Его язык гнилой, но такой горячий

Спрятавшись от мира и себя,

Я снова думаю про тебя.

Ты — как последний глоток воды,

В засухе душной, в плену беды.

Ты — кислород в изношенных лёгких,

Смысл в днях моих одиноких.

Но что-то рвётся во мне иное,

Не зовётся ни «чужим», ни «родное».

Ты — не тот, кого я выдумал в снах,

А реальность — как страх в голосах.

Ты связываешь с ног до головы,

Как будто я в сетях, без вины.

И всякий стук под рёбрами глуше,

Ты слово скажешь — и мёртвым станет душа.

Холод пронижет, до дрожи, до крика,

И снова безмолвие. Паника. Истерика.

Но я наконец-то смог разобрать

То, что боюсь даже вслух называть.

Зависим, сломлен, изнутри пуст...

Ты — НЕ любовь.

Ты — мой воздух и груз.

И если завтра я вновь исчезну в дыму,

Знай: я люблю.

И уже не пойму,

Где я закончился.

Где ты начался.

И как же мне жить,

Если вдруг — без тебя.

***

— Сы-ына-а, — протяжно раздалось из другой комнаты, голос был пьяный, затянутый, словно тягучий сироп, приторный и липкий. — При-и... неси ещё! — крикнула она, докончив фразу.       Лошка поморщился, услышав этот до боли знакомый зов. Дверь была приоткрыта, а значит, ему бы всё равно пришлось это слушать. Каждый, мать его, день одно и то же. Та же пьянь, та же мерзость, та же безысходность. Честно? Он бы предпочёл повеситься, чем оставаться в этом болоте. В двенадцать лет он прекрасно понимал, в каком дерьме застрял. И, разумеется, это его ни капли не устраивало. Почему именно они? Почему не другие, нормальные люди? Почему его не могла растить семья, у которой хотя бы денег хватало не только на бухло? Лошка только взглянул на свою «мать», и внутри всё перевернулось. Хотелось блевать. Мерзко пахнущая, с сальными волосами, пьяная. Глаза красные, опухшие, впридачу макияж. Её вид говорил сам за себя. А как будто этой поеботины было мало, так ещё и учёба решила подлить масла в огонь. Одноклассники ржут за одежду, которая почти никогда не меняется, потому что на новую нет денег — родителям ведь важнее нажраться. Девочки шарахаются, как от чумного. Да даже, сука, учителя! Глядят с жалостью, с этой их вечной снисходительной рожей, будто он беспомощный нищеброд, который сам за себя постоять не может. Может, они правы?       Однако, в этом всём было одно исключение. Очки. Их подарил не отец, которому было глубоко плевать, не мать, которая даже не вспомнила бы, что у неё есть сын, когда пьяная, и не друзья — потому что друзей у него, банально, нет. Очки дал какой-то незнакомец. Странный. Прилизанный, в галстуке. А главное — в оранжевых очках. Он был первым, кто подошёл к Лошке и не скривился, не отшатнулся, не посмотрел с жалостью. Наоборот — ухмыльнулся. Что-то сказал, представился, даже фамилию назвал... но подросток не запомнил. Ни имени, ни отчества, ни чего-либо ещё. Этот человек выглядел чересчур чистым, будто эталон свежести и опрятности, хотя... что-то в нём напоминало Лошку. Какая-то деталь, которую трудно было поймать. Может, снисходительный взгляд? Но уж с другими он вёл себя совсем не так. Выходя из класса, Лошка заметил, как этот тип чуть не поставил какого-то парня на колени. Просто потому, что тот споткнулся об него. «Мягко» этот незнакомец относился... только к Лошке. Подросток даже помнил, как это происходило, конкретно, где это проявилось особенно явно.       Тот парнишка снова был в коридоре. Снова попался не в том месте, не в то время. Споткнулся, едва не завалился кому-то под ноги, но его успели поймать за шкирку. Взгляд снизу вверх — и оранжевые очки сверкают, губы кривятся в усмешке. — Ты что, падаль, не смотришь, куда прёшь? — голос без эмоций, почти безразличный, но с таким давлением, что воздух в коридоре будто сгустился. Молодой что-то замямлил, попытался оправдаться. Плохо получилось. — На колени, — безапелляционно.       Лошка, проходя мимо, невольно замер. Он понимал, что должен сделать вид, что ему неинтересно. Что это его не касается. Но, вашу ж мать, он знал: с ним этот человек никогда так не говорил. Наоборот, его голос был мягче, движения — спокойнее. Он не давил. Снисходил, может быть, но никогда не унижал. Лошка был особым случаем. Почему? Потом ещё одна ситуация...

***

      Лошка вышел из класса. По одной-единственной причине — в кабинете остались одноклассники, которые, без сомнения, найдут новый способ поиздеваться. Ему осталось отучиться ещё всего-то шесть блядских лет... только он не уверен, доживёт-ли он до того момента. Всё было вполне тихо, за исключением одной детали — первоклашки. Они носились, визжали, играли в салки, будто их жизнь зависела от этого. Один из них едва не снёс Лошку с ног. Шатен едва сдержал рвущийся наружу гнев. Разорвал бы их на части, если бы мог. Но перед этим взгляд зацепился за знакомую фигуру на первом этаже. Стоит, опирается о стену. Руки скрещены на груди, голова чуть наклонена. Уверенный, расслабленный. Рядом с ним мельтешит русоволосая, размахивает руками, что-то эмоционально повествует. А он лишь ухмыляется. Смотрит на неё с ленивым интересом. Лошка остановился. Не потому, что хотел подойти. Не потому, что хотел поговорить. Просто... он заметил. И сам не понял, почему это вызвало в нём столько эмоций. — О, красотка! — раздалось впереди, громко, нарочито весело. Лошка дёрнулся. Какого.. — Подойди-ка, не стесняйся, — позвал он, всё так же спокойно, без капли злости, раздражения или даже обычного отвращения. Будто знал, что может звать — и к нему всё равно подойдут.       Лошка, хоть и сгорая изнутри от стыда, неловкости и злобы, двинулся вперёд. Добровольно, но с внутренним протестом. Когда оказался рядом, скользнул брезгливым взглядом по девушке — та посмотрела на него с каким-то неприкрытым высокомерием. Лошка скривился и сухо буркнул: — Ага, привет... — он не смотрел на неё. Только на него. — Это кто? — процедила она с ноткой изумлённого презрения, посмотрев на Лошку так, будто он к её ногам упал из выгребной ямы. — И почему у него твои очки?.. — это уже прозвучало с заметным замешательством. Как будто сейчас перед ней рушится стройная картина мира, где очки — принадлежность избранных.       Что с ней не так?.. Лошка чуть склонил голову, будто изучая её. Выражение лица у неё стало каким-то гротескно омерзительным, будто сама не замечала, как корчит губы, морщит нос. Парень посмотрел на неё с тем же удивлением, которое испытывают, когда собака вдруг в мультике начинает говорить — только раздражённо. Он на мгновение замер, будто собрался её отчитать, но сдержался. Сделал вид, что ему всё равно. — Не-а, Молли, — перебил он её ровно, без нажима, но так, что та невольно замолчала. — Я специально купил ему очки от той же фирмы, что делает мои. Только другого цвета, — он медленно и тщательно поправил галстук, словно позируя. — Они делают их качественными и... — Бла-бла-бла, ага, я тебя поняла, — Молли отмахнулась, резко, раздражённо. Перебила, даже не дав ему закончить. Не уважительно — снисходительно, как будто его мнение было мусором, а он сам — временное недоразумение. Но на деле это ведь не так. Лошка сжал кулаки. Ну всё, сейчас бы ей чем-нибудь по щам... — И мелкий, давай шуруй отсюда, бесишь. Не дорос ещё, чтобы тут сидеть и слушать, — фыркнула она, обдавая ядом и делая шаг чуть вбок, будто бы он загаживает ей пространство просто присутствием. — Загаси еблет, — спокойно, с кривой ухмылкой выдал Лошка. Слова прозвучали почти лениво, но от них обожгло, как от кипятка. Родительские маты впрок пошли — редко когда так точно ложатся. — Я хотя бы не теку по «очкастым»... — он медленно перевёл взгляд на старшеклассника, и это был вызов. Намёк с прицельной точностью.       У Молли лицо скривилось так, будто она хлебнула тухлого молока. А тот лишь приподнял уголки губ — будто увидел зрелище получше кино. — Яблоко от яблони недалеко падает, — сквозь зубы прорычала Молли. Её лицо пылало, — гнев ли, стыд ли, или всё сразу — было уже неважно. Она метнула взгляд на своего «краша», собираясь, видимо, дать волю ещё паре едких фраз. — А ты... — Нет, Молли, — перебил он её странно ласковым, почти медовым тоном. — Если уж говорить о твоей поговорке, то-о... — прищурился и улыбнулся уголками рта, — Это яблоко от другой яблони.       С этими словами он легко рассмеялся — не в лицо, не в издёвку, а как человек, которому искренне весело. Молли, тем временем, превратилась в натуральный спелый помидор с грядки — разве что ботвы не хватало. — Ну и иди ты нахуй! — выкрикнула она с возмущением в голосе, топнув ногой, как капризный ребёнок, и развернулась, громко семеня прочь, будто сбегала с места ограбления собственного эго. Лошка, не сдержавшись, хихикнул. — И как ты с такими общаешься... — глянул на Джона с лёгким прищуром. — И это... как там тебя?.. — Джон Дейви Харрис, — выдохнул тот, словно представился уже не впервой. Так и есть. — Ладно-ладно, просто Джон. А то вижу, ты с первого раза не запомнил. — Н-ну да... — виновато протянул Лошка, запинаясь. Слова как-то сразу потускнели, язык заплёлся. Наедине с человеком старше он чувствовал себя не в своей тарелке — не с кем поспорить, не в кого метнуть колкость. Одно дело — съязвить на «публике», совсем другое — когда разговор становится... нормальным. Спокойным. Без сцены. Без зрителей. Он почесал затылок и потупил взгляд, будто рассыпал что-то ценное. — Я просто... не привык с кем-то... общаться... — не общаться, а дружить! Он мотнул головой в сторону, где недавно топала Молли. — Это прикольно. Странно. Но прикольно. — Понимаю. Ах, какой же ты симпатяга, — сказал Джон, кивая с мягкой улыбкой. Без наигранности, без подъёбов — искренне, с какой-то почти трогательной теплотой.       И Лошка... его будто кто-то на солнце поставил. Раскраснелся почти моментально — не вспышкой, а так, словно в нём медленно разгорался огонь. Не от злости, как у Молли. Не от стыда, как когда накосячишь. А от смущения. От слова «симпатяга». Придурок. Ну чего ты?.. А внутри — всё бурлит. Ему впервые сказали такое. Ласково. По-доброму. Без всяких задних мыслей. И, как назло, тело решило «спасибо» сказать яркими щеками и каким-то дурацким теплом в груди. Он даже плечи немного втянул, как кот, которого погладили, и тот сам не понял, нравится ему это или нет. — Я... — начал он, но слова потерялись где-то между «что ответить» и «не ляпни херню».       Звонок. Спасение. Фух. Лошка на мгновение почувствовал, будто его вытащили из воды — можно выдохнуть, сбежать, свернуть куда-то в тень и переварить всё произошедшее. Но... не тут-то было. Прежде чем он успел сделать хоть шаг, Джон, будто издеваясь, потрепал его по волосам. Не резко — наоборот, с какой-то дразнящей нежностью. На прощание ещё что-то сказал — голос промелькнул мимо уха, но смысл затерялся в гуле сердца. Лошка остался стоять, будто его выдернули из реальности и не вернули обратно. А Джон ушёл. Лёгкой походкой. Уверенно. Словно ничего особенного не произошло. А у Лошки внутри — землетрясение. Что это было?.. Почему приятно?.. Почему странно?.. Он неправильный?.. Он, блять, неправильный?.. Сердце пропустило удар, потом догнало — в два раза быстрее. Никакие одноклассники не казались такими страшными, как сейчас — когда он остался наедине с этим вопросом.

