Игры "Шабаша"

      Нина.       Внутри бушевал ад. Нина чувствовала себя выпотрошенной, словно её нутро вывернули наизнанку и бросили на растерзание стае диких псов.       «Монстр… Я – монстр…» — эта мысль пульсировала в голове, как навязчивый ритм похоронного марша.       Она снова и снова прокручивала в памяти сцену в подъезде, каждое прикосновение, каждое слово, каждое мгновение, когда видела в глазах Илоны ужас, отвращение, и, самое страшное, разочарование. Как она могла? Как могла опуститься до такого? Та самая Нина, которая всегда презирала насилие, сама стала его воплощением.       Она не пошла на работу. Да и как могла? Встретиться с коллегами, с людьми, зная, что внутри неё зияет такая чёрная, гнойная рана? Веселова провалялась целый день в постели, не открывая штор, погрузившись в липкую тьму самобичевания. Мир за окном продолжал жить своей обычной жизнью, но для неё он перестал существовать. Существовала только эта бесконечная боль, этот липкий страх и отвращение к самой себе. Она не ела, не пила, лишь механически глотала слёзы, которые, казалось, никогда не закончатся.       Ближе к вечеру, когда отчаяние достигло своего апогея, Нина нащупала телефон на прикроватной тумбочке. Дрожащими пальцами она набрала номер Илоны. Гудки тянулись мучительно долго. Никто не ответил. Она попыталась снова, и снова, и снова… Безрезультатно. Тогда, собрав последние крохи сил, Нина начала писать сообщение.       «Лончик… Прости меня… Я не знаю, что на меня нашло. Я была не в себе. Я… Я не хотела тебе причинить боль. Я люблю тебя… И я признаюсь в этом только сейчас, не для того, чтобы ты простила меня… Пожалуйста, поверь мне… Я готова на всё, чтобы исправить… Прости…»       Пальцы дрожали так сильно, что она несколько раз стирала написанное. Наконец, собравшись с духом, Нина отправила сообщение и вжалась в подушку, ожидая ответа, словно приговора.       Прошло несколько часов. Тишина. Никакого ответа. Нина понимала, что это конец. Её извинения – как мёртвому припарки. Они не могли стереть ту боль, тот ужас, который она причинила Илоне. Она разрушила всё. Своими собственными руками. И теперь ей оставалось только одно – жить с этим, нести этот крест до конца своих дней.       Она посмотрела в окно. Сквозь щели в шторах пробивались слабые лучи заходящего солнца. Мир за окном всё ещё существовал, но для Нины он навсегда остался окрашенным в серые тона вины и отчаяния. Она знала, что ей придётся жить дальше, но как? Как жить с осознанием того, что ты причинил такую боль самому близкому человеку? Этот вопрос оставался без ответа, эхом отдаваясь в пустой комнате.       Звонок в дверь пронзил тишину, словно удар хлыста. Нина подскочила, сердце бешено заколотилось в груди. «Илона! Это она!» С надеждой, вспыхнувшей ярким пламенем, она бросилась к двери, забыв про боль, про отчаяние, про всё. Забыв даже про свой внешний вид, жалкий и растрёпанный. Она распахнула дверь и замерла, словно окаменела.       На пороге стояла Инна. Старая, вульгарная, с нахальной ухмылкой на обрюзгшем лице.       — Ну, здравствуй, доченька, — протянула она, словно Нина ждала её здесь всю жизнь.       Самодовольный взгляд скользнул по лицу Нины, будто оценивая её состояние, и Инна явно осталась довольна увиденным. Она выглядела победительницей, словно Веселова была её должницей.       — Чего припёрлась? — прошипела Нина, сдерживая рвущийся наружу гнев. — Опять деньги будешь клянчить?       Инна оттолкнула Нину плечом и протиснулась в квартиру, словно имела на это полное право.       — Можно и так сказать, но не только, — бросила она через плечо, оглядывая обстановку. — Я, между прочим, очень огорчена, что ты всё ещё так ко мне относишься. Я ведь жизнь тебе спасла, не забыла?        Инна говорила это с таким видом, будто совершила подвиг, за который ей теперь обязаны по гроб жизни. Напоминание о Паше, о том страшном дне, когда Нина была на волосок от смерти, словно плеснуло бензином в и без того бушующий пожар в её душе.       — Спасла? Ты меня спасла? Ты сломала мне жизнь! Ты!       — Ну, хватит, Нинуль, крутить одну и ту же пластинку. Пора бы забыть, столько времени прошло, а ты всё ещё как ребёнок, — Инна присела на краешек дивана, осматривая квартиру с видом оценивающего критика. — Ты вон какая: успешная, красивая, а всё ноешь.       Нина сжала кулаки. Слова Инны, такие привычные и такие болезненные, били точно в цель.       — Ты не имеешь права так говорить, — процедила Нина сквозь зубы. — Ты не знаешь, что я пережила.       — Ой, да ладно тебе, — отмахнулась Инна. — Все мы что–то пережили. Думаешь, меня никто силой не брал? Просто я, как ты, на каждом углу об этом не трещу! Ты же взрослая девочка, Нинуля. Пора уже научиться брать себя в руки. И вообще, сейчас мне помощь важнее, а ты всё о своих зацикливаниях на прошлом.       И в этот момент что–то сломалось. Вся боль, вся ненависть, копившаяся годами, вырвалась наружу. Нина кинулась на Инну, не помня себя от ярости. Она била её по лицу, по плечам, крича что–то нечленораздельное. Каждое движение было пропитано отчаянием и злобой. Нина била Инну за всё: за то, что чуть не изнасиловала Илону, за то, что ей не везло в личной жизни, за то, что её саму изнасиловали в детстве, и в конечном итоге, за то, что Инна её родила.       Спустя какое–то время, силы оставили Веселову. Она отшатнулась от Инны, тяжело дыша. Руки дрожали, одежда была испачкана кровью. Инна лежала на полу, с разбитым лицом и окровавленной губой. На неё было страшно смотреть.       Нина нервно, даже не постаравшись отмыть руки от крови, пошла в спальню, в гардеробную. Руки дрожали, когда она набирала код на сейфе. Щелчок, и дверца открылась. Она схватила спортивную сумку и, трясущимися руками, принялась засовывать в неё пачки банкнот из сейфа. Тысячные, пятитысячные купюры складывались неровно, комкаясь, но Нина не обращала на это внимания. Ей нужно было избавиться от Инны, от этого кошмара, от всего, что напоминало о прошлом.       Вернувшись в гостиную, она с размаху швырнула сумку к ногам Инны. Та даже не вздрогнула.       — Вот моя благодарность, — прошипела Нина, — а теперь взяла по быстрому деньги и съебалась из моей квартиры, и чтоб я тебя больше не видела. Продолжишь маячить на горизонте, я убью тебя.       Инна смотрела на Веселову заплывшим от побоев глазом, не отрываясь. В этом взгляде читалась смесь боли, страха и какого–то странного, непонятного Нине, смирения.       — Ты блядь оглохла? — заорала Нина, теряя терпение. — Пошла на хуй отсюда!       Инна, с трудом шевеля разбитыми губами, прошептала:       — Я знаю… Ты меня ненавидишь… И, возможно, я это заслужила… Но… Я люблю тебя, моя девочка…       Слова Инны, словно удар током, вернули Нину в состояние ярости. Ещё более сильной, ещё более разрушительной. Она подскочила к Инне и начала трясти её за плечи, выкрикивая:       — Да что ты знаешь о любви, старая сука?! Ты хоть раз в жизни любила кого–нибудь, кроме себя?! Ты сломала мне жизнь, ты отняла у меня всё! И теперь ты говоришь о любви?! Убирайся! Убирайся отсюда, пока я тебя не прикончила!       