Его язык гнилой, но такой горячий

***

— Джон, п-прекрати! Пожалуйста! — его голос звучал надрывно, срываясь на хрип. В горле стояла невыносимая сухость, но при этом жгло, словно от долгого крика. Казалось, ещё немного — и Лошка просто потеряет способность говорить. — Да потерпи ты! — грубо бросили ему в ответ. В голосе Харриса сквозило раздражение, даже злость, словно он вовсе не говорил, а сорвался на резкий рык. Однако движения не прекратились. Они продолжались, вынуждая Ло вздрагивать от каждого нового толчка и вырывать приглушённые вскрики.       Лошка ощущал боль настолько ярко, словно его тело рвали в разные стороны, не давая ни передышки, ни пощады. Ноги отказывались слушаться, их словно больше не существовало — только ноющее, пронзающее чувство, ставшее постоянным спутником. А сейчас, когда он и Джон... Занимались непристойными вещами, эта боль смешивалась с чем-то новым, пугающе неведомым. Сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось, а внутри всё сжималось в тугой узел — от чего именно, он не мог сказать. Но чем дальше заходил Джон, тем больше границы между болью и чем-то иным стирались, путая разум.        Спину и поясницу свело в болезненной судороге, а Джон продолжал свои действия, не давая передохнуть. Ло чувствовал, как по щекам быстро покатились солёные капли — слёзы, непрошенные и горячие, словно от обжигающего жара. Но что он мог сделать? Правильно — нихуя. Он был слишком ослаблен, слишком погружён в разрыв эмоций, чтобы даже подумать о том, чтобы сопротивляться. Это уже было не просто накатывающим возбуждением, а чем-то более глубоким, тянущим его на дно. И, чёрт подери, почему Джон так крепко его держал? Его пальцы, горячие, словно обожжённые пламенем, вцепились в него, не давая двинуться ни на сантиметр. Тело будто растворялось в огне — резкие волны жара прокатывались от макушки до кончиков пальцев, сливаясь в одно целое с колотящимся сердцем. Лошке не хватало воздуха. На мгновение ему показалось, что лёгкие сжались, не желая впустить кислород. Он резко вдохнул — и тут же вскрикнул, когда острая, как тонкие иглы, вспышка ощущений пронзила его. Джон, вроде, остановился. Почему? — Этот вопрос всплыл в голове, но вытеснился другим — а что, если он продолжит?..       Лололошка попытался приподняться, хотя бы немного сдвинуться, но тело не слушалось. Казалось, будто его сковали невидимые оковы, не давая сделать даже жалкий рывок. Он знал, что должен двигаться, но мышцы просто отказывались подчиняться. Дейви, заметив его попытки, лишь фыркнул, приглушённо усмехнулся и лениво протянул: — Всё-таки, надо было предохраняться.       Сказал — и ушёл. Просто развернулся и, не оборачиваясь, покинул комнату, накинув перед этим одежду. Оставил его. Одного. Ло с силой втянул воздух, медленно выдыхая. Грудь сдавливало, но вместе с этим пришло странное, тягучее облегчение. Тело гудело от усталости, ноги лежали словно чужие, безвольно и тяжело. Каждый вдох отзывался тупой болью где-то внутри, но он не мог сказать точно — физической или той, что сжигала изнутри.       Только спустя, наверное, час, напряжение в теле стало отпускать. Голову больше не кружило, руки перестали дрожать, а в груди поселилась пустота. Тёмная, вязкая, бездонная. В голове застряло одно мерзкое, твёрдое слово: «ненавижу». Оно пульсировало, стучало в висках, пропитывало каждую мысль, заполняя пустоту внутри.