***

— Да пошёл ты... — вырвалось у него почти шёпотом. Он чуть случайно не послал мать, вспоминая ту самую сцену с Джоном. Та, как всегда, потребовала принести выпивки, а он... вместо привычного «да» молчал. Молча переваривал воспоминание, а потом чуть не выкрикнул вслух: «Да пошёл ты нахуй». И это было бы случайно. Не ей. Себе. В ответ на внутренний крик — почему всё снова скатывается в это..? Он вовремя прикрыл рот рукой, чуть не опозорившись и не получив сказочных пиздюлей. — Да, сейчас принесу! — крикнул он, с трудом натянув нужную интонацию. Вместо желанного ответа.       Мать не ответила. Только где-то из глубины комнаты донёсся мерзкий, затянутый «ик». Лошка скривился. Как же его тошнило от этого звука. Он молча направился на кухню, открыл холодильник и, не глядя, вытащил первую попавшуюся бутылку. Плевать, что именно. Главное — чтобы отстала. Стиснув зубы, он прошёл в гостиную и, не сказав ни слова, протянул бутылку матери. Всучил, как грязную тряпку. «Подавись,» — с отвращением подумал он, закрывая рукавом нос от стойкого запаха перегара и несвежести. Женщина, не сразу сообразив, кто перед ней, подняла мутный взгляд. Её лицо перекосилось в странной улыбке. — Думаешь, что я ужасна? — вдруг спросила она, чуть изогнув бровь. Морщины на лбу тут же углубились, добавляя ещё больше усталости её образу. Мальчишка решил ответить честно — а зачем врать? Он столько всего в себе держал, что уже просто устал. — Да, — коротко хмыкнул он и отвёл взгляд. Сказать это вслух оказалось даже легче, чем думал. Но вот чего он не ожидал — это её реакции. Женщина вдруг захихикала, а потом и вовсе рассмеялась, почти беззвучно, с сипами и надрывом. — Конечно я ужасна! — крикнула она, запрокидывая голову. — Бу-ухаю! Одежду тебе не п-покупау!.. Н-не забочусь о тебе!.. — искажённые слова валились с губ, будто ей было плевать, или, наоборот, слишком не плевать. Лошка смотрел на неё, как на что-то чужое, неестественное. Как на актрису, сыгравшую свою роль на сцене, но уже давно забывшую, что это спектакль.       Резкий скрип входной двери пронзил комнату, и звук тяжёлых шагов эхом отозвался в груди Лошки, будто сердце забилось не в груди, а в горле. Он сразу понял — отец. Тот, чьё появление никогда не приносило ничего хорошего. Инстинктивно втянул голову в плечи, будто это могло его защитить. Женщина — пьяная, но всё ещё способная почувствовать опасность — кинула на него несоображающий до конца взгляд, затем резко дёрнула за руку, бросила на потрёпанный диван и накрыла старым, пахнущим пылью и куревом, одеялом. — Сиди... т-тихо, — прохрипела она, тяжело дыша и прикрыв собой, как могла. Бутылка в руке качнулась, и она жадно сделала пару глотков прямо с горлышка, будто то, что шло за дверью, можно было запить. Мужчина, как ураган, влетел в комнату — взгляд пылающий, челюсть сжата, кулаки дрожали от ярости. — Где этот мелкий хуеглот!? — прорычал он так, что стёкла в старом шкафу задребезжали. Его глаза метнулись по комнате, остановились на жене, полные подозрения и ненависти. Та встала с дивана, еле держась на ногах, ссутулилась ещё сильнее, будто пытаясь стать меньше. — Н-не видела, может, ещё... в шко-ооле?.. — наобум потянула она, вскидывая глаза к потолку, как будто ищет вдохновения там. Сердце бешено колотилось — и не только у неё. Лошка под одеялом затаился, как зверёк под корягой. — А что слу-ю... чилось? — дрожащим голосом спросила женщина, надеясь отвлечь его, переключить хоть как-то. Мозг трезвел от страха — в такие моменты даже алкоголь отступал на второй план. — Опять бухаешь... — процедил он, не двигаясь с места, хотя злость в нём клокотала, как вода в кастрюле на огне. Лицо перекосило, но он пока не рванул вперёд. Не лучше он. Ни капли. Сам на ногах еле стоит, и от него несёт не меньше. — Да я тут от коллег узнал, — голос стал ещё ниже, злее, — Что твоё ебаное, усыновлённое чадо мальчиками увлекается!       Женщина замерла. Лицо побелело, словно она переборщила с светлой пудрой. Лошка под одеялом застыл, уши запылали, тело словно заледенело. Каждое слово было, как удар — не по телу, по самому нутру. Получается... он приёмный?.. Она помялась, взгляд метался по комнате, будто ища спасения на пустых стенах. Потом, почти неслышно, прорываясь сквозь дрожь и алкогольный кашель, выдавила: — Он не т-такой... — прикрыла рот кулаком, скорее кашляя, чем говоря. — И не неси бред! Мой сын бы никогда-никогла-а... не занимался таким!       Мужчина медленно повернул голову к ней, нахмурился. Глаза сузились, как у зверя, почуявшего слабость. Он шагнул ближе, и, не особо торопясь, протянул руку — сжал её шею, не до удушья, но достаточно, чтобы она в ужасе пискнула. — Да? — рявкнул он. — Что-то мне слабо верится.       Лошка зажмурился, но веки не спасали — уши всё слышали. Сначала — кряхтение, будто кто-то вырывался, потом шаги, громкие, тяжёлые, как удары молотка по полу. Хлопнула дверь. Потом — крик. Удар. Ещё крик. Глухой звук, как будто об стену. И снова. И снова. Шатен вжал лицо в старое, пыльное одеяло. Пальцы так сильно сжали ткань, что побелели костяшки, а сами ладони он уже почти не чувствовал. Его трясло. Он дрожал не от холода — от злости, страха и отвращения к самому себе. Это из-за него. Это он, ублюдок. Маленький, беспомощный, отвратительный ребёнок, из-за которого сейчас в другой комнате кому-то больно. Очень больно. Лучше бы его вовсе не усыновляли эти пародии на родителей.