Но Инна, как заведённая, всё продолжала твердить еле слышно, сквозь кровь и боль:       — Люблю… люблю… люблю…       С каждой секундой эти слова прожигали Нину, словно кислота. Ненависть клокотала в груди, смешиваясь с обжигающим стыдом. Слёзы ручьём текли по щекам, размывая грим, превращая её лицо в жалкую маску отчаяния. Она трясла Инну, как тряпичную куклу, готовая разорвать её на части.       — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу тебя! Из–за тебя! Из–за тебя я стала такой! Как ты! Мерзкой! Сломанной! — кричала Нина, захлёбываясь в рыданиях.       В каждом слове звучала боль маленькой девочки, брошенной и преданной самым близким человеком. Она видела в Инне не только свою мучительницу, но и своё собственное отражение, искажённое и уродливое. Зеркало, в котором она отказывалась признавать себя.       А Инна всё повторяла:       — Люблю… люблю… — и смотрела на Нину полными слёз глазами. В них не было ни злобы, ни упрёка, только какая–то глубинная, исковерканная материнская любовь, которую Нина так долго отрицала. Этот взгляд выбивал почву из–под ног, разрушал последние остатки её защиты. Веселова чувствовала, как силы покидают её, как ярость сменяется опустошающей тоской.       Внезапно Нина отпустила Инну. Она упала на колени, закрыла лицо руками и завыла от бессилия. Инна, с трудом поднявшись, пошатываясь, подошла к двери. Остановилась, обернулась и, подняв с пола сумку с деньгами, тихо сказала:       — Я всегда буду здесь, Ниночка. Если тебе понадобится… Просто позвони. — И вышла, оставив за собой лишь тишину и тяжёлый запах крови.       Тишина давила на Нину, словно погребальная плита. Она посмотрела на свои руки. Они были в крови. Кровь Инны, что въелась в подкорку. Она всегда считала себя жертвой, но в этот момент, глядя на багровые отпечатки на ладонях, осознала правду: она и есть монстр. Была им всегда, и никакие попытки притвориться лучше не изменят её сути. Желание исправиться, стать достойной любви Илоны, было лишь глупой иллюзией.       С каким–то отстранённым любопытством она наблюдала, как кровь стекает по пальцам, капает на пол. В голове царила ледяная пустота. Ни раскаяния, ни страха. Лишь холодное, безучастное осознание: точка невозврата пройдена. Она больше не хотела притворяться, прятаться за маской приличия. Если мир видел в ней монстра, то она примет эту роль.       С хладнокровной решимостью, которой она сама от себя не ожидала, Нина поднялась и пошла в спальню. Взгляд упал на телефон. В голове созрел чудовищный план. Виктория. Эта чопорная, лицемерная тварь, с её показной дерзостью и сучьей улыбкой. Нина усмехнулась. Пришло время сорвать и с неё маску.       Не раздумывая ни секунды, она нашла в телефоне нужный контакт. Виктория. Сердце на мгновение замерло, но лишь для того, чтобы вновь забиться с удвоенной силой, подстёгиваемое жаждой мести. Не мести даже, а скорее, какого–то извращённого удовлетворения. Нина пролистала галерею, отыскивая нужный файл. Вот оно. Видео. Снятое в её подземелье, в её логове порока. На экране мелькали кадры, от которых у нормального человека волосы встали бы дыбом. Она и Алина. Связанная. Подчинённая. Униженная. И Нина, в своей истинной сущности – безжалостной доминатрикс, наслаждающейся её страхом и беспомощностью.       Палец дрогнул над кнопкой «Отправить». Никаких колебаний. Никаких сомнений. Никакого раскаяния. Она нажала на кнопку. Видео ушло, словно выпущенная стрела, несущая смерть и разрушение. Нина откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и улыбнулась. Холодной, злой улыбкой монстра, вернувшегося в свою стихию. Теперь пусть горит всё. Пусть мир захлебнется в грязи и пороке. Она больше не собирается притворяться. Она – монстр. И она гордится этим.              