***

Сон был ужасным — даже это было слишком мягко сказано. Если быть честным, Лололошке казалось, что он вообще не спал. Ни на секунду. Просто закрыл глаза, моргнул — и всё. Его преследовал тот самый кошмар, пробирающий до костей, заставляющий сердце колотиться, как бешеное. Будто всё случилось вновь. Будто он снова переспал с... Стоп. Что значит «снова»?       Резко, будто от удара током, Ло распахнул закисшие веки. Мир вокруг был размытым, но первое, что он увидел, — чужая бледная спина, спокойно вздымающаяся в такт дыханию. А самое страшное? Его собственная рука, небрежно покоящаяся на чужой талии. Осознание не просто ударило его, как электрический разряд, а прожарило под рёбрами, будто он — курица на вертеле. Щёки мгновенно заполыхали, заливаясь краской, а вот само лицо, вопреки всему, стало бледным, почти пепельным. В висках застучало, дыхание сбилось. Мысли спутались в глухой ком, из которого невозможно было вытащить ни одной внятной догадки. Что вообще вчера произошло? Воспоминания возвращались медленно, с запозданием, словно заевшая плёнка в старом проекторе. Всё казалось обрывочным, рваным, словно покрытым толстым слоем пыли. Он проморгался ещё раз, вцепился пальцами в простыню, буквально откидывая свою руку от чужой кожи. Пытаясь привести себя в чувство. Нет, это неправда. Это какой-то бред. Хуже того — полнейшая, беспросветная хуйня.       Что, вчера на него нашло? Возбуждение? Откуда?! Это же его, блять, тупорылый бывший... Убить мало. Лололошку переполняли такие эмоции, что он даже не мог их разобрать по порядку. Первая и самая яркая — гнев. Гнев, который заполнял каждую клеточку его тела, готовое вырваться наружу, уничтожив всё на своём пути. Только после этого в голове прокачивалось смущение. Как будто бы он только и мог почувствовать это, но не мог понять, почему. Затем в дело вступило замешательство. Оно словно начало зарываться в его память, пытаться разобрать каждую часть того, что произошло, как детектив, выуживающий факты из бесконечных папок. И вот уже мысли не дают покоя, прощупывая каждый уголок, вытаскивая зацепки, пытаясь найти хоть какую-то причину для всего этого. Почему он согласился? Почему решил продолжить? Почему ему это понравилось? «Понравилось..?» — повторил Лололошка в мыслях, ощущая нервную дрожь по рукам. Почему ему это вообще должно было понравиться? Он пытался убедить себя, что это было просто какое-то безумное исключение. Но нет. Тело отвечало на воспоминания совершенно иначе. И вот, он не мог не задуматься: что вообще двигало им? Желание мести? Или всё-таки возбуждение? Но какое оно было... Не просто возбуждение. Это было нечто другое. Новое. Совсем не то, что было раньше. Совсем иной уровень. Возбуждение, которое не поддаётся контролю, не даёт дышать и заставляет плавится, как в раскалённой лаве.       Но нет, это было не то же самое чувство, что он испытывал, когда Джон владел им. Там было просто жарко, приятно, даже захватывающе. А здесь... Здесь было иначе. Намного глубже, сильнее. Здесь хотелось по-настоящему, до самой дрожи в костях. Захотелось нагнуть. Оставить тело слабым, искусанным, покрытым следами. Почувствовать пальцами каждую выемку, каждую линию. Блять, всё! С него хватит! Лололошка резко прервал собственные мысли, словно кто-то щёлкнул выключателем. Он приподнялся и тут же почувствовал, что постель осталась грязной. Фу, блять. Надо убрать.       Быстро и бесшумно он снял простынь, заменил пододеяльник, стараясь не разбудить Джона. Чёрт бы побрал его, но даже если приставить пистолет ко лбу, Ло бы не смог отрицать очевидного: когда этот мудак спал, он выглядел... Беззащитно. Как барашек. Нет, не барашек. Баран. Козёл. Мысли опять полезли куда-то не туда. Снова. Шатен раздражённо чертыхнулся, нахмурился, потряс головой, отгоняя весь этот дурдом. Нужно чем-то заняться. Хоть как-то отвлечься. Он поднялся с постели, натянул на себя первую попавшуюся одежду и направился на кухню. Заварив свой излюбленный чай, Лололошка взял кружку и, не задумываясь, опёрся копчиком о столешницу — привычное движение, которое, как ни странно, напоминало ему самого Харриса. Тот тоже так делал. Например вчера.       Потягивая горячий напиток, Ло уставился в окно. За стеклом раскинулась картина серого, безжизненного утра. Всё казалось блеклым, выцветшим, словно кто-то выкрутил насыщенность до минимума. Тусклые лужи, растянувшиеся почти на несколько метров, покрывали дорогу грязной плёнкой. Воздух, влажный и пропитанный тяжёлым запахом цветущей сирени, тянулся липкими струями, будто цепляясь за кожу. Тучи, мрачные и беспросветные, не пропускали даже намёка на солнечный свет. Где-то на обочинах ещё виднелись жалкие остатки снега — грязного, перемешанного с землёй, забытого весной. И, конечно же, этот мерзкий, противный моросящий дождь. Блядство. А всё было ярким. А ведь всё было ярким. До прихода Джона. С его появлением мир словно потерял краски, окрасился в грязные, мутные тона. Всё вокруг стало казаться мерзким, отвратительным. Абсолютно всё. Кроме одного единственного исключения — того, что он не мог ненавидеть, не мог считать гадким ни при каких обстоятельствах. Дженна. Интернет-подруга, лучик света, который, кажется, никогда не угасал. Она была слишком жизнерадостной, слишком искренней, слишком настоящей. Надо бы ей позвонить в скором времени.       Когда-то Лололошка даже думал, что, возможно, она та самая. Единственная. Но стоило Джону вновь появиться на его пороге, и всё перевернулось с ног на голову. Внутренний мир рухнул. Он морально умер. Когда Ло говорил, что считает всё вокруг мерзким — кроме одной-единственной вещи — он вовсе не преувеличивал. Почему? Наверное, стоило бы в первую очередь подумать о родных. О семье. О родителях. Да вот только пошли они нахуй. Мать и отец. Алкаши, непонятно как вообще сумевшие купить себе дом. Мать, как позже выяснилось, даже не была ему родной. Оказалась бесплодной. Эти ублюдки просто взяли его под опеку.       Ирония в том, что сам Лололошка ничего не помнил. Он даже не знал, что был в детдоме, пока однажды отец, пьяный в хлам, не сообщил ему об этом самым грубым образом. С каждым годом становилось только хуже. Больше оскорблений, больше побоев. Больше грязи, в которой он утопал. Но больше всего врезались в память прозвища: Ребёнок из пробирки; Маленький чилипиздрик; Далбаёбик мамкин.       Как же ему тогда было мерзко... Как же тошно. Благо, в шестнадцать удалось сбежать. Оторваться, вырваться, сбросить этот ржавый ошейник с шеи. Он устроился на неплохую работу. Выбился. Смог. Купил дом. Тот самый дом, в котором по сей день находился. А в скором времени, когда жизнь его состояла из трёх слов — работа, дом, одиночество, — каким-то чудом к нему прилипился Джон. Будто бы впился в него острыми клыками: не оставлял в покое. А дальше история ясна. Чай не шёл в горло. Скорее застрял поперёк него, как и ком. Вязкий, липкий. От горла не отлипал, не выходил. Вызывал рвотные позывы даже. Если бы Ло поел его бы точно стошнило, однако он выпил только чай, что облегчело, — хоть и не сильно, — размышления. Тупые, блять, размышления.       Лололошка готов был признаться даже в самом сокровенном и отвратительном осознании: он ощущал себя, сука, маленькой, глупой-глупой, нет, даже тупой девочкой, которая влюбилась в старшеклассника. А потом сидела ночами, плакала в подушку, резалась, курила, глушила дешёвый алкоголь, просто потому, что этот ебаный старшеклассник ей отказал. Потому что у него уже была девушка, потому что у него, видите ли, «серьёзные отношения» и он не собирался их рушить. Блять. И ведь чувства были сейчас такие же. До боли тошные. До боли тупые... Ты безмозглый идиот, Лололошка. Тупой, блять, до невозможности. Тупой-тупой-тупой Лошок, ха-ха.

Нахуя такие вообще этому миру нужны?..