***

      Во второй раз кулак Харриса со стуком опустился на стол, когда Лололошка вновь утонул в облаках, теряясь куда-то в безмолвные дали. — Лололошка! — голос Джона стал резче, а раздражение проскользнуло в интонации. Он решительно поднялся со стула и, закатив глаза, шагнул ближе, почти вплотную. — Я в который раз говорю: прими, наконец, эти чёртовы таблетки, — взгляд был колючим, слова — упрёком. Он не кричал — просто терял терпение. — Не буду! — парировал парень, ведя себя похуже растущего и брезгливого чада, с явным отвращением кривя лицо, словно лекарства были чем-то невыносимо противным.       Так вот, чудо-то случилось, и Лололошка оказался в числе тех, кому теперь приходится глотать таблетки. Основные из них — жаропонижающее, обезболивающее, снотворное. Да и витамины всякие — по мелочи. Снотворное, впрочем, не новость для него. Он и раньше пил его, потому что спокойный сон для него — большая редкость. Каждую ночь ему приходилось бороться с кошмарами, которые, казалось, живут в его голове, и вездесущей бабайкой, что под кроватью прячется. Дейви тяжко вздохнул, ощущая всю беспомощность ситуации, когда тот, как и прежде, упрямо отказывался глотать эту дрянь. — Ради меня, — произнёс он с оттенком усталой просьбы, подойдя чуть ближе и мягко положив ладонь на его щёку. — Тебе ведь не нужно их пережёвывать, достаточно просто проглотить — да и то, с водой.       Джон, понимая, что у него осталось всего несколько вариантов, лишь молча уставился на Лололошку, который, как всегда, упорствовал и мотал головой. Он тихо выпрямился, убрал руку с его щеки, закинул пару таблеток, предназначенных для другого человека, себе в рот, и отпил немного воды из стакана, стоящего на столе. Лололошка, в свою очередь, удивлённо смотрел на него, не понимая, что происходит. Тогда Джон, не теряя времени, подступил ближе и, через поцелуй, с помощью языка, попытался передать ему таблетки. Идея была сомнительной, но, казалось, что другого пути нет. Сначала Лололошка замер, не в силах отреагировать, стыд накрыл его, а осознание случившегося пришло с шоком вдобавок. В попытке избежать этого, он даже попытался укусить Джона за губу, но тот был неуклонен и не отступая, выстоял. Несколько мгновений ушло на то, чтобы Лололошка подавил рвотный рефлекс и, наконец, проглотил таблетки. Джон быстро отступил, давая обоим немного времени перезагрузиться. Он пытался отдышаться, но через пару секунд, всё же почувствовал облегчение — задача была выполнена, хотя и не самым простым способом. Учёный слабо улыбнулся и, хищно проводя языком по губам, слизывал кровь. — Кусаешься, красотка, больно, — проговорил он с иронией, но в голосе всё же сквозила какая-то странная горечь. Ло почувствовал, как вдруг нахлынула вина. Он даже покраснел, как будто вся его кровь устремилась исключительно к лицу.       Лололошка замер, словно находясь где-то посередине между фразой: «А нехуй было таким способом меня заставлять таблетки жрать» и «Прости, я не хотел». Как так умудриться? Бля-я-я-ять. Находясь в самом сердце этого внутреннего конфликта, он почувствовал, как его мучает одна из самых ненавистных эмоций — ощущение безмерной вины. И сейчас оно заполнило его целиком. Поэтому с его губ вырвалось лишь жалкое, полузабвённое: — Просто... не делай так в следующий раз, хорошо? — вымолвил он, невольно отводя взгляд и кидая его на партнёра, чьи губы не могли перестать кровоточить, слегка припухшие, чем-то, впрочем, заставляли Лололошку подумать, что они стали ещё более притягательными и манящими.       Однако Лололошка раз за разом одёргивал себя. У них ведь, условно говоря, новое начало — перезапуск чувств, что требует хотя бы крáпинки осмотрительности и капли благопристойности. Так он сам себе внушал, по крайней мере. Он искренне жаждал верить, что это — не иллюзия, а вполне себе здоровые, пусть и шаткие отношения. Или что это вообще отношения. Впрочем, вскрылся один малоприятный, но фундаментальный изъян — всепоглощающее смущение. С чего бы вдруг? Раньше Лололошка и глазом не моргнул бы. Понадобился ему Джон — он и схватил, увёл, довёл до нужного градуса. А теперь стал сущим тормозом. Простейший жест — взять за руку или прижать к себе — вызывает у него пунцовую бурю на щеках и учащённое биение сердца. Словно он — фруктовое дерево, впервые пробившееся сквозь почву весной и расцветающее от одного прикосновения света. И в этой душевной щекотке пряталась незнакомая, почти эфемерная нежность.       Джон, не проронив ни слова, кивнул и быстро покинул комнату, направившись в сторону душевой — что неудивительно, учитывая обескровленную губу, требующую если не чудодейственного эликсира, то хотя бы элементарной мази или охлаждающего геля. Синеглазый не стал его останавливать. Любишь — отпусти, или как там говорится. Не слишком уместная нынче сентенция, но проскользнула в голове помимо воли. Постепенно к нему начало приходить осознание: он действительно начал влюбляться. Причём не той поверхностной, подростково-бесшабашной влюблённостью, что, может, терзала его неделю назад. Нет — совсем иначе. Эта — тише, глубже, с привкусом ответственности и тревоги.       Ты боишься задеть. Боишься причинить неудобство. Боишься, что пальцы дрогнут не так, взгляд станет назойким, слова — чужими. Боишься отпустить. Боишься — всего и сразу. И главное — боишься испортить. Страх стал странной формой заботы. Ты боишься отстранить от себя — словом, взглядом, прикосновением. Боишься не потому, что Джон ранимый. А потому, что он стал важным. До боли. Телефон, дремавший на краю стола, внезапно ожил — короткая вибрация вывела Лололошку из пучины самокопания. Он взял устройство в руки, провёл пальцем по экрану. На дисплее высветился неизвестный номер — не тревожный, но всё же заставивший кожу чуть потянуться холодом. Было искушение сразу отклонить звонок, стереть как ненужное напоминание о внешнем мире, но не успел — из душевой, словно снаряд, вылетел Джон. — Кто звонит? — поинтересовался Дейви, щурясь, словно солнце било прямо в глаза, и чуть изогнул бровь, придавая вопросу оттенок притворного равнодушия. Лололошка вяло скользнул взглядом по его лицу, задержался на припухшей губе — совсем немного, но хватило, чтобы сердце споткнулось. Быстро отвёл глаза, будто его уличили в чем-то нескромном, и вновь сосредоточился на экране. — Без понятия, — выдохнул он, нервно повёл плечами и ткнул пальцем в экран, будто вырывая решение изнутри себя. Номер незнакомый, однако любопытство проело дыру в голове. — Алло? — спросил он томно, словно лень растеклась в голосе, и прижал гаджет к уху, внутренне приготовившись к чему угодно: от розыгрыша до катастрофы.       Из динамика вырвался дрожащий вдох, словно перед рывком в бездну. За ним — голос. Родной голос. Слишком. — А-алло... здравствуй, дорогой... — голос ломался, тихо всхлипывая. В нём звучало всё сразу: облегчение, вина, тоска. Лололошка замер, как под прицелом. Он не мог понять — радость ли это, боль ли, или обе сразу. — Я... я-я так давно не слышала твой голос..! — проговорили снова, и в трубке отчетливо раздался ещё один всхлип. Такой пронзительный, что на миг задушил воздух вокруг. Он стиснул пальцы, будто мог выжать ответ из телефона, но в ответ прозвучал его собственный голос, глухой и натянутый: — Неужели ты спустя столько времени всё-таки решила со мной связаться?.. — сказал он, и почувствовал, как кошачьи острые когти пронзают грудь. Внутри что-то сжалось, обнажив старые раны, те, что никогда не заживали. Но он не позволил себе сломаться. Не сейчас. — М-милый... прости меня, прошу, умоляю, прости! Я тебя молю, как мать! Пожалуйста... — голос женщины надрывался, срывался, хрипел. Он был наполнен таким отчаянием, будто она несла на себе не только вес собственной вины, но и вину всего человечества. Словно её раскаяние вырывалось сквозь телефонную трубку, как на исповеди в церкви, когда осознание говорит ей, что ничто не сможет загладить её ошибки.       Лололошка будто окаменел, глаза застлала не сильная пелена. А из-за спины послышался насмешливый, будто бы ядовито-колючий голос: — Милый? — с ироничной полуулыбкой повторил Харрис, скрестив руки на груди. Пальцы вонзились в предплечья, словно пытались удержать что-то внутри. Это чувство... оно не было гневом в привычном смысле. В нём не кипела ярость — скорее, пылало что-то иное. Больная смесь тревоги, собственничества и едкой, дикой ревности. — Джон, потом поговорим, — проговорил он с усталой наставительностью, выдохнув, будто сдерживая нечто тяжелое. Пальцем начал постукивать по корпусу телефона — негромко, но ритмично, выстукивая свою неуверенность. — Зачем ты позвонила? — спросил отстранённо. — М-мы можем поговорить?.. — её голос сорвался на судорожное хмыканье, дыхание рваное, будто за каждым словом скрывается страх быть отвергнутой. — Ну, так говори. Что хотела? — холодно отозвался он, не давая лишнего тепла. — Я не могу так... п-пожалуйста, можем вживую поговорить?.. — раздалось с той стороны, и с этими словами время как будто застыло. Сердце сжалось, дыхание задержалось, пальцы остановились.       Что он должен ответить? Джон застыл, тоже уловив тревожный перелом в интонации. В комнате стало будто теснее и дискомфортнее. Сказать «да»? Сказать «нет»? Проклятое молчание, которое не даёт выбрать между местью и прощением. — Хорошо, — вымолвил он наконец, спустя минуту, что тянулась, как вязкий клей. — Господи, спасибо-спасибо-спасибо!! — воскликнула она с такой бурной, почти оглушительной радостью, что Лололошка машинально отдёрнул телефон от уха. Её голос дрожал, сиял, взрывался эмоциями. — Я-я напишу адрес! Сегодня в ч-четыре часа дня, можно? — Ага, — глухо отозвался он, потирая переносицу и пряча лицо в ладонь. — Пока тогда. — Пока, сына! — звонкий голос в трубке раздался слишком светло, слишком... по-доброму. И именно это слово, пронесшееся сквозь динамик — «сына» — кольнуло глубже прочих. Как ржавой иголкой. Нет. Нет-нет-нет. Он не хочет этого слышать. Не хочет вспоминать.       Линия оборвалась. Несколько коротких гудков — и тишина. Джон, уловив последнее слово, донёсшееся из динамика, лишь приподнял брови в молчаливом удивлении. Пальцы, сжимающие руки, разжались, будто вместе с ними вышел пар. Лицо слегка потеплело, а в груди шевельнулось что-то не то — слишком острое для обиды, но недостаточно ядовитое, чтобы назваться ревностью. Хотя... «Да нет же, не ревность..» — мысленно выругался он, чуть не подавившись неловкостью. Просто... спутал ощущения. Наверное. — «Надо же, сам себе врать начал...»       Лололошка, заметив это мельчайшее колебание в партнёре, медленно поднялся с места, подошёл ближе и в который уже раз хаотично потрепал его волосы, как будто вырывая с корнем остатки дурных мыслей. Буднично, но с оттенком нежности. И с лёгкой улыбкой на губах, такой, что Джон мог бы поклясться — именно за неё он и попал в этот бесконечный круг. Небрежный, но тёплый поцелуй коснулся губ Дейви. Он бы, быть может, и углубил момент, сделал его насыщеннее, весомее... но Лололошка мягко отстранился и вместо этого обвил его руками, заключив в объятие. Крепкое, плотное, будто извиняющееся за недосказанность.       А учёный остался стоять в этой тишине, в этом объятии, не в силах задать главный вопрос вслух. Он чувствовал нечто — не просто симпатию, а больше. Это странное, но тёплое напряжение в груди, эта беспокойная тяга к пониманию. Может ли Лололошка просто играть? Делать всё это по привычке? Или...

Что же он на самом деле чувствует?

      Этот вопрос пульсировал в голове Джона куда громче, чем желание новых прикосновений. Потому что физическая близость — это одно. Но эмоциональная искренность... её не передашь ни губами, ни руками. И Джон сейчас не поцелуя хочет — а ответа.

Он же правда любит?

Пр2вда?..

П₽авд@ в3dь?

      В последнее время внутри Джона словно расцвело нечто незнакомое, тёплое, но пугающее. Не страсть — она ему известна. Не привязанность — она давно уже есть. А нечто другое, тонкое, ускользающее, будто забытый запах дома из детства. Что-то, что он, кажется, ощущал давным-давно — когда рядом был кто-то дорогой, кто, возможно, впервые научил его чувствовать по-настоящему. Но то было тогда — в далёком и уже расплывчатом прошлом. Сейчас всё иначе. Чувство схожее, но... чуть глубже. Чуть теплее. Чуть страшнее.       Словно сердце отвыкло от света и теперь щурится, не зная, радоваться или бояться. Джон ловил себя на том, что слишком долго смотрит на Лололошку. Слушает его голос, пытается запомнить каждый нюанс, каждый оттенок настроения. И всё чаще задаётся вопросом: а вдруг это — именно оно? То самое чувство, о котором столько говорят, но почти никто не объясняет словами. Снова внутри, под кожей, что-то тревожно забилось, будто сердце сменило ритм, выбрав энергичный танец вместо равномерного шага. Джон даже не сразу понял, что именно выбило его из колеи — до тех пор, пока в уши не проник мягкий, чуть насмешливый голос: — Слуша-ай... Джон, поедешь со мной? — А-э... куда? — споткнулся он на слове, рефлекторно отступив на шаг. Но руки Лололошки остались на его талии, никуда не спешили уходить, лишь слегка усилили хватку, будто не позволяли сбежать от ответа. — К «маме». Знакомиться, — последовала усмешка, неуверенная, чуть натянутая, но настоящая. Лёгкая улыбка тронула губы, а в глазах мелькнул огонёк.       Харрис будто «подвис» на мгновение, осмысливая услышанное. Затем, немного смущённо кивнул, не сводя взгляда с лица напротив. Неужели Лололошка доверяет ему настолько?.. Или — что куда тревожнее и важнее — он действительно влюбился? Л%bиṭ ж4? — Хорошо, — повторил Джон, на этот раз вслух, твёрже, но с прежней осторожностью, будто шагал по тонкому льду.       Парень лениво зевнул, убрал руки от «жертвы», что по своей невнимательности оказалась в эпицентре его внезапной тяги к тактильности, и направился к столу. Телефон уже лежал в ожидании, мигая экраном. Взглянув на время, он отметил: недавно пробило три — ещё оставалось немного, чтобы собраться с мыслями... Войдя в сообщения, он сразу увидел номер не той самой, что когда-то называлась его биологической матерью, и под ним — адрес. Без лишних слов. Просто точка на карте, куда нужно явиться. «Блять,» — выругался он про себя с натянутым выдохом. — «Назад.. еду туда, откуда когда-то сбежал, смешно...» — он провёл ладонью по лицу, будто пытался стянуть с себя накопившуюся за годы усталость, маску безразличия, всё разом. Цокнул раздражённо и замер на месте, осознавая, насколько символичен этот обратный путь. И мать, и Джон — оба решили явиться. Прекрасно. Хотя... Джон, пожалуй, не самое ужасное явление в этой цепочке. Или вовсе не ужасное. Или всё же ужасное? Лололошка сам уже не знал, где проходит граница между его сомнениями и потребностью. Он ведь теперь, по сути, жить без него не может.