***

      Илона.       Ночь длилась словно вечность, каждая минута отдавалась эхом вчерашнего ужаса. Абрамова ворочалась в постели, натягивая одеяло до подбородка, будто оно могло защитить от воспоминаний. Интересно, подумала она с горькой иронией, сколько воды вообще может поместиться в человеческом организме? За эту ночь она точно выплакала литра два, не меньше. Теперь она поняла, откуда берутся реки и озёра – из женских слёз, конечно.       Утро наступило безжалостно, прорвавшись сквозь щели закрытых жалюзи, словно насмехаясь над её бессонницей. Она и не заметила, как рассвело. Веки были тяжёлыми, глаза горели, а в голове гудело, словно в улье. Закрывать глаза было невыносимо, тут же перед взором вставал маниакальный взгляд Нины, прожигающий насквозь, и Илоне казалось, что она до сих пор физически ощущает его на своей коже.       Никогда бы не подумала, шептала она, глядя в потолок, что такое возможно. Что Нина… Она всегда казалась такой сильной, с собственными моральными убеждениями и была для Илоны не то что примером, а эталоном спокойствия и уверенности. А вчера? Вчера она действительно боялась. Боялась не только физической боли, но и того, что увидела в её глазах – бездну какой–то чужой, пугающей тьмы.       Поднявшись с постели, Илона подошла к зеркалу. В отражении смотрела на неё измученная, бледная женщина с красными от слёз глазами. Она едва узнавала себя.       — Ну и вид, — пробормотала она, пытаясь выдавить из себя хоть подобие улыбки. Но улыбка не получилась. Получилась лишь жалкая гримаса, отражающая всю глубину её душевной боли.       Илона знала, что ей сейчас нельзя оставаться одной. Опыт прошлых лет научил её горькому уроку: стоит дать волю отчаянию, и оно, словно зыбучие пески, затянет в бездну, выбраться из которой будет почти невозможно. Она слишком хорошо знала эту тьму, чувствовала, как она крадётся, липнет к сознанию, шепчет о бессмысленности всего. Поэтому, несмотря на ломоту в теле и адскую головную боль, она заставила себя подняться и начать собираться. Ей нужно было во что бы то ни стало занять разум, отвлечься от вчерашнего кошмара. Клиника Маркуши была единственным местом, где она могла найти хоть какое–то подобие спасения.       Спустя час она уже стояла перед обшарпанной дверью, ведущей в ординаторскую. Едва переступив порог, Илона сморщилась от резкого запаха перегара, въевшегося в стены. В полумраке на кушетке, свернувшись калачиком, мирно посапывал Петрович.       — Александр Петрович, — Илона решительно подошла к кушетке и потрясла его за плечо. — Вставайте и езжайте домой. Вам надо проспаться.       Петрович замахал руками в воздухе, словно отгоняя монстров сонного паралича, пытаясь ухватить ускользающую реальность. Рывком сел на кушетке, взъерошив и без того растрёпанные волосы.       — Я… не сплю! — выпалил он, хлопая глазами и безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд на Илоне. — Работаю! Думаю… над сложным случаем.       Абрамова хмыкнула, скрестив руки на груди.       — Сложный случай, говорите? По–моему, сложный случай у вас с печенью, Александр Петрович. Скоро спирта на всех больных не хватит, если вы продолжите так усердно «думать».       Он виновато усмехнулся, почесав затылок.       — Ну, всякое бывает, Илон Николаевна. Знаешь ведь, работа у нас нервная. Да и… это, коньячок мне один из пациентов подарил. Не пропадать же добру.       — Добро это вы больным отдайте, — строго ответила Илона, но в голосе уже звучали смешинки. — А сейчас вставайте, умывайтесь и езжайте домой. От вас за версту разит. Пациенты шарахаться будут.       