***

— И нахуя ты только этого чилипиздрика взяла? — грубо бросил мужчина в засаленной, когда-то белой майке, лениво затягиваясь почти догоревшим окурком. Голос его звучал с раздражением, будто весь мир против него, а жена и вовсе поступила, как конченная дура. — Мы в любом случае не сможем его обеспечить!       Блондинка резко повернула голову в его сторону. Её взгляд был таким, будто это её сейчас обложили матом, будто её только что назвали ненужной. Её лицо исказилось, а излишне густая подводка под глазами сделала выражение ещё злее. А ребёнок? Ребёнок стоял в стороне. Маленький мальчишка в белых, явно великоватых для него наушниках, из которых доносилась громкая, заглушающая реальность музыка. Он не слышал. Он не мог слышать. И это было даже к лучшему. Потому что если бы услышал — было бы обидно. Потому что если бы понял — ненависть к этому месту бы засела в нём с первого же дня. — Милый... — в голосе женщины послышались приторные нотки, будто она пыталась смягчить его злость, но глаза полыхали гневом. Её накрашенные в темный цвет брови сдвинулись к переносице ещё сильнее, на лбу тут же обозначились неровные, старые — как у старушек за восемьдесят, — не женственные, складки. Челюсть сжалась, зубы почти скрипнули от ярости. Она глубоко вдохнула и, как могла спокойно, продолжила: — Ты же знаешь, моя очаровашка, что мы... — она приложила руку к груди, будто говорила нечто святое, и тыкнула себе пальцем в грудь, а затем медленно перевела им на мужа. — Мы не можем иметь детей. Так что я... — ей не дали договорить.       Мужчина шагнул ближе, с силой схватил её руку и... Потушил об неё окурок. Шипение, словно мясо на облитой подсолнечным маслом сковородке. Женщина взвизгнула, дёрнулась, как зверь, попавший в капкан. Резко вырвала руку, спрятала за спину, будто её могли снова схватить. На лице — испуг. В глазах — затаённый ужас. Она покосилась на мужа, на пьяное, потемневшее от жизни и алкоголя лицо, и не знала, что на того нашло. Лошка стоял позади неё, чуть в стороне. Нахмурившись, он перевёл взгляд с одного на другого, не понимая, что только что произошло. Ему стало не по себе. Какой-то липкий страх подкатил к горлу. «Новая мама» выглядела напуганной. Почему? Что случилось?.. Он медленно поднял руки и потянулся к наушникам, стягивая их на шею. Музыка уже не казалась такой важной. Ему хотелось понять, что происходит. — Не м-мы, а тыы-ы... — раздался пьяный, протяжный голос мужчины. Звук плыл, гласные растягивались, превращая слова в неразборчивое бормотание. — Бесплодная сучка.       Оскорблённая женщина резко опустила голову. Она всё ещё прижимала руку к спине, скрывая ожог. Но теперь что-то изменилось. На её лице расползлась странная, ядовитая ухмылка. Медленно, очень медленно она подняла голову, встретившись взглядом с мужем. В её глазах больше не было испуга. Только злость. И в этот момент она закричала так, что уши заложило. Громко. Пронзительно. Лошка дёрнулся от неожиданности.. — Алкаш ты ёбаный... — с холодной яростью процедила она, резко толкая мужчину в грудь. Он не удержал равновесие. Дрогнул, шатаясь, врезался в стену, тяжело выдохнув. — Что ты там вякнул? — продолжала женщина, голос её набирал силу, становился всё громче, злее. — Напомнить тебе, в чьей ты, блять, квартире живёшь, а? Напомнить, кто тут хозяин дома, хуеплёт?!       Резкий шлепок. Звонкий. Отчётливый. Щека мужчины дёрнулась от удара, покрытая щетиной кожа покраснела. Он замер, вытаращив на жену мутные, не до конца соображающие глаза. Лошка сглотнул, сердце глухо ударилось в грудную клетку. Страшно. Мужчина попытался собраться, но язык всё ещё заплетался. — Я ви-и-ии… кх, жу... Ты вообще аху-уела! — выдавил он, кривясь так, словно его вот-вот вырвет. Но мать не собиралась отступать. — Ахуел здесь только ты, пидор драный! — её голос буквально взрезал воздух. Громкий. Резкий. Он бил по ушам, оставляя болезненное эхо в голове. Лошка невольно сжался, прикрыв одно ухо плечом. Сейчас их заложит к хуям. И наушники не помогут. — Ты забыл, в чьей ты, сука, квартире, да?! В ЧЬЕЙ, А?! АА?! — слова срывались на визг. Она шагнула вперёд, вжимаясь почти нос к носу с мужчиной, и со всей силы ткнула пальцем ему в грудь. — Кто тебя, ублюдка, забрал с улицы, когда ты подыхал?! А?! Кто?! — она задыхалась. Грудь резко поднималась и опускалась. Мужчина молчал. Щурился, пьяно моргал, но слов не находил.

Он знал, что она права.

      Мужчина сжал кулаки. Какая нахуй разница, кто прав? Он в доме главный. Всегда главный. А тут эта... Тупая жёнушка, блять, совсем распоясничалась. Он оттолкнулся от стены, качнулся — мир перед глазами поплыл, но он всё равно сделал шаг вперёд. Потом ещё один. — Ты чё, су-уука, совсем об-бнаглела?! — рыкнул он, дыхание перегаром ударило в лицо женщины. Но та и не думала пятиться. — Ты, мразь, забылся, да? — прошипела она, с ненавистью вглядываясь в его лицо. — Напоминаю! Это моя квартира — мои правила! — Я тебе сейчас... Т-т-э-ак напомню, что в гроб ляжешь, тварь!       И прежде чем Лошка успел хоть что-то понять, мужчина занёс руку... Ладонь мужчины резко сжалась в кулак. Блондинка не успела отшатнуться — удар пришёлся прямо по лицу. Она рухнула на пол, жалобно всхлипнув, но тут же, сквозь резкую боль, сумела поднять голову и бросить взгляд на мальчишку. Лололошка. Её губы дёрнулись в жалкой попытке улыбнуться. Всего на секунду. Затем она быстро махнула пальцем в сторону коридора. Беги. Мальчик не стал медлить. Не стал думать. Ноги понесли его вперёд сами. Дыхание сбилось, грудь сжалась от страха. Он влетел в комнату, резко захлопнул за собой дверь, пальцы дрожали, но он всё же смог повернуть замок. А потом... Под кровать. Как можно дальше. Как можно глубже. В следующее мгновение квартира наполнилась.. Криками. Истошными. Пугающими.       Каждый удар разносился эхом, глухо отдавался в стенах и в груди шатена. Казалось, сердце сначала сжалось до крошечной точки, а потом, наоборот, раздулось так сильно, что рёбра начали врезаться в плоть. Он зажал рот рукой, судорожно втягивая носом воздух, но легче не становилось. В горле встал ком. Твёрдый. Острый. Будто туда забили кость. Ни проглотить, ни выкашлять. Только давиться ей. Задыхаться. Потом... Лицо стало мокрым. Глаза щипало. Лошка судорожно тёр их тыльной стороной ладони, но слёзы не прекращали течь. Они катились по щекам сами. Он... Не виноват. Просто... Страшно.

«Ненавижу это место.»