Завис5м#й?

      Мысль врезалась резко, как вирус в систему. Противная, липкая. Но он её не отогнал. — Собирайся, а я пока приготовлю что-нибудь, — пробормотал он, после чего мгновенно закашлялся. Горло саднило, словно наждачкой по слизистой провели. К тому же, в нём будто застрял невидимый комок — и физически, и морально мерзкий. Учёный, не задавая лишних вопросов, кивнул и молча удалился вглубь дома. И вот перед ним встал нерешённый вопрос, не менее серьёзный, чем ядерное уравнение: «что надеть?» Где-то ведь был тот самый костюм... белоснежный, с оранжевым галстуком и чёрными перчатками. Полузабытая форма прошлого «я», с отголосками точности, строгости и тщательно скрываемой уязвимости.       И вот в какой-то незначительный, почти бессмысленный миг — Джон опустил взгляд на свои руки. Зачем он это сделал, он бы и сам не сказал. Просто... инстинкт, порыв, как будто тело знало больше, чем разум. Там, на коже, всё ещё чернела старая татуировка — смутный показатель прошлого, застывший в пигменте. И откуда-то, будто из глубин желудка, поднялось тяжёлое отвращение. Как к испорченному молоку, на которое случайно взглянул, прежде чем вылить. Вспомнил про вторую — ту, что на шее. И его передёрнуло ещё сильнее. Какой идиот вообще решил её там набить?

Раздражает.

Мерзко.

Чужое.

      Убрать. К хуям. Из памяти, из тела, из зеркала. Из себя. Джон скривился, словно вкусил гниль. Мысль о старом костюме вдруг показалась особенно глупой — как будто надеть его означало бы вернуться в ту прежнюю шкуру, которую он так старательно с себя начал сдирать. Нет уж. Хватит. Прошлое пусть остаётся в прошлом, пылится в углах шкафов вместе с обрывками былых мечтаний. Разве что... перчатки. Их, пожалуй, стоило бы найти. Не для стиля — для маскировки. Чтобы никто не видел, чтобы он не видел. Позор, застывший на коже, словно метка. Вдох. Выдох. За окном — свет, мягкий, обволакивающий. Тепло. Весна. Можно приодеться легче. Свободнее. Свежее. Снова придётся надеть не своё — чужую рубашку, чужие джинсы, чужой запах. Но лучше уж так, чем натягивать на себя ткань, пропитанную воспоминаниями. Не стоит наряжаться в то, что ранит не только себя. — Джо-о-н, ты там скоро? — донеслось из кухни, голос был мягким, умиротворяющим, сродни шелесту страниц зачитанной до дыр книги, но с лёгкой, почти невесомой, нотой нетерпения. Дейви спохватился. И впрямь, он засиделся.       Белоснежную рубашку накинул быстро — ткань прохладой коснулась тела и источала уютный, чарующий аромат. Чёрные брюки сели будто по лекалу, движения рук были отточены, автоматичны, словно тело само знало, что делать. Перчатки отыскались почти мгновенно — привычные, «родные», они вновь спрятали его худые, вытянутые пальцы. Смотрелось, быть может, странновато, но без них он ощущал себя обнажённым, уязвимым. — Еда сейчас остынет, — проворчал Ло с притворным раздражением, закатив глаза и еле сдерживая ехидство в голосе. Из соседней комнаты тут же донёсся усиленный шорох и нарочито громкие шаги — Джон, похоже, воспринял это как боевой призыв. Его «агрессивная» поступь вызывала лишь ухмылку на лице парня — ну уж слишком старался он делать вид, будто раздражается. — Да иду я, иду! — влетел Джон, тяжело дыша, с растрёпанной шевелюрой и недовольно сведёнными бровями. Видно было, что Лололошка слегка, но всё же задел его. — Будто она у тебя не остынет, а в астрал улетит, — буркнул он с кислой миной, криво оглядывая стол.       Лололошка снисходительно повёл плечами, усмехаясь в полголоса, и галантно отодвинул стул, уступая место возлюбленному. — Соизволите занять место, мадам? — язвительно пропел он, демонстративно обнажив ряд зубов в какой-то хищной ухмылке. У Джона по спине пробежала лёгкая дрожь. Идиот. Проклятый идиот. Он раздражённо цыкнул сквозь зубы и дёрнул ворот рубашки, будто тот душил. — Ага, щас же, — буркнул он, но заметил, как Лололошка снова закашлял из-за простуды и после с какой-то неприличной жадностью уставился на его губы — те самые, что он сам недавно покусал. Джон ощутил этот взгляд кожей. — Не пялься, — пробормотал он тише, шепотом, не поднимая глаз. — Если отдашься мне снова, то без проблем, — прикрыл он веки, и длинные ресницы, словно вуаль, скрыли дерзкий блеск его глаз, отчего слова прозвучали ещё бесстыднее, ещё сладострастнее. — Мечтать не вредно, — фыркнул Харрис, подмигнув с той самой полураздражённой, полуигривой усмешкой, всё же принимая приглашение и опускаясь на предложенное место. — Если сможешь мой вечер сделать краше — так уж и быть, — прошептал он, и тут же Лололошка, склонился ближе, к самому уху, что мгновенно стало пунцовым, и обволакивающе выдохнул: — С удовольствием, — уголки губ потянулись в уже почти гротескно широкую ухмылку, от которой в воздухе стало как будто жарче. — Приятного аппетита, зайчик.

Такими речами и впрямь весь аппетит отбить можно.

***

      Джон вскинул брови, ошеломлённо разглядывая пикап — алый, будто раскалённый на солнце, с блеском, слепящим глаза. Он на мгновение замер, моргнул, словно стряхивая оцепенение, и перевёл взгляд на Лололошку. Тот стоял, странно понурый, руки крестом сжаты на груди, будто пытаясь удержать что-то внутри. Затем томно вздохнул, слабая улыбка скользнула по его губам — словно вспомнил что-то, но не стал делиться. Без лишних слов он ловко сел в машину и кивнул Джону, мол, залезай тоже. Кареглазый невольно скривился, что-то невнятно пробормотал под нос, распахнул дверь и уселся, украдкой косясь на Ло. Тот сидел, будто нарочито расслабленный, но в уголке рта пряталось что-то едкое — и Джон знал: это недовольство. Не от JDH ли?       Может, из-за него. А может, и нет. Чужие мысли — даже самого близкого человека — оставались загадкой, словно запертые за плотной дверью. Джон чувствовал, как тишина в салоне машины сгущается, давит на виски. Да и погода, будто в унисон его настроению, медленно перерождалась: нежное солнце растворилось, уступив место серой, безжизненной дымке. Небо затянуло, как грязной марлей — бесцветной, тяжелой. В воздухе повисло предчувствие ливня, того самого, что обрушится внезапно, смывая дороги и оставляя безжизненные, грязные лужи. Джон медленно вдохнул, выдохнул — тишина, в которой они ехали, вдруг стала невыносимой, словно густая вата, забившая уши. Он сжал руки крестом на груди, пальцы впились в собственные плечи, и глухо, сквозь зубы, выдавил: — Всё в порядке? — Лололошка вздрогнул, будто разбуженный посреди ночи, и повернул к нему лицо. Его взгляд был мутным, расфокусированным — как у человека, который смотрит сквозь тебя куда-то вдаль. — Ты... трезвый вообще? — Джон непроизвольно понизил голос, ощущая, как в горле застревает ком недоумения. Ло слабо усмехнулся и пожал плечами: — К сожалению, — одной рукой он устало правил рулём, другой потер шею, пытаясь размять её, чтобы та не затекала. Добавить ему было нечего — или он просто не хотел.       Лололошка вёл себя так по двум причинам: воспоминания и его же собственные слова. Воспоминания — вот что всегда вылезало, как дырявый зуб, ноющий в непогоду. Мать, вечно на взводе, с бутылкой в дрожащих пальцах. Отец, который «воспитывал» ремнём и похабными шутками. Так называемое семейное тепло — пьяные крики, тумаки, и он, мелкий, прижавшийся в углу, как загнанная мышь. А потом — его же фраза, брошенная всего несколько минут назад:

«Если отдашься мне снова, то без проблем».

      Что за хуйня? Он и сам не понимал, что с ним происходит. В одни моменты он робел, как подросток, боясь лишний раз коснуться или даже посмотреть. А в другие — словно срывался с цепи. Будто одного взгляд на Джона хватало, чтобы всё внутри перекосило. На его губы. Покусанные. Искажённые. Слишком аппетитно. От одного представления этих проклято-прекрасных губ снова заныло внизу живота. Не сейчас. Блять. Спокойствие. Но он уже чувствовал, как челюсти сводит от напряжения, пальцы непроизвольно сильно сжимаются на руле, будто уже ощущая под собой их теплую податливость. Он бы впился в них. Сейчас же. Эти — восхитительные, грешные, изумительно-манящие губы. Разорвал бы их зубами до мягкого треска, до алой росы, пока Джон не застонал бы от боли — а он бы прижал его сильнее, заставил принять эту муку как наслаждение, слизывая каждую каплю, как обезумевший от жажды упырь.

БЛЯТЬ.

      Он не может перестать. Совсем. Мысли липкие, как смола — цепляются, обволакивают, душат. Он больной? А, ну да. Конечно же. Психически нестабильный. Извращенец. Неуравновешенный. Конченый. Отбитый. Любимый. Как взять себя в руки, если эти самые руки уже сжимают в воображении его шею, его бёдра, его губы? Как заставить себя не желать, чтобы тот стонал от боли и дрожал от наслаждения? Что за пиздец. Не мысли — наваждение. «Нахуй. Нахуй всё,» — он больше не может сдерживаться. Что с ним происходит? Неужели эти ёбаные чувства будут глодать его изнутри, как крысы, до самого гроба? Голова гудит. Кровь стучит в висках. Раздражение. Возбуждение. Ярость. Тоска.

ЧТО ДЕЛАТЬ?