Петрович вдруг прыснул от смеха, вытирая слезящиеся глаза.       — Илон Николаевна, ну ты даешь! Ты, наверное, путаешь нас со своей клиникой пластической хирургии, где всякие буржуи ошиваются. У них там, наверное, и правда шарахаются от запаха перегара. А у нас тут публика попроще, понимающая.       Абрамова хмыкнула, складывая руки на груди.       — Понимающая – это не то слово, Александр Петрович. Скорее, привыкшая.       В её голове промелькнула вереница образов: зашитые раны от ножа, синяки, скрывающие следы побоев, выбитые зубы, сломанные рёбра. Подпольная клиника Маркуши, приют для криминальных элементов, где огнестрельные ранения – обыденность, а избитые проститутки – постоянные клиентки. В этом месте, в отличие от её стерильной клиники, жизнь и смерть ходили рука об руку, а понятия о морали были весьма относительными.       Петрович вдруг помрачнел и вздохнул.       — Домой мне нельзя. Ефимыч мне на Мерседес в долг дал. Теперь вот отрабатываю, день и ночь.       Абрамова удивлённо приподняла бровь.       — Мерседес? Александр Петрович, да вы даёте! И зачем вам в вашем–то возрасте такая машина?       Петрович смущённо потёр переносицу и хитро подмигнул.       — Ну, понимаешь, Илон Николаевна, жизнь–то одна! Надо брать от неё всё. А что дамам нужно? Да нынче без колёс ты никто. Особенно, если дамы помоложе, как я люблю. Надоели эти старые кошёлки–огородницы, которым мужик на машине нужен, чтобы картошку из огорода возить. Хочется чего–то… более изящного.       Абрамова невольно улыбнулась, поджав губы. В глубине души она испытывала к Петровичу смесь раздражения и нежной симпатии. Этот старый пройдоха всегда умел её развеселить.       — И что же, по–вашему, нужно молодым дамам, Александр Петрович? Картошку они, надо полагать, сами в супермаркете покупают.       Он театрально вздохнул, закинув руки за голову.       — Молодым? Молодым нужно… внимание, восхищение, комплименты! Ну и, конечно, чтобы было куда привезти восхищённую даму на закате. Желательно, с видом на море или хотя бы на парк. А в моей квартире, кроме тараканов и вида на помойку, ничего интересного нет. Так что, сама понимаешь, Мерседес – это инвестиция в личное счастье!       Илона покачала головой, улыбаясь.       — Ладно, чёрт бы с вами, Александр Петрович. Только душ примите. Пациентам и правда не обязательно знать, что их доктор вчера праздновал удачную сделку.       Петрович вдруг перестал улыбаться и посмотрел на Илону с искренним беспокойством.       — А с тобой–то что приключилось, Илон Николаевна? Ты вся какая–то… не своя.       Абрамова вздрогнула от неожиданности.       — Что со мной? Всё в порядке. Просто… не выспалась.       Петрович прищурил глаза, рассматривая её лицо.       — Не выспалась она! Да у тебя глаза, как у китайца. Рыдала, что ли, всю ночь? Случилось чего? Ты мне можешь рассказать. Я же не только коньяк глушить умею, но и слушать иногда.       Илона постаралась изобразить безразличие, но голос дрогнул.       — Да всё нормально, Александр Петрович. Просто… вчера был тяжёлый день. Нервы сдали.       Она не стала вдаваться в подробности, не хотела рассказывать о Нине и о том, что произошло в её доме. Это было слишком личным, слишком болезненным. К тому же, она не была уверена, что Петрович сможет понять. В его мире, где царили синяки и переломы, сломанная психика казалась чем–то эфемерным и несерьёзным.       Петрович посмотрел на неё с сомнением, но решил не настаивать.       — Ну, как знаешь. Но если что – я всегда рядом. Ты это помни. А сейчас, пожалуй, действительно пойду в душ. А то от меня и правда за версту несёт.              