***

Лололошка зажмурился, тяжело выдохнул, но тошнота не отступала. Чай. Горький. Отвратительный. Как и всё вокруг. Он медленно поставил кружку в раковину, а потом, не задумываясь, наклонился и выплюнул туда же всё, что ещё оставалось во рту. Будто отравился. Будь его воля — он бы сейчас же схватил эту чёртову пачку чая и вышвырнул её в мусорное ведро. Лишь бы внутри хоть немного полегчало. Лишь бы эта мерзкая волна отвращения, которая поднималась от желудка к горлу, наконец схлынула. Но облегчения не было. Не будет. Парень молча упёрся ладонями в столешницу, опустил голову. Глухо хмыкнул — хрипло, надтреснуто, горло жгло от напряжения. — Ненавижу эту жизнь... — слова прозвучали почти без эмоций. Почти. Он медленно потер лицо подушечками пальцев, сминая веки. Как же он устал. — Ой да в пизду, блять.       Зажмурившись, Лололошка раздражённо выдохнул, щёлкнул языком и потянулся к верхнему шкафчику. Дверца открылась с приглушённым скрипом, а внутри... Та самая коробочка. Интересная, примечательная. С предсмертными пожеланиями на боку. Как иронично. Он ухватил её двумя пальцами, недолго думая, открыл и достал одну из никотиновых дряней. Губы сжались в тонкую линию. Пальцы нащупали зажигалку — она лежала там же, в глубине шкафа, среди старых ненужных вещей. Выйдя на крыло, прохладный ветер дал о себе знать, Лололошка поёжился, механически поднёс сигарету к губам, прижал пальцем кнопку зажигалки, раздался тихий щелчок, и слабый огонёк осветил кончик. Он затянулся. И сразу же подавился. Глухо закашлялся, согнулся вперёд, хватаясь за грудь. Горло жгло, как будто туда засунули кусок наждачной бумаги и начали с силой тянуть вверх-вниз. — Твою мать...       Давно не курил. Очень давно. Только когда было совсем плохо. Когда ничего больше не помогало. Когда даже любимый чай, казавшийся панацеей от всех проблем, не мог избавить от грызущего изнутри дерьма. И это была одна из тех ситуаций. Он знал, что вредно. Знал, что хуже делает. Но разве есть хоть что-то, что может помочь лучше? Вот именно, нихуяшеньки. Вопрос, который должен был появиться ещё вчера, ещё ночью, но почему-то догнал его только сейчас, навязчиво вгрызаясь в сознание: Что делать с Джоном? Лололошка снова сделал затяжку. Теперь уже долгую, размеренную. Мерзко. Противно. Но, сука, приятно. Так приятно, что даже тошнота отошла на второй план, а в голове поселилось ощущение сомнительной стабильности. Пусть и временной. Наверное, у дорогого и красивого Лололошки реально проблемы с башкой. Определиться не может. Как ёбнутая тёлка в магазине, выбирающая между двумя ахуенными платьями, не зная, какое из них сидит лучше. Джон был этим вторым платьем?.. Шатен вздрогнул. Голова дернулась к двери, когда та приоткрылась, и на крыло вышел ещё один человек. Знакомая осанка. Знакомый голос. — ...Доброе утро, — ну уж вряд-ли оно доброе, но пусть будет так. Джон поморщился — улица хоть и блеклая, но слишком светлая для его заспанных глаз. Очки так и не надел. — Ага, — Лололошка кивнул, снова вдохнул дым. Проблема в том, что никакой дым не мог затуманить мысли.       Неловкая тишина нависла, словно тяжёлая простыня, и от этого становилось только хуже. Джон, видимо, почувствовал это первым, потому что решил-таки заговорить: — Ты куришь?..       Лололошка фыркнул, взглянув на него с таким видом, будто тот спросил что-то вроде: «ты дышишь?». — Редко, — коротко отрезал он, сжимая сигарету двумя пальцами и стряхивая пепел. Сухо. Чётко. По делу. — Ты почему в одной майке вышел?       Джон замер, переваривая вопрос. Потом медленно опустил голову, посмотрел на себя, на голые ноги, на ткань, которая едва доходила до колен. Проморгался. Пожал плечами. — А... — заторможенный ответ. На щеках слегка проступил розовый румянец, но он быстро прошёл — Джон всё-таки умел держать лицо. — Всё равно никто не видит, — пауза. — Да и майка почти до колен, — а потом, будто невзначай, кальянного оттенка глаза с рубиновыми полосками внутри, поднялись вверх, впиваясь в того, кто был выше. — Ну... Кроме тебя.       Спокойный тон. Но взгляд цепкий. Всё тот же, каким Харрис смотрел на него вчера. Юноша вновь затянулся, но теперь чуть глубже, чем обычно. В голове замелькало что-то странное — то-ли от усталости, то-ли от того, как Джон посмотрел на него в ответ. Карие омуты. Блять. Он сжал сигарету сильнее, чувствуя, как от жара нагревается фильтр в его голове. Уши запылали. Но Ло быстро взял себя в руки, будто это вообще было не про него. Глубокий вдох. Резкий выдох. Прямо в чужое лицо. Гений моргнул, на секунду замер, а потом резко отвернулся, подавившись дымом. Лёгкий стыд. Почти незаметный. Лололошка усмехнулся, наблюдая за этим зрелищем. — Дать одну? — спросил он, ухмыльнувшись, но не весело, а устало и лениво. Зато ехидно. Джон хмыкнул, слегка кашлянул в кулак, и покосился на него с прищуром.— Кх... Ага.       Блять. Слишком быстро согласился. Лололошка повертел сигарету между пальцами, словно раздумывая — дать или нет. Глупый вопрос. Протянул пачку. Джон медленно взял одну, взглянул на неё так, будто взвешивал все «за» и «против», а потом всё-таки сунул её в зубы. — Зажигалку? — уточнил Ло, демонстративно подкидывая её в руке.       Дейви вскинул брови, на лице читался немой вопрос: «Ты вообще в своём уме, далбаёб?». Кивнул. Но Лололошка не торопился протягивать зажигалку. Вместо этого он приблизился. Слишком. Близко. Джон замер, кажется, даже перестал дышать на мгновение. Ло наклонился, почти нависая над ним. Тепло чужого тела ощущалось слишком отчётливо, даже через одежду. Прекращай хуйню, Ло, — хотелось сказать. Но он и не думал останавливаться. Тёплые пальцы легли на чужие плечи, чуть сжали их, ощущая, как под ладонями дрогнули мышцы. — Расслабься, зая, — едва слышно выдохнул Лололошка, почти смеясь себе под нос.       Поднёс свою сигарету к чужой. Огонёк перескочил быстро, окрасив конец бумаги тёпло-оранжевым светом. Джон не шелохнулся, но губы всё же сжались плотнее — будто пытался скрыть что-то, что не должен был выдать. Ло заметил, убрав ладони. И снова ухмыльнулся. Только теперь по-настоящему ехидно. Но вот нахуя он это сделал — вопрос без ответа. Видимо, у Лололошки в голове снова тараканы устроили марафон. Нет, даже не марафон. Они несутся, как ебанутые, будто вот-вот сверху грохнется мухобойка и устроит им тотальный геноцид. Он просто захотел это сделать. Без причин. Без логики. Просто появилось желание, и он его исполнил. Вроде ничего плохого. Вроде никто не пострадал. Ну, почти никто. — Зачем?.. — выдавил Джон, чуть склонив голову и сильнее сжав зубами сигарету. Голос был странный — сбитый, с ноткой чего-то то-ли растерянного, то-ли раздражённого. Юноша лишь сдавленно усмехнулся, почти сипло хихикнул, наблюдая за этим почти детским замешательством. — Тебя засмущать, — он иронично развёл руки, как будто ему и впрямь хотелось сделать только это. — Чё... — Джон недовольно буркнул что-то себе под нос, зыркнул на него исподлобья и нахмурился. Он явно старался держать лицо — сделать его серьёзным, невозмутимым, но это у него хуёво получалось. Ло лениво прищурился. — Через плечо, Джон, — голос прозвучал как-то издевательски лёгко, а затем он подмигнул, будто это всё игра.       Плавным движением вытащил сигарету изо рта и снова выдохнул дым в чужое лицо. А потом, не глядя, бросил окурок вниз и раздавил его тапком, оставляя в воздухе только вкусный запах никотина и какое-то непонятное напряжение. Харрис постоял пару минут, глубоко вдыхая дым, который, по-хорошему, не стоило бы тянуть в лёгкие. Сигарета тлела между пальцами, оставляя после себя горьковатый привкус на губах. Он не был уверен, что делать с тем, что произошло. Нужно было что-то сказать, как-то обозначить ситуацию. Но вместо этого он просто стоял. Смотрел в одну точку перед собой. И осознавал, что они не обсудили прошлую ночь.