      Они въехали в полосу леса — густого, молчаливого, подступающего вплотную к дороге. Асфальт пустовал. Совершенно. Ни машин, ни огней вдалеке — только серая пелена тумана, поднявшегося после ночного ливня. Влажный воздух прилипал к коже, словно тонкая плёнка. До дома — знакомого, — оставалось минут пятнадцать. По расчётам успевали. — Нам нужно... ненадолго остановиться, — голос его звучал ровно, но под кожей бесился ад. Сердце колотилось так, будто рвалось наружу, сквозь препятствия. Он свернул на обочину, шины хрустнули по мокрому гравию. В зеркале заднего вида — пустота. Абсолютная. — Мне нужно всего пару минут, — он бросил это в пространство, словно оправдываясь перед самим собой, щелчок ремня от машины прозвучал пугающе громко. Джон моргнул, медленно переваривая слова. — Пару минут... чего? — Тебя, — не успел даже вдохнуть — Лололошка уже сорвался с места, двигаясь с какой-то неестественной, хищной плавностью. В «два шага» оказался рядом, загораживая видимость, отрезая пути к отступлению.       Харрис инстинктивно рванулся назад — не пристегнутый ремень сыграл ему на руку. Спина вжалась в сиденье, ноги поджались, одна ладонь уперлась в холодное стекло, вторая — в то же сиденье. Он застыл, как запуганный кем-то, с расширенными зрачками — так близко, слишком близко, дыхание другого уже обжигало губы. — Что ты... — голос сорвался в хрип, когда чужие губы грубо прижались к его, жадно, сразу на грани боли. Зубы впивались в плоть — намеренно,чтобы снова раскрыть едва затянувшиеся ранки.       И они раскрылись. Джон знал, что так будет. Лололошка не просто целовал — он пожирал. Губы, дыхание, разум. Металлический привкус крови смешивался с мятной свежестью, создавая какой-то порочный коктейль — холодный, дурманящий, как крепкое вино. Воздуха не хватало. Но ещё больше не хватало сил оттолкнуть. Чужие ладони уже скользили под рубашкой, грубые, жадные, обжигающие кожу. Цепкие пальцы впивались в рёбра, в живот, будто пытаясь нащупать что-то глубже плоти. Больно. Унизительно. Чертовски возбуждающе. Джон стонал открыто, громко — каждый звук рвался из его горла хриплым, постыдным признанием. Эти стоны, эти сдавленные мольбы только распаляли Лололошку, заставляли его действовать грубее, требовательнее. Он провёл пальцами по спине партнёра, чувствуя под ладонью каждый позвонок, каждую дрожь, а затем — надавил. Джон выгнулся, тело само прижалось к нему, словно ища спасения или, наоборот, ещё большей пытки. Лололошка отстранился всего на пару дюймов — ровно настолько, чтобы Джон не задохнулся. Губы их всё ещё были связаны тонкой, переливающейся нитью — смесью слюны и крови. И тогда он, не смущаясь, медленно провёл языком по чужим губам, собирая каждый намёк на вкус. Свой. Его. Их.       Горячая, налитая кровью плоть упруго прижалась к его бедру — даже сквозь слои джинсовой ткани Джон ощутил её каждым нервом. Его собственное тело отозвалось мгновенно — волна жара накрыла с головой, заставив зубы сжаться от нахлынувшего желания. Лололошка не сводил с него глаз — зрачки расширились так, что почти поглотили радужку, оставив лишь две бездонные чёрные дыры. В них не читалось ни сомнений, ни жалости — только голод. Медленно. Нарочито медленно, будто пытая его, он провёл пальцами по ремню Джона. Щелчок застёжки прозвучал неприлично громко. Джинсы сползли вниз, обнажая кожу, а следом — и его собственные. Смазка. Увы, только презика не было. Она появилась в его руках так естественно, что Джон даже не успел удивиться. Вопросы вертелись на языке, но остались невысказанными. «Сам же обещал.. бля...» — но сейчас всё шло не по плану. Лололошка не спрашивал. Он брал. — Не волнуйся, я не буду грубым... — его голос прозвучал сладко, как расплавленный сахар, но в каждом слове чувствовалась ложь — сочная, соблазнительная, как отрава в спелом плоде. И Джон поверил бы. Поверил бы во что угодно, если бы это говорил он.

Люблю. Люблю. Люблю.

      Прохладная смазка скользнула по коже, а затем — осторожное прикосновение к напряжённому входу. Первый палец вошёл медленно, будто давая время привыкнуть, но внутренние мышцы всё равно сжались в сопротивлении. Джон стиснул зубы, заглушая стон, но затем губы Лололошки снова накрыли его — и на этот раз он ответил. Язык скользнул по нёбу, по острым клыкам, по проколам «змеиных укусов» — будто пытаясь запомнить каждый изгиб. Лололошка резко схватил его за подбородок, развернул лицо в сторону — и наклонившись вонзил зубы в тонкую кожу шеи. В то же время второй палец безжалостно вошёл внутрь, растягивая, готовя. Сводящее с ума комбо боли и наслаждения заставило Дейви выгнуться в неестественной дуге. Его тело содрогалось, мышцы живота напряглись до дрожи, но вырваться было невозможно — Лололошка зафиксировал его, как маньяк, вцепившийся в свою, и только свою, жертву. Пальцы сделали своё дело — подготовили, растянули, но никакая подготовка не могла полностью заглушить шок от проникновения. Твёрдый, как сталь, член вошёл резко — не грубо. Влажные, разгорячённые стенки сжали его, будто пытаясь то ли вытолкнуть, то ли втянуть глубже. Это было блаженство. И издевательство. Свободные руки Лололошки пригвоздили Джона к месту — одна вцепилась в бедро, другая обхватила запястье, прижимая к сиденью. Джон дёрнулся, инстинктивно пытаясь отстраниться — слишком много, слишком интенсивно, — но уже поздно. Он был заполнен им. Почти до краёв. Шатен без предупреждения двинулся глубже — точным, выверенным толчком, — и вдруг... попал. Джон вздрогнул всем телом, как от удара током. Чувствительная точка внутри была задета с такой неожиданной точностью, что по спине пробежали мурашки, а в животе вспыхнул жгучий спазм. Его собственный жалобный вопль оглушил его. Зубы впились в нижнюю губу, снова раскрывая свежие ранки, и тёплая, солоноватая кровь выступила на языке. Но боль тонула в волнах пронзительного удовольствия. Лололошка не давал передышки — каждый новый толчок бил в ту же чёртову простату, заставляя Джона сжимать веки и хвататься за сиденье, будто пытаясь удержаться за реальность. Всё смешалось в огненном вихре — боль, наслаждение, бессилие.       Перед глазами плясали размытые пятна, будто кто-то размазал мир грязной кистью. Они не исчезали, не давая сосредоточиться, оставляя сознание в липком, дурманящем тумане. Шея горела от свежих укусов, поясница немела в неудобной позе, внутри всё было переполнено — каждое движение отзывалось жгучим трением, однако... толчки не прекращались. Наоборот — становились жёстче. Слаще. Быстрее. Каждый новый рывок вбивал его глубже в сиденье, каждый удар по простате заставлял вздрагивать — то ли от боли, то ли от нарастающего, невыносимого удовольствия. Он больше не понимал, чего хочет — чтобы это прекратилось или никогда не заканчивалось. Время потеряло смысл. Каждая минута растягивалась в мучительную вечность, наполненную жаром, болью и невыносимым наслаждением. Лололошка заметил перчатки — чёрные, плотно облегающие пальцы Джона. Не останавливаясь, он резко стянул одну, швырнув её на заднее сиденье. Машина тряслась в такт их движений, скрип сидений заглушался только стонами. Вторая перчатка стала инструментом. Синеглазый ловко поддел край ткани, снимая её с дрожащих пальцев Джона, а затем... притянул их вплотную. Члены соприкоснулись, горячие, напряжённые, а скользкая ткань перчатки обтянула их, усиливая каждое трение. Джон не понимал, почему это так возбуждает — но его тело взвыло от переизбытка ощущений. Лололошка провёл ладонью по соединённым стволам, дразняще, медленно — и этого хватило. Оргазм накрыл Джона волной, смывая все мысли. Тело выгнулось, мускулы сжались в судороге, и он кончил — в унисон с Лололошкой, будто их намеренно синхронизировали. Тёплая жидкость стекала по коже, смешиваясь, а дыхание Джона рвалось из груди частыми, прерывистыми рывками. Он обмяк, безвольный, опустошённый... и всё ещё безумно чувствующий.       Лололошка, напротив, казался неиссякаемым источником энергии. Он отбросил перчатку в темноту салона, словно выкидывая ненужный теперь аксессуар, а затем — медленно, с наслаждением — провёл языком по груди Джона. По соскам. Учёный скулил, слабо вздрагивая, но сил сопротивляться не было. Тело выжато досуха, мышцы отказывались слушаться. — Ещё? — ехидный шёпот Лололошки обжёг ухо. И прежде чем Джон успел хотя бы мысленно отказаться, губы Ло снова накрыли его. Мягко. Нежно.       Как будто не было ни боли, ни насилия, ни этой животной ярости минуту назад. Он целовал его так, словно впервые исследуя, лаская распухшие от укусов губы, будто пытаясь извиниться. Или подготовить к новому раунду.

***

      Оставшийся путь до дома матери Лололошки Джон провел в тщетных попытках понять, что, сука, чуть ли не только что произошло. Его возмущение кипело под кожей, выливаясь в колкие замечания и недовольное ворчание. Он требовал объяснений, тыкал пальцем в воздух, пытаясь вытянуть хоть что-то внятное из своего спутника. Но Лололошка лишь фыркнул, отмахиваясь шутливым — «Твои губы слишком сексуальные, вот и всё» — и Джон замолчал, смущенный до корней волос, но всё ещё злой. Он отвернулся к окну, скрестив руки на груди, но краешек губ дрогнул — обида смешивалась с чем-то тёплым, что он временно отказывался признавать. Лололошка между тем накрыл его найденным в машине пледом — жест заботы, так контрастирующий с тем, что было всего двадцать минут назад. Перчатки же, испачканные и безнадежно испорченные, полетели в придорожные кусты. Стирать такое было бессмысленно. Как и пытаться стереть само воспоминание.       Руки парня нервно сжимали руль, костяшки пальцев белели от напряжения. Воспоминания о прошлом накатывали волной — грязной, липкой, неприятной. Он никак не мог понять, заслужил ли тогда такое обращение... и почему Джон, даже дрожа от холода, молчал. После их... скажем так, страстного времяпрепровождения, Джон сидел, слегка подрагивая, но упорно не признаваясь в дискомфорте. Лололошка случайно коснулся его руки — кожа ледяная. — Ты почему молчишь, если замерз? — резко спросил он, уже роясь в багажнике в поисках пледа. Голос звучал сердито, но в глазах читалось что-то другое — беспокойство, может быть, даже вина.       Джон что-то невнятно пробормотал, отводя взгляд. Лололошка замер на секунду, язык уже готов был выдать нечто раздражённое... но он сдержался. Не время. Сейчас его задача была проще — сделать так, чтобы этому упрямцу было хоть немного комфортнее. Хотя бы физически. Он грубо накинул плед на плечи Джона, поправляя складки уже более аккуратно. Молчание между ними висело тяжелое, но не такое невыносимое, как холод зимой. Остаток пути они преодолели в гнетущем молчании. Воздух в салоне стал густым от невысказанного — ни вздохов, ни привычных едких шуток, только мерный гул двигателя. Джон, укутанный в плед до подбородка, сидел, закрыв глаза. То ли спал, то ли притворялся, чтобы избежать разговора. Его пальцы бессознательно сжимали край ткани, когда машина наезжала на кочки. Иногда веки вздрагивали, приоткрывая усталый взгляд на постепенно уходящее солнце — что вылезло только на пару минут — и начинающий вырисовываться вдали небольшой городок. Лололошка украдкой косился на него. Рука то и дело тянулась поправить плед, но останавливалась в полушаге. Вместо этого он лишь сильнее впивался в руль, будто пытаясь задавить внутреннее раздражение. Тишина между ними звенела громче, чем любой скандал. Машина остановилась с тихим скрипом тормозов. — Приехали, — водитель выдохнул, разминая затекшие пальцы на руле. Двор встретил их пустотой. Детская площадка — когда-то шумная, пестрая — теперь походила на заброшенную декорацию. Качели скрипели, бесцельно раскачиваясь под порывами ветра. Горка, с облезлой краской и ржавыми подтеками, больше напоминала скелет какого-то доисторического животного.       Песочница была усеяна окурками и битым стеклом. Ни ведерка, ни следов маленьких ног — только вязкий, мокрый песок, слипшийся в комья. Многоэтажка нависала над ними унылой громадой. Лололошка машинально вспомнил пароль от подъездной двери — тот самый, с детства.

