесс и приступить к самому долгожданному, горячему, и манящему. Вскоре вместо пальцев вошёл твёрдый член, Лололошка почувствовал настолько туго было внутри, и насколько, блять, жарко... Что первый, что второй, разорвал тишину стонами. Стыдно было, хотелось закрыться от друг друга руками. Правда таить то было нечего. Здравый смысл попрощался с этими ребятами ещё тогда, когда они затеяли «драку».       Толчки становились быстрее и жёстче — то, чего Харрис совсем не ждал от другого. Образ того эмоционального и жалкого парня продолжал крутиться у него в голове. Но вот сейчас, когда он видел его совершенно другим, его сердце начинало биться так часто, что казалось, будто он вместе с ним достигнет стратосферы. Или оно попросту остановиться. Внезапно его голос сорвался на громкий стон, Джон не понял, почему, но когда проморгался, взглянул вниз понял, что, первое: в него вошли до упора, что вызвало недовольство одного прекрасного органа, а второе, он во второй раз кончил. И случилось это чуть-ли не спонтанно. Сам понять не смог, как это произошло. Оргазм передал приветливое «Здраствуйте», и вторгся в личные границы обоих.       Затем его ноги резко закинул на свои плечи Лололошка, а движения тазом стали в разы грубее, что вызвало новую волну эмоций. Стены стали пропитываться вскриками, мольбами, всхлипами. И, почему-то, здесь причастно ещё и ненормальное удовольствие. Через несколько минут, когда эти действия стали повторяться, Лололошка томно вздохнул, чуть ослабив хват. Казалось, он был удовлетворён и в итоге отпустил его. И, наконец, поцеловал. В губы. Сплёл языки, перед этим проведя по дёснам. Он устало рухнул в мягкую постель, которая, к сожалению, оказалась измазанной уже понятно в чём. Нежно обвив руками тело рядом и зарывшись губами в чужих волосах. — Ло.. — переводя дыхание окликнул он. — Н-нужно всё убрать... — только и мог тяжело вздыхать шатен. Против объятий не было сопротивления, не хотелось отстраняться. Он захотел тепла. Обычного. Простого. — Да пошло оно на хуй.. — недовольно пробормотал Лошка, крепче обнимая того, кто был рядом.