***

      Договор так договор. Это всё-таки лучше, чем ночевать на улице, верно? Верно. Надо было мысленно настроиться хоть на каплю позитива, иначе можно с ума сойти. И, если подумать, Лололошка не такой уж и плохой сосед. Что касается того спонтанного секса... Они затронули его мельком, коротко и отстранённо, будто обсуждали что-то незначительное. Как были бывшими, так ими и остались. Оба решили не зацикливаться и свести всё к случайности, к мелкому недоразумению, на которое не стоит тратить нервы. Но вот ощущение неловкости всё равно повисло в воздухе. Как дым от сигареты, что никак не развеется. Пусть они и решили закрыть глаза на произошедшее, списать всё на глупый импульс, но мысль об этом не отпускала. Просто жить вместе. Просто не лезть друг другу в голову. Просто забыть. Вот только забывается такое плохо. И, несмотря на попытки сосредоточиться, мысли Джона как-то постоянно возвращались к тому, что происходило между ними. Он пытался мыслить логично, а всё-таки его внимание снова ускользало в сторону их прошлого разговора. Не на крыльце, а именно внутри, в мрачном доме. — Слушай, симп... — он вдруг встрепенулся, поняв, что опять зацепился за неправильное слово. — Лололошка. Я хотел бы... — Знаю, — перебил его Ло, не давая даже закончить фразу. — Давай забудем, м? Ни ты, ни я точно не хотим ворошить старое дерьмо, или интересоваться, «какая тогда нас муха укусила.» — Мгм, — пробормотал Джон, ощущая, как напряжение крепче сжимает его грудь. Ответ был сдержанный, хотя на самом деле он совсем не хотел оставлять всё так. Он, наверное, просто хотел спросить: «Кто мы для друг друга теперь?» — И... — парень осёкся. Будто что-то внутри мешало ему сказать это нормально, без заминок. Может, злость? Или... Что-то ещё? Учёный мог только гадать. Лололошка продолжал молчать, задержавшись в этом неловком состоянии больше минуты. Наконец, он шумно выдохнул, словно выпуская скопившееся напряжение, и коротко бросил: — Не знаю, что у тебя за ситуация, но можешь оставаться, — сразу после этих слов он безнадёжно потёр виски пальцами, как будто его начало раздражать собственное решение. Или то, что это решение далось ему не так легко, как хотелось бы. — Ого... — удивление Джона было настоящим, без капли наигранности. Он даже слегка приоткрыл рот, будто не до конца веря в услышанное. А затем, с хитрой усмешкой, добавил: — И за какие такие заслуги мне выпала такая честь, господин? — шутка, наверное, была не совсем уместной, но она всё равно слетела с языка. Как же сильно хотелось язвить. Это было тем, что гений просто не умел в себе сдерживать. Острое, колючее желание вставить ещё одну шпильку, поддеть, посмотреть, как Лололошка на это отреагирует. — Сам не заткнёшься — заткну я, — сухо отрезал Ло, раздражённо глядя на него изо спины. Харрис моментально умолк. Не проронил больше ни слова, хотя внутри, возможно, уже сочинял пару саркастичных ответов. Вместо этого он просто сморщил недовольную физиономию, чуть прищурился и посмотрел на шатена снизу вверх — оценивающе, с лёгким оттенком осуждения. Промолчал. Осуждающе промолчал.       Хотя внутри, скорее всего, закипали эмоции. Спасибо, но ему хватило вчерашнего пиздеца, в котором он, кажется, и кайфовал, и умирал одновременно. Джон заметил, как Ло вздохнул, будто собираясь с мыслями, прежде чем продолжить: — Если я начну странно себя вести, не обращай внимания, — голос был ровным, но взгляд... Что-то в нём было не то. — Просто в этот момент... Желательно ко мне не подходи. Бывший нахмурился. Слишком странная просьба, чтобы проигнорировать. — И почему? — вопрос сорвался сам собой. Казалось, Лололошка вот-вот ответит — или, скорее, рявкнет, — но в последний момент передумал. Напряжённо сжал челюсть, прикусил губу так сильно, что выступила кровь. Выдохнул через нос. — Неважно. Докапываться не хотелось. Ладно, хуй с ним. До добра это бы точно не довело. — Ага.. — буркнул Джон, слегка пожав плечами.       К чёрту. Эта мысль засела у него в голове, как заноза, и не выходила, сколько ни пытайся вытеснить её чем-то другим.

Что с ним случилось?

      Джон невольно сжал губы. В глазах Ло промелькнуло тогда что-то... Тёмное. Что-то, от чего внутри стало не по себе.

Что случилось?

      И почему он не хочет говорить? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему?

Что случилось?

      Джон даже не заметил, как перестал моргать, уставившись в одну точку. Сможет ли Дейви узнать, что случилось? Или, может, лучше ему не знать?

***

      Больной на голову — это, наверное, самое мягкое, что можно о нём сказать. Лололошка сам понимал, что ведёт себя... Неправильно. По-хорошему, после всего, что случилось, он должен был выкинуть Джона из своей жизни, забыть, стереть, уничтожить память о нём. Но что сделал он? Переспал с ним. Пустил его пожить. И даже не чувствует той ненависти, что сжигала его раньше.

Что с тобой не так, Ло?