Девятьсот девяносто три.

      Где-то там, за этими стенами, его ждала мать. И мысль об этом скрутила желудок в тугой узел. — Пойдем, — буркнул он, резко открывая дверь. Холодный воздух ударил в лицо, но это было кстати — хоть что-то, что могло отвлечь от нахлынувших воспоминаний. Лололошка замер на мгновение, наблюдая, как Джон жмётся в кресле, пальцы беспомощно теребят край пледа. — Можно плед с собой взять? — голос Харриса прозвучал приглушённо, словно он уже заранее ожидал отказа. Лололошка резко цокнул языком, неожиданно раздражённый этим вопросом: — Бери, конечно, — он даже бровью не повёл, но внутри что-то неприятно кольнуло. «Серьёзно? Он что, думает, я такой ублюдок, что даже плед запрещу?» — пока Джон неуверенно заворачивался в ткань, Лололошка отвернулся, резче чем нужно дёрнув ключ из замка зажигания. — «Хуже животного,» — язвительно прошипел внутренний голос. Но отвечать на это он не стал. Они вышли из машины, и Лололошка с непривычной резкостью захлопнул дверь, словно пытаясь отсечь ненужные мысли. Бессмысленно. Он же не животное какое-то, и уж точно не хуже Джона. Просто нервы натянуты как струны — вот и накручивает себя почем зря. Подъезд встретил их затхлым запахом сырости и старого линолеума.       Лололошка машинально набрал код — пальцы сами вспомнили эту комбинацию, хотя прошло столько лет. Странно, как память цепляется за такие мелочи. «Третий этаж...» — мысленно вздохнул он. — «И никакого лифта, конечно». Лестница, знакомая до каждой трещинки в ступенях, до потертости на перилах. Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустом подъезде.       Джон плелся следом, зевая и потирая глаза. Но на третьем пролете неожиданно нагнал Лололошку и взял его за руку — нежно, но уверенно, сплетая свои длинные пальцы с его пальцами, будто создавая хрупкий замочек. Лололошка вздрогнул и почувствовал, как по щекам разливается предательский румянец. Такие простые жесты всегда смущали его больше, чем любые откровенные действия. В голове тут же зазвенело: «Что это вообще..? Зачем он... нет, это просто...» — но руку он не отнял, только пальцы слегка дрогнули в ответ.       Перед злополучной дверью они остановились. Лололошка замер, внезапно осознав, как сильно бьется его сердце — и неясно, от предстоящей встречи или от этого дурацкого, нелепого, такого теплого сплетения пальцев. Синеглазый сделал глубокий вдох, словно набираясь мужества, и нажал на звонок. Палец слегка дрогнул, когда кнопка ушла внутрь с тихим щелчком. За дверью послышалось шарканье тапочек — звук, от которого сердце болезненно сжалось. Дверь открылась. Перед ними стояла женщина — блондинка с поседевшими прядями, в просторном домашнем платье. Её глаза, когда-то ярко-голубые, теперь казались выцветшими, будто затянутыми лёгкой дымкой. Без привычного макияжа брови почти терялись на лице, а морщины — у глаз, на лбу, вокруг тонких губ — выдавали годы и усталость. На секунду её лицо застыло в удивлении, но почти сразу смягчилось, осветившись тёплой, знакомой улыбкой. — Лошка!.. — её голос дрогнул, а пальцы поспешно провели под глазами, смахивая непрошеную влагу. — Проходи скорее! — потом её взгляд скользнул за спину Лололошки, к Джону. Брови — те самые, почти невидимые — приподнялись в вопросе. — А... кто это с тобой?..       Лололошка почувствовал, как пальцы Джона слегка сжали его руку — то ли в поддержке, то ли в лёгкой панике. Лололошка застыл на мгновение, почувствовав, как язык будто прилип к нёбу. — Это... Джон, — выдавил он наконец, и тут же мысленно скривился. Как будто это хоть что-то объясняло. За его спиной раздался лёгкий, нервный кашель. Тёплые пальцы, ещё секунду назад сплетённые с его, вдруг разжались — и почему-то это ощутимо кольнуло где-то под рёбрами. Но Джон, казалось, мгновенно преобразился. Только что полуспящий, он теперь сделал чёткий шаг вперёд, выпрямив спину с такой внезапной собранностью, что Лололошка едва не моргнул от удивления. — Здравствуйте, прошу прощения, что так неожиданно, — слова полились у Джона легко, будто он репетировал их всю дорогу. Он совершил лёгкий, старомодный поклон, а когда поднял голову, на его лице играла та самая светская улыбка, которой он, вероятно, пользовался на официальных приёмах. Только глаза выдавали лёгкую панику. — Я парень вашего «Лошки», — последние слова повисли в воздухе, и Лололошка почувствовал, как по его шее разливается жар. «Лошка» — боже, это же детское прозвище, которое он ненавидел. Но сейчас было не до этого — его мать замерла на пороге, её бледные брови поползли ещё выше, а губы сложились в округлённое «о». Наступила тягостная пауза. Губы дрогнули, будто она перебирала в голове возможные ответы, но в итоге лишь разочарованно вдохнула через нос. — Поняла... — прошептала она так тихо, что слова едва долетели. Потом, собравшись, добавила чуть громче: — Тогда рада познакомиться с тобой, Джон, — жестом пригласила их войти, отступив в сторону.       Квартира встретила их странно знакомым, но изменившимся запахом — уже не той затхлостью спирта и отчаяния, что въелась в память Лошки, а чем-то чистым, с лёгкими нотами моющего средства и цветов. Мать провела их на кухню. Лололошка машинально отметил детали: холодильник, украшенный сверху маленькими горшками с травами; подоконник, где в стеклянной вазе алели тюльпаны — Восьмое марта... конечно; светлые обои, новые шторы, отсутствие привычных тёмных пятен плесени в углах. Контраст с прошлым резал глаза. Где грязь и вечные крики — теперь порядок и тишина. Где пустые бутылки — теперь цветы. — Чаю? — спросила мать, уже ставя чайник.       Лололошка молча кивнул, а Джон, укутавшись в плед, вежливо отказался. Под столом его пальцы неожиданно нашли руку Лололошки, сжали её — тёплое, живое прикосновение. А затем, к изумлению шатена, Дейви прислонил голову к его плечу, словно искал опоры. Лололошка застыл, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Мать, наливающая чай, на секунду задержала взгляд на них, но ничего не сказала. Только уголки её губ дрогнули — то ли в улыбке, то ли в грусти. В тишине кухни особенно громко звучало тиканье часов. Казалось, даже тюльпаны на подоконнике замерли, наблюдая эту странную сцену: трое людей, связанных прошлым, настоящим и чем-то ещё неопределённым, что витало между ними. Чайник зашипел, выплевывая клубы пара, когда женщина наполнила кружку кипятком. Пакетик черного чая упал в воду, окрашивая ее в темный цвет. Она поставила кружку перед Лололошкой, затем неуверенно опустилась на стул напротив. Губы ее дрогнули, собираясь заговорить, но Лололошка опередил: — Ты развелась с ним, или нет? — Его бровь презрительно изогнулась, а взгляд скользнул к тюльпанам. Даже если и развелась, откуда тогда эти цветы? Женщина сразу поняла, о ком речь. — Да, можешь не переживать об этой мелочи, — махнула она рукой, тяжело вздохнув. — Я с этим уродом развелась, как только ты сбежал, Лошка, — голос ее дрогнул на прозвище. — На следующий день он приполз пьяный в стельку, начал домогаться... — она сжала кулаки, потом резко разжала. — Я не выдержала, дала ему по лицу хорошенько, а потом подала на развод. Терпения больше не было, — пальцы ее нервно теребили край скатерти. — Понимала, что искать тебя бесполезно. Думала, ты меня в последнюю очередь захочешь видеть... — глаза опустились. — Поэтому решила изменить свою жизнь. Сделала ремонт, потратила кучу денег, начала ухаживать за собой. Мужиков не искала — сами прилипали. И это когда я даже перестала краситься как раньше, — слабая улыбка тронула ее губы. Она потянулась к волосам, распустила небрежный пучок — и словно помолодела на глазах. — Вот один из таких, — кивнула она на тюльпаны. — Теперь ухаживает.       Лололошка молча наблюдал, как пряди ее когда-то ярко-золотистых, а теперь с проседью волос рассыпались по плечам. В этом жесте было что-то болезненно знакомое — так она выглядела в его детских воспоминаниях, до того как все пошло под откос. Джон под столом незаметно сжал его руку сильнее. — А как ты, Ло? Что у тебя нового? Что было после того..? — осторожно поинтересовалась мать, голосом, словно касаясь иглой к мягкому материалу. Парень моментально напрягся — будто холодный ветер прошёлся по позвоночнику. Да, он не мог отрицать, что его тоже покусывало любопытство, свербящее где-то под рёбрами, но... это должно оставаться в рамках приличия, не лезть вглубь с грязными руками прошлого. Лололошка почувствовал, как напряглись его плечи под весом вопроса. Он неохотно поднял голову с плеча, пальцы под столом непроизвольно сжались в кулак. — Ну-у... — начал он, нарочито растягивая слово, будто давая себе время собраться. — Как только сбежал, начал искать работу, — его голос звучал неестественно ровно, словно он зачитывал скучный отчет. Он снова опустил голову на плечо Джона, на этот раз скорее для опоры, чем для нежности. — Меня взяли менеджером... в основном за внешность, — губы искривились в усмешке. — Нервы и всё вот это. Платили достаточно. Первое время жил на улице, потом выделили комнату, — он машинально потёр ладонью шею, будто вспоминая, как дрожал от холода в те ночи. — Через время накопил на свой дом. К этому моменту и зарплату повысили, — в голосе прозвучала гордость, тут же приглушённая язвительностью: — Всегда умел договариваться с клиентами... даже самыми буйными, — его взгляд скользнул к Джону — и тут же отвёл в сторону. — В один день... пришёл он, — пауза. Пальцы Джона под столом вдруг сжали его руку так сильно, что костяшки побелели. Один палец высвободился и начал медленно, почти нежно царапать тыльную сторону ладони Лололошки — то ли укор, то ли напоминание. Парень фыркнул. — Познакомились. Потом... — он намеренно пропустил несколько пикантных деталей, глотнув воздуха. — Начали встречаться. Вместе провели... не сказать что долго. Расстались, — губы его дрогнули. — Меня поддерживала интернет-подруга, Дженна... — в этот момент царапины на руке стали ощутимо болезненными. Он не стал комментировать это, лишь усмехнулся криво: — А потом так получилось, что спустя год-полтора... он снова пришёл ко мне.