      Он будто смотрел на себя со стороны и не узнавал. Это... Ненормально. Абсолютно, полностью, до последней чёртовой клетки. И кто угодно на его месте подумал бы так же. Но вот в чём загвоздка: Лололошка никогда и не был нормальным. Или, возможно, был? Но, скорее всего, не в этой жизни. Просто больной на голову. Лололошка хмыкнул, прикусил ноготь большого пальца. Уставился в одну точку, прокручивая в голове последние дни. Какого хуя он делает? Серьёзно. Теперь этот бывший живёт у него, дышит с ним одним воздухом, ходит по его дому, будто так и надо. Какого. Хуя. Это ненормально. Это неправильно. Но, видимо, он сам уже не знает, что правильно, а что нет. Иначе как можно объяснить его идиотское поведение? Лололошка бы и сам хотел понять, что с ним не так. Однако, проблема — не получается. Почему его так тянет к Джону? Как магнит к магниту. Только вот есть разница. Один магнит стоит на месте, а другой — тянется. И Лололошка был именно этим, вторым. Прошла уже неделя после их «договора». Неделя, а он до сих пор не мог понять, почему тогда решил оставить Харриса у себя. Жалость? Возможно. Одиночество, с которым он давно не мог справиться? Тоже вариант. Но самое странное — это ощущение. Ему стало легче. С того момента, как в доме появился «враг», тревога, что давила на него день за днём, вдруг ослабла. Она всё ещё была, но уже не грызла так сильно. Уже не душила. Уже не оставляла после себя удушливую пустоту. Какого хуя?       Сидя на кровати, он снова и снова задавался этим вопросом: «какого хуя?». Он уже привык к нему. Как к утреннему чаю. Как к сигарете, что время от времени появлялась в пальцах. Как к зацикленным мыслям, что давили на сердце. Как хорошо, что Джон сейчас на кухне, а не здесь. Лололошка прекрасно знал, что если бы тот оказался рядом, он бы не выдержал.. Но что тогда? Что он бы сделал? Расплакался? Попросил помощи? Обнял его? Своего ебаного бывшего? Какая же мерзость. Нет, он бы ничего не сделал. Ни-че-го. Просто продолжил бы сидеть, как дурак. Продолжил бы давиться этим комом в горле. А если и сделал бы что-то... То только то, что делает всегда. Саморазрушение. Он и сейчас этим занимается. Чего уж там. Гниёт в собственных мыслях, словно кусок тухлого мяса. Но в этом всём что-то не так. И это не даёт нормально вздохнуть, полными лёгкими. Тот странный зуд в голове, который никак не отпускает. Догадка вертится где-то на губах, хочется её сказать, но в то же время это так глупо. Слишком глупо. И стыдно.       «Хоть бы она сейчас не спала,» — Лололошка надеется, подбираясь к компьютеру и садясь в кресло. — «Где же её контакт, бля..» — прокручивает список в Пейджере и находит знакомое имя: Дженна.

Lololowka:

Привет, можем созвониться?

21:22

Дженна печатает…       «И почему мне так нервно?» — пальцы вздрагивают, когда ответ приходит достаточно быстро. Дженна: Оу, приветик Ло! <3 Что-то случилось? Обычно ты мне без повода не пишешь!((.. 21:23

Lololowka:

Прости, просто проблемы некоторые были.

Мне нужна твоя помощь.

21:25

Дженна: А. Ну ладно... Я сейчас в волонтёрском центре, не могу пока что. Давай через минуток десять, хорошо? 21:25

Lololowka:

Хорошо.

21:25

      Эти «десять минуток» по ощущениям тянулись ебучую вечность. Он просто сидел, пялился в монитор, и ждал новое сообщение от Дженны, как будто это был спасательный круг, когда уже пошёл ко дну. Пальцы нервно постукивали по столу, в голове не было ни одной чёткой мысли, только пустая, жужжащая тревога. Он даже не знал, что конкретно скажет ей. Просто... Просто пусть ответит, пусть что-то скажет. Взгляд упал на время. 21:27. «Блять, прошло всего две минуты?..» — раздражённо цокнул языком он и откинулся назад в кресле, закрывая глаза.       И, наконец, когда, казалось, надежды на спасение не осталось вовсе, экран вспыхнул новым уведомлением. Внутри Лололошки что-то дрогнуло, будто замёрзшее сердце на мгновение оттаяло. Дженна: Так, всё, я дома! Чтож, видеозвонок или просто? 21:36

Lololowka:

Без разницы.