Приполз.

Хотел сказать он, но сдержался. — Впустил по доброте душевной... — голос его стал тише, с налётом усталости. — А после... закрутилось-завертелось. Снова встречаемся, — он тяжело выдохнул, словно эти слова вытянули из него последние силы. Под столом его рука теперь лежала неподвижно — то ли покорившись, то ли слишком устав, чтобы сопротивляться тем едва заметным, но таким важным прикосновениям.       Мать смотрела на них обоих странным взглядом — где-то между пониманием и грустью. Чай в кружке Лололошки уже остывал, но ни он, ни Джон, похоже, не собирались его пить. — Милый, извини меня пожалуйста за всё, что я сделала не так... — голос матери дрожал, будто она балансировала на грани слёз. Она смотрела на свои переплетённые пальцы, суставы побелели от напряжения. — Я понимаю, что многого прошу... но мне правда будет трудно продолжать жить с этой виной, — тишина повисла тяжёлым одеялом. Лололошка почувствовал, как Джон осторожно ослабляет хватку его руки, давая тому пространство. — Хорошо, — наконец выдавил он, голос звучал хрипло, будто сквозь спазм в горле. — Если хочешь... я могу навещать тебя, — лицо матери преобразилось — глаза, ещё секунду назад полные вины, вдруг засияли такой надеждой, что Лололошке пришлось отвести взгляд. Её губы дрогнули в улыбке, пальцы наконец расслабились. — Лошка... — она робко протянула руки. — Ты не против, если я обниму тебя на прощанье? Мне скоро уезжать на неделю... — в груди у Лололошки что-то болезненно сжалось — или старый гнев, или давно забытая нежность. Он ощутил, как Джон тихо кивает рядом, отпуская его руку окончательно. — Ладно, — буркнул он, поднимаясь со стула с таким видом, будто шёл на эшафот. Когда её руки обняли его, он сначала окаменел — спина прямая, мышцы напряжены до дрожи. Но потом, неожиданно даже для себя, его плечи слегка опустились. Он не ответил на объятие, но и не оттолкнул её. Это длилось всего пару секунд. Когда она отпустила его, на её ресницах блестели слёзы, но улыбка была искренней. Лололошка поспешно отошёл, снова пряча руки в карманы, делая вид, что поправляет складки на одежде. — Ну всё, — резковато сказал он, кивком указывая на дверь. — Тебе же ещё собираться, — но когда он сел обратно, его нога под столом неосознанно прижалась к ноге Джона — единственная ниточка, связывающая его с реальностью.

***

      Лололошка с трудом подавил вздох, когда они вышли на лестничную площадку. Мысли навязчиво возвращались к тому, что так и не случилось в машине — к горячим прикосновениям, прерванным из-за его же собственной глупой заботливости. «Блять, как же хочется продолжить... но уже в кровати. По дольше. Без всяких там неудобно и торопимся,» — он украдкой взглянул на Джона, сжимая ключи так, что металл впился в ладонь. — Ладно, ты в какой-то степени сейчас прав, — голос матери вывел его из раздумий. Она засуетилась в дверном проеме, поправляя воротник. — Мне надо собираться, да побыстрее. У меня завтра рейс... Лололошка лениво подмигнул Джону: — Мы, думаю, поняли тебя. Удачи тебе, мам, — его ухмылка получилась чуть мягче, чем обычно. Прощальный кивок — и вот они уже на улице. Лололошка потянулся, чувствуя, как позвонки хрустят после напряженной встречи. Вечерний воздух пахнет мокрым асфальтом и чем-то далеким, морским. — Так... — он повернулся к Джону, вдруг осознавая, как сильно ладони горят от желания притянуть его прямо здесь, у подъезда. Но вместо этого лишь щелкнул ключами: — Поехали? — в его голосе звучало то, что он не решился сказать вслух: «Поехали — однако на этот раз я не остановлюсь, даже если ты начнешь мямлить про неудобство.»       А Джон... Джон просто молча кивнул, но в его глазах читалось понимание. И, возможное, предвкушение. Машина захлопнулась, поглотив их в тишину салона. Джон скинул плед на заднее сиденье, его движения были вялыми, будто каждое стоило невероятных усилий. Он потянулся, суставы хрустнули — сегодняшний день вымотал его досуха. В полумраке его пальцы непроизвольно сжались, царапая собственные предплечья — там, где под тканью рубашки скрывались ненавистные узоры. Воспоминания о диалоге в кухне заставили его кожу гореть, будто чернила снова впивались в плоть. Улицы за окном уже растворились в сизых сумерках. Джон повернулся к Лололошке, выдержав паузу. — Слушай, симпатуля... — голос его звучал хрипло. — Мы можем кое-куда заехать? — руки нервно сплелись на груди, взгляд метался между темным стеклом и профилем Ло. Тот нахмурился: — Уточни. Джон провел языком по пересохшим губам: — Я хочу свести татуировки. В его тоне не было просьбы — только решимость, выстраданная за годы молчания. Лололошка повернулся к тому, оценивая это новое, незнакомое выражение на лице Джона — не привычную усталую покорность, а что-то глубже. Что-то, напоминающее того человека, которого он когда-то впустил в свою жизнь. Мотор заурчал, когда Лололошка повернул ключ зажигания. — Хорошо, я найду мастера, — коротко бросил он. Брови Джона удивлённо поднялись. Он не ожидал такого простого согласия. В груди тепло защекотало — так сильно, что захотелось прыгать на месте или смешно мотать головой, но он сдержался, лишь сжал кулаки на коленях. — Ты кушать случайно не хочешь? Могу куда хочешь отвести, — Лололошка выехал из двора на основную дорогу. До центра, где были и рестораны, и кафе, оставалось минут тридцать-сорок езды. — Да, хотелось бы, — Джон почесал затылок, зевнув. Глаза его уже слипались — похоже, после еды он отрубится прямо в машине. Лололошка лишь хмыкнул в ответ, прибавляя скорость. Огни фонарей мелькали за окном, окрашивая его лицо то в жёлтый, то в синий свет.       Лололошка какое-то время вёл машину в молчании, лишь пальцы его нетерпеливо постукивали по рулю. Потом вдруг достал из кармана телефон, подключил его к магнитоле тонким кабелем и принялся листать плейлист с сосредоточенным видом. Найдя нужное, он ткнул в экран — и салон наполнился мягкими гитарными переборами.

Driving faster, faster that I should...

      Мужской голос лился плавно, словно тёплый мёд. Джон невольно усмехнулся, бросив взгляд на водителя. Ладно, этот тип мог быть смешным. И даже... миловидным, если уж быть совсем честным. Нет, пожалуй, «миловидный» — слишком слабое слово. Красивый. Очень даже хороший. А если копнуть глубже... пожалуй, самый прекрасный человек из всех, кого он знал. Джон расслабленно откинулся на сиденье, позволив себе раствориться в приятной песне.

Driving with my darling,

Faster that I should,

Driving with my darling,

Forever, if we could...

      За стеклом стали мелькать огни ночного города, сливаясь в золотистые полосы. Песня, казалось, идеально ложилась на ритм их поездки — такая же неспешная, но с подспудным ощущением чего-то безрассудного, что таилось под поверхностью. Лололошка украдкой скосил взгляд на пассажира, и уголок его губ дрогнул в слабой улыбке. Он прибавил громкости, позволив мелодии заполнить всё пространство между ними. Дейви закрыл веки. В этот момент ему не хотелось ничего, кроме как чтобы эта дорога длилась вечно.

***

      Время и впрямь текло меж пальцев, словно мелкий теплый песок, когда они были вместе. Минуты складывались в часы незаметно — будто сама вселенная щадила эти мгновения, не смея торопить их. Ресторан, в который они зашли, оказался поистине роскошным — хрустальные люстры отражались в полированных стенах, а тихая музыка витала в воздухе, перемешиваясь с шепотом посетителей. Джон, к удивлению Лололошки, выбрал острое морское блюдо — сочетание, от которого у самого шатена скривились бы губы. Но в этом и была прелесть Харриса — он всегда умел подбрасывать неожиданности. Лололошка же, не мудрствуя лукаво, заказал стейк с салатом. Просто. Надежно. Как он сам. Когда последние крошки исчезли с тарелок, а Лололошка конечно же расплатился, Джон вдруг оживился. — Пройдемся? — спросил он, и в его глазах вспыхнули те самые искорки, которые заставляли Лололошку соглашаться даже на самые безумные предложения. Городские огни за окном манили, обещая новые моменты, новые воспоминания. И кто они такие, чтобы отказываться?       Лололошка замер на тротуаре, ошеломлённый ответом. Вопрос «Куда пойдём?» повис в воздухе, а Джон, небрежно поправляя рукав, выдал: — Хочу в лес. Не знаю почему. Просто хочу, — он пожал плечами с видом человека, выбравшего прогулку по парку, а не просьбу полететь на луну. Вокруг кипела ночная жизнь — огни неоновых вывесок, гул машин, смех прохожих. И где-то там, в этой суете, им предстояло найти путь к темноте и тишине. — Зачем? — Лололошка скептически прищурился, вглядываясь в черноту за пределами города. — Нихуя же не видно... — его планы на вечер — холодная постель, Джон, наконец, без лишних слоёв одежды — таяли на глазах. Видимо, домой они вернутся только затем, чтобы рухнуть без сил. Джон лишь упрямо потянул его к машине: — Плед не забудь.       Лололошка вздохнул, доставая ключи. Лес. Ночь. И этот человек, для которого «неудобно» будто не существует. Лололошка ворчал себе под нос всю дорогу: — Вот когда не надо — он обязательно вспомнит, что «неудобно» существует...       Машину оставили на обочине. Впереди зияла чёрная пасть леса, лишь кое-где угадывались узкие тропинки. Джон шагнул вперёд без колебаний, одной рукой цепко ухватив Лололошку за запястье, другой отбирая фонарик. — Эй! — Свети под ноги, а не в небо, — Джон сунул ему фонарь обратно, уже толкая в спину. — И не отставай. Лололошка цыкнул, но покорно направил луч света под ноги. Жёлтый круг выхватывал корни, валежник, внезапные ямы. Каждый шорох заставлял его вздрагивать. — Затея идиотская... — бормотал он, высматривая в темноте воображаемых тварей. — Ни хрена не видно, холодрыга, и паутина везде... Джон лишь усмехнулся в темноте, крепче сжимая его руку. Его шаги были уверенными, будто он шёл по знакомому парку, а не через чащобу в кромешной тьме. Лололошка светил фонарём как одержимый, высвечивая каждую ветку, каждый камень — лишь бы не споткнуться. Мысль о тёплом доме и мягкой кровати теперь казалась ему раем. Особенно когда мокрая ветка шлёпнула его по лбу. — Твою мать!.. — злобно выругался Лололошка, едва удерживая равновесие. Его длинные ноги путались в корнях и буреломах, будто нарочно подставленных невидимым врагом. Каждый шаг давался с трудом — то ветка хлестанет по лицу, то земля внезапно проваливается под ногой. Джон, напротив, двигался с кошачьей грацией, лишь изредка подавая руку, чтобы шатен не рухнул лицом в грязь. — Сам виноват, — его голос дрожал от сдерживаемого смеха. — Кто тебе сказал, что в лесу нужно ходить, как слон в посудной лавке?       После нескольких минут борьбы с чащей они вышли на небольшую поляну. Здесь деревья расступались, образуя островок относительного простора. Трава здесь росла густая, по пояс, но хотя бы не такая непролазная, как на остальной территории. Лололошка, тяжело дыша, прислонился к старому дубу, — что оказался в нескольких метрах после — его ствол был широким и надежным, как стена древнего замка. Кора под пальцами шершавая, прожитая, хранящая тепло прошедшего дня. — Ну и зачем мы здесь? — фыркнул он, направляя луч фонаря вокруг. Свет выхватывал причудливые тени, которые тут же начинали шевелиться, стоило отвести фонарь в сторону.       Джон не ответил. Он стоял, запрокинув голову, глядя в узкий просвет между кронами, где угадывались редкие звезды. Его профиль в этом свете казался вырезанным из темного мрамора — резкие скулы, прямой нос, губы, слегка приоткрытые от быстрого дыхания. Внезапно он повернулся к Лололошке, и в его глазах отразился свет фонаря — два золотистых огонька в кромешной тьме. — Просто хотел побыть с тобой... здесь, — его голос звучал непривычно тихо, почти застенчиво. — Где никто не помешает.       Лололошка остановился на несколько секунд. Фонарь в его руке дрогнул, луч света упал на землю, высветив кольцо из грибов, выросших у подножия дуба. Ветер шевельнул листву над головой, и на мгновение показалось, что лес затаил дыхание вместе с ними. Он хотел сказать что-то колкое, что-то вроде «Придурок» или «Мы могли просто в парк пойти», но слова застряли в горле. Вместо этого он потянулся к Джону — неуверенно, почти нерешительно — и поймал его холодные пальцы своими. — Холодные, — буркнул Лололошка, сжимая их в ладони, пытаясь согреть. — Может, хватит уже дурака валять? Пора домой.       Но ни он, ни Джон не сделали ни шага обратно к лесу. Поляна, казалось, держала их в своем объятии, не желая отпускать. А где-то в выше, между ветвями дуба, мерцали звезды — свидетели этой странной, необъяснимой ночи. Джон закатил глаза с преувеличенным драматизмом, его губы искривились в ехидной ухмылке. — Давай на звёздочки посмотрим? — протянул он, нарочито слащаво, одновременно настойчиво подталкивая Лололошку назад.       Тот, к своему же удивлению, успел сообразить расстелить плед на земле — видимо, тело сработало на автопилоте, предугадывая намерения Джона. И не зря: через мгновение Харрис уже спихнул его на импровизированное ложе, ловко оседлав бедрами. — Ой, какая неожиданность, — фальшиво ахнул Лололошка, упираясь локтями в ткань. — А я-то думал, правда про звёзды... Джон лишь приподнял бровь, его пальцы уже расстёгивали верхнюю пуговицу рубашки шатена. — Они никуда не денутся, — прошептал он, наклоняясь весьма близко, что дыхание смешалось с дыханием другого. — У нас вся ночь впереди, — где-то высоко, сквозь листву дуба, действительно мерцали звёзды. Но в этот момент они интересовали обоих меньше всего на свете.       Ледяной ветер скользнул по обнаженной груди, заставляя мурашки бежать вслед за прикосновениями Джона. Его пальцы двигались с методичной точностью — сначала шея, где пульс учащенно стучал под кожей, затем скула, будто вычерчивая невидимые углы. Дойдя до подбородка, он задержался, провёл кончиком пальца по линии челюсти к самым губам Лололошки, заставив того непроизвольно приоткрыть рот. Джон облизнул свои губы — медленно, намеренно, не сводя с него глаз. — Холодно? — прошептал он, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только тёплая, тёмная усмешка. Лололошка резко выдохнул, пар от дыхания смешался с ночным воздухом. — Заткнись, — буркнул он, но руки уже сами потянулись к Джону, впиваясь в его бёдра.       Звёзды могли подождать. Харрис смерил его презрительным взглядом, после чего прижался всем телом, и резкий холод моментально сменился теплом его кожи. Его ладонь легла на щеку Лололошки, пальцы впились чуть сильнее, чем нужно — не просьба, а требование. — Дорогой мой, — прошипел он, и в голосе звенела сталь, — Ты сегодня снизу, — последнее слово он выделил едва заметным ударением, сопровождая его насмешливым цоканьем языка. Лололошка замер. Его пальцы, только что впившиеся в бедра Джона, непроизвольно ослабили хватку. — Ахуеть, — медленно выдохнул он, оценивая ситуацию. — То есть я, значит, должен... — Молчать и слушаться, — Джон закончил за него, наклоняясь так близко, что их губы соприкоснулись. — Раз уж ты так любишь мои инициативы.       Ветер снова рванул сквозь листву, но теперь он казался лишь фоном — далеким и неважным. Джон не спешил с поцелуями — вместо этого он растягивал момент, наслаждаясь каждой секундой. Его губы лишь скользили по коже Лололошки, оставляя за собой горячие следы, но не давая желаемого контакта. Он отлип от него, медленно спускаясь ниже, коленями раздвигая его ноги. Ремень расстегнулся с легким щелчком, и прежде чем Лололошка успел что-то сказать, Джон уже оказался между его бедер, уверенно удерживая их в разведенном положении. Лололошка нервно прикусил губу, пальцы вцепились в плед под собой. — Больно не сделаю, — Джон выдохнул, и ухмылка сама собой расползлась по его лицу. Наконец-то он мог взять инициативу в свои руки. Не просто подчиняться, а вести — дразнить, сводить с ума, заставлять Лололошку терять контроль. И он начал. Медленно. Нарочито неспешно. Заставляя каждый прикосновение гореть, каждый вздох — дрожать. А Лололошка мог только запрокинуть голову и стиснуть зубы, пытаясь не выдать, насколько это действует на него. Но Джон-то видел. И ухмылялся ещё шире.       Джон знал, что делает — его пальцы скользнули уверенно, с отточенной практикой легкостью. Опыт с девушками дал ему бесценные навыки: он умел читать тело, улавливать малейшие изменения в дыхании, чувствовать, где нужно замедлиться, а где — усилить натиск. Но сейчас всё было иначе. Не просто техника. Не просто довести до края. А заставить захлёбываться в оргазме. Слюна заменила смазку — неидеально, негигиенично, но ебейше интимно. Его пальцы двигались медленно, нарочито неспешно, выписывая круги, то усиливая нажим, то едва касаясь. Каждый раз, когда Лололошка напрягался, готовый кончить, Джон ослаблял хватку, заставляя его стонать от неудовлетворенности. — Терпи, — шептал Дейви, наблюдая, как лицо Лололошки искажается между наслаждением и мукой. — Я же не говорил, что это будет мучительно...       И он снова начинал — то нежно, то резко, то еле дотрагиваясь, то сжимая так, что у того перехватывало дыхание. Лололошка вцепился в пледик под собой, зубы стиснуты так, что челюсть свело. Но он не просил остановиться. Потому что даже в этой пытке было что-то... ахуенно возбуждающее. Лололошка взвыл, когда его тело предательски прогнулось под натиском — не от боли, а от того, как глубоко и неумолимо Джон вошел в него. В следующий миг мир перевернулся: сильные руки перекатили его на живот, локти заломали за спину с такой легкостью, будто он весил ничего. — Ты... блять... — хрипло выдохнул он, но протест тут же оборвался, когда Джон притянул его бедра к себе, заставляя принять еще глубже.       А потом — это. Подушечки пальцев Джона вдавились в позвонки, точь-в-точь как Лололошка делал ему в машине. Тело синеглазого выгнулось неестественно, спина прогнулась в дугу, и из горла вырвался стон, больше похожий на рычание. — Нравится? — Джон дышал ему в шею, губы скользили по влажной коже. — Я же хороший ученик, — он двинулся — медленно, нарочито, заставляя каждый сантиметр проникновения чувствоваться. Лололошка стиснул зубы, но бедра сами потянулись назад, навстречу. Джон усмехнулся. И повторил нажим на позвонки — уже сильнее.       Лололошка вздрогнул всем телом, пальцы вцепились в плед. Мразь. Подлая мразюка. Такого он не ожидал. И теперь не мог перестать хотеть. Тело Лололошки предательски рвалось навстречу каждому движению, бедра отчаянно толкались назад, жаждая большего — чтобы шлепки кожи о кожу звенели еще громче, чтобы мышцы горели, чтобы каждый нерв содрогался от переизбытка ощущений. Контроль был потерян полностью, и когда очередной толчок выбил из него последние остатки самообладания, он сдавленно застонал, изливаясь между телом и пледиком. Но Джон не остановился. Он продолжал — медленно, методично, с какой-то хищной нежностью, заставляя перевозбужденное тело того вздрагивать от каждого движения. Соленая слеза скатилась по щеке шатена — не от боли, а от того, как невыносимо хорошо это было. Джон заметил. Прижал его сильнее к пледу, губы скользнули по мокрой щеке, язык ловко подхватил слезу. — Вкусно, — прошептал он прямо в ухо, прежде чем вонзить зубы в шею Лололошки. А тот лишь лежал, парализованный удовольствием, смутно осознавая, что вряд ли сможет встать в ближайшие минуты. «Всё из-за этой блядской, моей доброты...» — промелькнуло в голове, но даже мысль не успела оформиться в гнев, потому что Джон снова двинулся, и Лололошка бессильно застонал, пальцами впиваясь в ткань. — «Блять... я вообще когда-нибудь снова смогу ходить?»

Это пиздец.