21:36

Дженна: Хорошо!! 21:36       Спустя несколько секунд раздался звонок. Видеозвонок. Лололошка быстро прикрыл камеру ладонью — привычный жест. Стыдно. Он знал, что выглядит отвратительно, знал, что Дженна сразу начнёт волноваться, а этого меньше всего хотелось. — Э-эй! Чего это ты сразу спрятался? — в голосе девушки прозвучала лёгкая укоризна, смешанная с тревогой. Размытое изображение на экране показывало лишь его руку, закрывающую объектив. — Ло, что случилось? — Я... Не знаю, — выдавил он. Голос звучал слишком глухо, даже для него самого. — Я сейчас выгляжу ужасно, можно камеру выключу? — жалобно спросил он, надеясь, что та не станет спорить. — А... Ну, ладно, — после короткой паузы ответила она. — Но ты же знаешь, что я не осужу, как ты выглядишь, верно?       На экране её лицо отражало беспокойство. Он опустил взгляд, другой рукой потянулся к мышке и курсором щёлкнул по значку «выключить камеру». Чувство облегчения накрыло сразу. — Да. Знаю, Дженна... Знаю.. — пробормотал он, потерев виски. — Что-то сомневаюсь, — она прищурилась, наклоняя голову к экрану. Интернет оставлял желать лучшего, и её лицо выглядело слегка размытым, искажённым, но эмоции угадывались чётко. — Не уходи от темы. — Ох-ох... — выдохнул он, будто сдулся. Ладони автоматически скользнули к лицу, скрывая его. Ему было стыдно. Так стыдно, что даже слова застревали в горле. Наступила пауза. Ощущение, будто мир замер. Он судорожно втянул воздух, а затем, почти шёпотом, выдавил: — Дженна... Можно-ли... Можно-ли влюбиться во второй раз в одного и того же человека? — на том конце провода воцарилась тишина. — Что? — наконец выдохнула она. Шок читался даже сквозь экран. Губы дрогнули, радужки забегали, будто она пыталась найти в его словах подвох. — Я... Я на самом деле не совсем знаю, — её голос стал тише, чуть дрожащим. — Я же почти н-никогда не влюблялась... — она нервно сглотнула, потёрла запястье. — Но, как я ч-читала в интернете, это возможно! — она замолчала. В глазах мелькнула тень догадки. Рыжеволосая наклонила голову, задумчиво провела пальцами по подбородку. — Ты же не зря спрашиваешь... — пробормотала она. В голосе появилось напряжение. — Насколько я знаю, у тебя был только... Джон, — она резко замерла, взглянула прямо в экран. — Ло. Только не говори, что... — Я не могу этого объяснить, — выдохнул он, голос дрогнул. Снова слова вставали поперёк горла, не давая нормально говорить. — Он... Снова пришёл. Недавно.. И мы... — Переспали? — её тон стал резким, глаза сузились. Она смотрела так, будто могла испепелить его взглядом даже через экран. Лололошка сжал челюсти, отвёл взгляд. — Ага, — сухо выдавил он. В голове всё смешалось, мысли путались, но главное — он действительно не понимал, как так вышло. Почему он вообще его впустил? Почему не выставил за дверь позже? Жалость? Откуда? — Я, честно... Я не знаю, как это случилось... — Пиздец, — Дженна раздражённо цокнула языком. — Ло, я понятия не имею, как тебе помочь! Просто... Признайся ему..? Лололошка горько усмехнулся, откидываясь на спинку кресла. — Это хуже самоубийства, — фыркнул он, устало прикрывая веки. В груди что-то сжалось. Даже подумать об этом — уже тошно. Слишком много всего, слишком сложно. — Что хуже самоубийства? — внезапно раздался слишком знакомый голос. Лололошка вздрогнул. В груди неприятно кольнуло. Он медленно обернулся, и взгляд его тут же наткнулся на приоткрытую дверь, за которой стоял Джон. Тот явно подслушивал, но делал вид, будто случайно оказался здесь. — Ладно, Ло! — внезапно раздалось из динамиков. — Так понимаю, у тебя сейчас будет тяжёлый разговор. Пока-пока! — голос Дженны прозвучал слегка нервно, и через секунду связь оборвалась. Тишина. Плотная, душная, как перед грозой. Пиздец. Это просто несусветный пиздец. — Разворот на сто восемьдесят и дверь закрыть не забудь, — голос был холодным, но внутри всё горело. Нервы скручивало в узлы, а пальцы не находили покоя, лихорадочно отбивая лезгинку по столу. Учёный вскинул брови, посмотрел снизу-вверх, явно раздумывая, куда подевались его очки. — А если не хочу? — произнёс он с неприкрытым вызовом. И как, чёрт возьми, Джону хватает наглости? Как, блять? Как?? — Джон, сьеби, а, — голос Лололошки стал грубее, жёстче, густые брови сдвинулись, образуя глубокую складку на лбу. Он сдерживался, но ещё немного — и точно кого-нибудь покалечит. — Нет, — так же легко и непринуждённо ответил Джон, качая головой, словно они обсуждали погоду, а не его личную жизнь. — Интересно, в кого ты умудрился во второй раз влюбиться? — усмехнулся, уголки губ дрогнули в насмешливой ухмылке. Будто бы и правда не догадывается. Будто бы это не очевидно.       И только теперь Лололошка заметил тот огонёк в глазах того. Азарт. Необъяснимая решимость. То, что он никогда не мог понять, но всегда чувствовал. И что-то в этом было знакомо. На ходу он импровизировал, поддавшись этим моментам. В одно мгновение резко приподнялся, взгляд скользнул по Джону, который, в свою очередь, не упускал возможности ухмыльнуться. Всё происходило слишком быстро. В следующее мгновение парень бросился вперёд. Джон же, наоборот, отступил, и когда его ноги почти не дотягивались до дальней стены, он понял, что его захлестнуло это странное, неприятное чувство страха. Похоже, он не ожидал, что Ло так быстро отреагирует. Они оказались на кухне. Лололошка с опасной решимостью надвигался. В глазах был тот самый огонь, которого не было никогда ( или был? ). Джон, в своём стиле, начал отступать назад. Когда его спина наткнулась на столешницу, он почувствовал, как сердце колотится быстрее. Он упёрся копчиком в твёрдую поверхность, и в тот момент, когда выхода не было, его уверенность вдруг дала трещину. Джон поднял руки в жесте капитуляции, признавая своё поражение, но не желая этого. Он смотрел по сторонам, избегая встречаться с глазами Лололошки. Тот, в свою очередь, не дал ему выбраться: ладони Ло легли по бокам от бёдер, а сам он продолжал смотреть в глаза гению, будто отступать уже не собирался. — Что было неясного во фразе «сьеби»? — с холодной насмешкой произнёс шатен, бровь слегка изогнута, а верхние веки прикрыты, словно скрывая его истинные намерения. Его глаза были острые, как у лисы, и даже ресницы, чуть закрытые, не могли скрыть того взгляда, что проникал в самую душу... Кажись, сердце сейчас откажет.       Этот гад снова молчит. Не отвечает на вопрос. Неужто он настолько растерялся? Лололошка несколько секунд смотрит на Джона, его взгляд странно меняется. Он даже смягчается, но потом осознаёт, что ведёт себя как полный идиот. Сам же говорил — не подходить, когда с ним всё это происходит. Но нет, Джон за своё. Он же его спровоцировал. И теперь эта сволочь смотрит, с каким-то страхом и интересом. Ну какого хуя, а? Юноша обречённо вздыхает, устало закатывает глаза. Потом закрывает их, словно сдаваясь. Наклоняется и утыкается лбом в плечо, ближе к яремной впадине. Ладони почти машинально ложатся на талию, притягивая ближе. Судорожный вдох, будто воздуха не хватает. Хочется тепла. Просто немного, хоть каплю. Он устал, блять. Устал мучить себя этой неопределённостью, этой бесконечной внутренней борьбой. От этого ему только хуже. Когда их тела полностью соприкасаются, напоминая какое-то неправильное, нелепое объятие, Харрис неуверенно кладёт руки на спину Ло. Медленно, будто боится, что тот оттолкнёт. — Ло?.. — зовёт он, даже не задумываясь, что следовало бы назвать его полным именем. Но Лололошка не реагирует. Не отстраняется, но и не отвечает. — Что с тобой? — голос звучит тише, почти шёпотом, наполненный непониманием и чем-то ещё, чем-то, что сложно разобрать. — Побудь рядом, — голос тихий, едва различимый, но в этой просьбе слишком много всего. Ладонь осторожно касается кожи, задирая майку, водит по спине на уровне рёбер — то медленно опускаясь, то снова поднимаясь. Пальцы будто изучают, запоминают, привыкают к ощущению чужого тепла. Мурашки. Это то, чего хотелось. То, без чего Лололошке, кажется, просто не выжить. Это то, что заставляет нервы восстанавливаться. То, что делает все проблемы лёгким ветром, далёким шумом, приглушёнными солнечными лучами, которые просто есть — и не мешают, не давят, не сжигают. Это то, что не причинит вреда. То, что поможет. И с чего он это взял? Интересно. Какого хуя...       Дыхание сбивается, сердце ускоряет ритм. Ногти — короткие, но всё же достаточно острые, — царапают чувствительную кожу на спине, оставляя лёгкие, почти невидимые следы. Джон вздрагивает. И что же на этот раз удумал Лололошка?.. — Ло, — повторяет он, пытаясь добиться хоть какой-то реакции. — Лололошка? — М..? — недовольно бормочет названный. Он не хочет заканчивать объятья. Не хочет разрывать этот контакт. Хочет, чтобы тело, что находилось вплотную к нему, продолжало бездействовать. — Ты в порядке? — Харрис проводит кончиками пальцев по чужой спине. Медленно, осторожно. Тот вздрагивает. По коже пробегает странная дрожь. Ответная реакция. — Нет, — коротко отвечает он. И поднимает голову. Смотрит в глаза. Смотрит, блять, в глаза. Опять. Опять... — Глупый вопрос, Джон, глупый...       Бывший поднимает брови, ожидая объяснения, но замечает, как чужие глаза начинают намокать. Как слезятся. Ресницы слипаются, тяжелеют от солёных капель. Первая скатывается по щеке, скользит вниз — к скуле, подбородку. Капает. А потом приходят новые. Целый поток, который сбивает с толку. И вызывает то самое мерзкое, несвойственное ему чувство вины. Он снова довёл Лололошку до слёз. Снова. Как знакомо. Хах... Джон почувствовал, как пальцы впиваются в его спину. Но какая, блять, разница? Понятно было одно — Лололошке хуёво. Причём знатно. Раз уж он не стыдясь разревелся при нём. Учёный молчит. Пытается хоть что-то придумать, хоть что-то сказать. Но нет. Нихуя. Понятия не имеет, какие слова могли бы сейчас хоть как-то утешить. Подбодрить. Он же в этом вообще не шарит. Он убирает руки со спины и прикладывает их к щекам Ло, вытирая кристаллики слёз большим пальцем. Просто делает это, потому что не знает, что ещё сказать или сделать. Зачем вообще, блять, всё это? Зачем он его успокаивает?..       Лололошка не плачет так, как можно было бы ожидать. Он не хнычет, не скулит. Он просто смотрит, и его слёзы, как капли от дождя, стекают по коже. И вот, когда Джон, тот самый бывший, тот самый «враг», причина всех проблем, без всякой озабоченности касается губами его губ, мир начинает плыть. Плавно. Медленно. Долго. Конечно, голова перестаёт соображать, и он просто стоит, как вкопанный. Мысли теряются, зрение начинает подъёбывать, руки несвойственно хаотично движутся, переходя на другую часть тела, и теперь блуждая по впалому, чужому животу. Это тоже неправильно. Нелогично. Странно. Но не плохо. Нужно же хоть где-то искать плюсы? Да. Лололошка перестал реветь. А осознание происходящего накатывало до боли медленно, тянулось, словно густой мёд, прилипая к каждому уголку его сознания. Один минус. Он не сразу понял, как чужой язык скользнул между его губ, осторожно, но настойчиво требуя ответа. Как? Да кто его знает... Очевидно, он слишком потерялся в моменте, в этом странном водовороте эмоций и ощущений. Но вот что действительно неожиданно — его собственная реакция. Лололошка не отстранился, не оттолкнул Джона, ублюдка, а, наоборот, притянул его ближе, крепче, жаднее. Казалось бы, куда ещё ближе? Да вот же, всегда найдётся место, всегда можно сократить это расстояние до предела. И только когда руки сами собой сжались на чужой талии, а дыхание стало рваным, он почувствовал, как горячая волна стыда накатывает, пробегая мурашками по телу. Кровь стремительно приливает к лицу, заливая щёки пунцовой краской. Какого хуя. Почему он позволяет Дейви делать это с собой? Он что, больной? Ну, выше же уже говорилось. Больной на голову. Или если выразиться проще — конченный долбоёб. Как надо было так поехать крышей... Хотя, скорее всего, она просто протекла. Впрочем, разницы особо нет. Тело сдаёт позиции. Ноги предательски дрожат, будто не выдерживая всей тяжести момента. В груди жар, туман застилает разум, а перед глазами мерцают чёртовы звёздочки. Ах, какие ахуенные звёздочки...       Но, сука, как же сильно его хуярят битой внутренние эмоции. И это даже не про возбуждение — нет, всё куда хуже. Его, блять, гнобят, глумятся, выстёбывают по полной программе. Класс. Просто полный набор. Гениальная догадка или просто интуиция подсказывает Лололошке: если он не прекратит вестись на поводу у бывшего, всё снова закончится кроватью. Или, может, они могут прям здесь..? — не суть. Суть в том, что потом его и без того еле держащаяся на соплях черепная коробка устроит бунт. Не просто хуярить будет — нет. Разрежет к хуям бензопилой. Кстати о них... Возможно, это просто наваждение. Может, у него уже начались глюки. А, может, и нет. Потому что рука — его, блять, рука, его собственная, ёбаная, сука, рука — залезла под чужие шорты. Назойливо. Неприлично. НЕПРАВИЛЬНО. Всё это — неправильно. Просто ебануто неправильно. Недопустимо. Но, слава всем высшим силам, вовремя остановился. Разорвал этот бесконечно-ахуенный, до смехотворного долгий, мокрый поцелуй. Вдохнул резко, судорожно, будто только что вынырнул из-под воды. Отпрянул — самую малость, но всё же. И вот только сейчас, мать его, осознаёт: руки Харриса, блять, вообще не там, где должны были быть. Они у него под майкой. Ладони прижаты к коже, пальцы рассеянно скользят по груди. Блять. Лололошка срывается на резкий, дрожащий выдох. — Я-я... Не.. Сука! — голос срывается, руки судорожно вцепляются в чужие рёбра. Пальцы учёного забрели, ну, мягко говоря, не туда. Совсем не туда. Дотронулись до чувствительного места, до сосков, и от этого простого, но пиздец какого нахального прикосновения по телу пробежал новый заряд жара. — Джон! — почти сорвался на крик, но тот, как всегда, выглядел до смешного довольным. — Только до самого интересного дошли, — безразлично закатил глаза этот, блять, гений, будто они тут не занимаются хернёй, а чай гоняют на кухне. И смотрит. Глядит этими своими глазищами, карими, нахуй, ироничными, насмешливыми, но с искорками чего-то глубже. Смотрит прямо в синие океаны, которые сейчас пламенеют в беспорядке эмоций. — Ну же, давай не заканчивать на такой приятной ноте, — с ухмылкой добавляет он. — Блять... — жалобно простонал Лололошка, судорожно прижимаясь лбом к чужому плечу. А нет. Ниже. В шею. Запах, слишком знакомый, слишком родной, ударяет в голову. — Х-хватит, — выдавливает сквозь дрожащий выдох. — Ты меня успокоил, это главное... А если продолжишь... Живого не оставлю, — голос хриплый и предупреждающий, но Джон, гадина, никогда не боялся риска. — Ох, как страшно, — протянул Джон, ухмыляясь, но ладони всё же убрал. Медленно, нехотя, будто проверяя, передумает ли Лололошка. И, скотина, закинул их ему на шею.       Шатен шумно выдохнул, прячась в изгиб чужой шеи. Всё ещё тяжело дышал, будто участвовал в челендже «кто быстрее». Сердце в груди долбилось так, что, казалось, выбьет себе путь наружу. — Чего ты хочешь, Ло? — голос бывшего звучал тихо, ласково. Лололошка прикрыл глаза. Он и сам не знал, блять. Одной частью хотел продолжить. Другой — понимал, что это ошибка. А третья? А третья просто наслаждалась теплом и близостью. — Чтобы ты заткнулся, — буркнул он, сильнее сжимая пальцы на рёбрах. — И не доводил меня, сука, до истерики. — Ну, это ты сам виноват, — хмыкнул Джон, чуть отстраняясь, но не до конца. — Ты всегда ведёшься на меня. — А ты всегда пользуешься этим, — с раздражённым вздохом ответил юноша. — Так не давай мне повода, — ухмылка бывшего была наглой, слишком самодовольной.       Лололошка цокнул языком, прикусил кадык, что, видимо, был подставлен именно для этого. Блять. И как он снова в это вляпался?