***

      День в клинике тянулся муторно, как старая жевательная резинка. Один за другим приходили пациенты со своими бедами, травмами, историями, полными боли и отчаяния. Илона механически оказывала помощь, зашивала раны, накладывала гипс, выслушивала жалобы, стараясь не думать о своей собственной, кровоточащей ране. Она видела, как люди цепляются за жизнь, как борются за каждый вздох, и это, как ни странно, немного отрезвляло. Её личная трагедия, на фоне чужой боли, казалась менее значительной, менее всепоглощающей.       Наконец выдалась свободная минута. Абрамова, запершись в ординаторской, налила себе огромную кружку кофе, крепкого, обжигающего, такого, чтобы пробило даже самую толстую броню. Закурила, затягиваясь жадно, словно в последний раз. Да, не только Петровичу правила нарушать. Дым заполнил комнату, смешиваясь с запахом лекарств и перегаром, создавая причудливую атмосферу. Илона достала свой телефон, машинально пролистывая список пропущенных звонков. Большинство — от Нины… Остальные — от неизвестного абонента. Голова раскалывалась на части от вопросов без ответов.       Вдруг, как по заказу, вибрация пронзила тишину, и на экране высветилось сообщение от неё же. Перечитав его несколько раз, Илона почувствовала, как её руки начинают дрожать. «Лончик… Прости меня… Я не знаю, что на меня нашло… Я люблю тебя…». Нина впервые призналась в любви. Абрамовой захотелось снова впасть в истерику, закричать, разбить всё вокруг. Почему Нина это делала?       Хотя Абрамова скорее всего знала ответ. Чтобы очистить свою совесть, чтобы облегчить свою вину. Но на этот раз это было бесполезно, слишком поздно. Эти слова, вырвавшиеся из глубины души Нины, не могли склеить разбитую вазу, не могли стереть тот ужас, который Илона испытала вчера. Любовь, признанная после предательства, звучала как насмешка, как жалкая попытка оправдаться.       Илона затушила сигарету, не до конца докурив её. Кофе остыл. Она закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Что ей делать? Простить? Забыть? Сделать вид, что ничего не произошло? Но как можно простить то, что оставило такой глубокий шрам на сердце? Как можно забыть тот взгляд? Ответ не приходил. В голове была лишь пустота и отголосок напечатанных слов: «Я люблю тебя…»       Размышления прервал пронзительный звонок телефона. Она вздрогнула, и с опаской взглянула на экран. Нет, это была не Нина. Это был тот самый неизвестный номер, пропущенные от которого висели в очереди со звонками Веселовой. С тяжёлым вздохом она приняла вызов.       — Да? — осторожно произнесла Абрамова.       — Привет, докторша, выйдешь на перекур? Я тут возле клиники, — прозвучал в трубке наглый и бойкий голос. Илона сразу узнала Ладу.       — Извини, сейчас совсем нет времени. Я очень занята, — попыталась отговориться Илона.       — Да ладно, всего на пару минут. Не будь такой букой.       Илона, поколебавшись, нехотя согласилась и вышла из подпольной клиники. На улице уже стемнело, и Ладу она узнала только по звуку и фарам её мощного байка, припаркованного прямо у тротуара.       — Привет, — неуверенно поздоровалась Илона, подойдя ближе. Лада сидела на байке, небрежно закинув ногу, и оценивающе смотрела на неё.       — Ну что, докторша, решила морозиться от меня? — усмехнулась Лада, выдыхая клубы дыма.       Абрамова вопросительно посмотрела на неё.       — Избегаешь, говорю, меня, трубу не берёшь. Что я натворила? Или мои обучения стрельбе не зашли? — Лада хитро прищурилась, наблюдая за реакцией Илоны.       — Во–первых, я не знала, что это твой номер, во–вторых, у меня сейчас сложный период, и в–третьих, я не совсем понимаю, чего ты от меня хочешь.       — Ну разве не понятно, докторша? Хочу… пострелять, — Акула облизнула губы, не сводя взгляда с Илоны. — День сегодня выдался ещё тот, думала, пар с тобой выпущу, отвлеку так сказать больной разум. Или ты сегодня не хочешь?       — Если бы я хотела пострелять, Лада, я бы сама явилась в твой ангар, как и договаривались, — отрезала Илона. — А сейчас, извини, настроение не то.       Акула вскинула бровь.       — Эй, докторша, полегче. Чего такая взвинченная–то сегодня? Чё случилось?       Абрамова выдохнула, чувствуя, как накатывает раздражение.       — Да заебали вы все! Всем вам когда удобно, тогда и подавай игр и зрелищ, а я устала от всего этого! Устала быть сильной, устала притворяться, что всё в порядке. Я наконец–то за свои сорок лет хочу ощутить что–то настоящее, а не вот это вот всё дерьмо, которое вы мне так настойчиво суёте под видом развлекаловки.       Лада призадумалась, задумчиво почесав подбородок.       — Встречаться чтоль хочешь? Конфетки–цветочки? Ну не знаю, чика, я не по этой части.       Абрамова провела рукой по лицу, чувствуя себя совершенно разбитой.       — Да я уже нихрена не хочу, Лада. Отъебитесь вы все от меня, пожалуйста.       В этих словах прозвучала такая боль и отчаяние, что Лада невольно отшатнулась. Она вдруг увидела не уверенного в себе врача, а измученную женщину, готовую сорваться в пропасть.       — Ладно, Илон, поняла, что не вовремя подъехала. Успокоишься, набери мне, номер теперь знаешь.       — Пошла ты… — выплюнула Илона, но её голос утонул в рёве мотора, когда Лада сорвалась с места, оставив за собой лишь запах бензина и горелой резины.       Абрамова смотрела вслед удаляющемуся байку, чувствуя, как её одолевает всепоглощающая пустота. Ей никто не нужен. Столько раз жизнь намекала ей, что отношения – это не её. И ведь всё равно, раз за разом на те же говёные грабли встает и получает по роже. Она снова одна, разбитая и разочарованная.              

***

      Татьяна.       Не дожидаясь утра, Татьяна, словно сомнамбула, пробралась в больницу. Она знала лазейки, медсестру, готовую за небольшую плату прикрыть глаза на нарушение правил. Дверь палаты реанимации скрипнула, пропуская её в полумрак. Внутри, на высокой кровати, под капельницей, лежала Василиса. Бледная, словно восковая кукла, с перебинтованными руками. Вид дочери пронзил Таню острой, нестерпимой болью. Сердце сжалось в комок, перекрывая дыхание. Она едва сдержала рыдание, чтобы не разбудить её.       Тихо ступая, Логинова приблизилась к кровати. Она долго смотрела на Василису, пытаясь запомнить каждую черту её лица, каждую ресничку. Она чувствовала себя виноватой, ничтожной, словно сломала самое дорогое, что у неё было. Дрожащей рукой Таня коснулась волос дочери, нежно погладила их.       От прикосновения Василиса вздрогнула и медленно открыла глаза. Взгляд её был мутным, потерянным. Она долго смотрела на Таню, словно не узнавая её. Затем в глазах промелькнуло узнавание, и по щеке скатилась слеза.       — Прости… — прошептала Татьяна, едва слышно, опускаясь на колени рядом с кроватью.       Василиса молчала, глядя на Таню с нечитаемым выражением.       — За что? Ты же не знала, — наконец спросила она хриплым от слабости голосом.       — За всё… За то, что не уберегла тебя, за то, что сделала тебе больно… — Таня захлёбывалась слезами, не в силах поднять глаза на дочь.       — Ты ни в чём не виновата, — прошептала Василиса, протягивая слабую руку и касаясь щеки Тани. — Это я… Я сама во всём виновата. Поверила Антону, как последняя дура.       Долгая пауза повисла в палате. Наконец, Василиса снова заговорила:       — Ты его любишь?       Татьяна вздрогнула от вопроса. Слова застряли в горле, словно ком. Она не знала, что ответить. Как объяснить дочери, что она по пьяни решила надкусить запретный плод, при этом к чертям позабыв о здравом смысле и методах контрацепции. Правильно говорил когда–то Толя: пьяная баба пизде – не хозяйка.       — Антона? Боже упаси, нет конечно, — выпалила она, поднимая заплаканное лицо. — Единственный человек, которого я люблю и буду любить, это ты. А мужчины… это как… как сезонный товар. Приходят и уходят. Главное, чтобы ты была рядом.       — А ты его любишь? — тихо спросила Логинова, вглядываясь в лицо дочери. Ей было важно знать, понять, насколько всё плохо.       Василиса задумалась, прикрыв глаза.       — Честно, не знаю, — наконец прошептала она, пожав плечами. — Вчера казалось, что да. Но ты же меня знаешь, я очень влюбчивая и доверчивая идиотка. Сначала Валера, теперь Антон…       Таня взяла руку дочери в свою.       — Не ругай себя за это, — сказала она, нежно поглаживая её ладонь. — В твоей жизни, может быть, ещё будет не один и не два таких, как Антон и Валера. Жизнь, знаешь ли, чаще поворачивается жопой, нежели лицом. Но это не значит, что нужно перестать верить в лучшее.       Василиса вздохнула, глядя на Танин живот.       — Тогда что будешь делать с ребёнком? — прошептала она, и в её глазах мелькнула тревога.       — Я не знаю, солнышко, — тихо ответила Таня, избегая взгляда дочери. Она крепче сжала её руку. — Всё произошло так внезапно… да и развод с твоим отцом… Это всё как–то… неблагоприятно скажется на решении. Сейчас я просто не могу принять его.       Василиса нахмурилась.       — А причём тут отец? После развода вы будете с ним чужими людьми. Это меня с ним судьба повязала, а не тебя. И вообще, ребёнок–то мой брат или сестра будет, а не его! Так что его мнение тут вообще десятое дело. Поэтому можешь строить свою жизнь как хочешь, а я… я сама как–нибудь разберусь со своей. Подумай о себе, мама.       Она попыталась улыбнуться, но тут же поморщилась от боли.       — Мам, дай попить, пожалуйста.       Логинова тут же подскочила. Она налила в пластиковый стакан воды из бутылки, стоявшей на тумбочке, и помогла Василисе приподняться. Осторожно поддерживая дочь, она поднесла стакан к её губам. Василиса сделала несколько глотков и с облегчением откинулась на подушку.       — Спасибо, — прошептала она. — Так лучше.       Таня убрала прядь волос со лба дочери.       — Что ты такое говоришь? Как я могу не думать о тебе? Ты – самое главное в моей жизни. И я всегда буду рядом, чтобы поддержать тебя, что бы ни случилось. Даже если ты будешь совершать самые глупые ошибки. И с ребёнком я разберусь, не волнуйся. Всё будет хорошо, вот увидишь. — Она сжала руку дочери в своей. — Нам нужно просто немного времени.       Василиса устало прикрыла глаза.       — Я устала, мам. Можно, ты просто посидишь со мной немного? Просто так…       Таня кивнула, придвигая стул ближе к кровати. Она взяла Васину руку в свою и молча смотрела на её бледное лицо. Ей хотелось оградить её от всего зла, от всех бед, которые подстерегали её малышку впереди. Ей хотелось, чтобы она снова стала той жизнерадостной, счастливой девочкой, какой она была когда–то. Но она знала, что это невозможно. Жизнь уже оставила на Василисе свой отпечаток, и ей предстояло пройти через многое, чтобы стать сильной и мудрой. И она, Таня, будет рядом, чтобы помочь ей в этом.              

***

      Выскользнув из больницы, Таня глубоко вздохнула свежий вечерний воздух. Обречённо зашарив в недрах своей бездонной сумки, она принялась выуживать оттуда смятые чеки, старые билеты в кино и прочий хлам, пока пальцы, наконец, не нащупали плотный прямоугольник картона. Визитка. Фёдор всучил её, будто спасательный круг, и теперь она смотрела на неё, словно на змею. Сестра–гинеколог… «Надежда Петровна Соколова» – гласила надпись. Логинова перевернула визитку, рассматривая адрес и номер телефона. Недолго думая, набрала номер.       В трубке послышались гудки, и Таня затаила дыхание.       — Алло, Надежда Петровна слушает, — раздался вкрадчивый женский голос.       Таня откашлялась, собираясь с духом.       — Здравствуйте, Надежда Петровна. Меня зовут Татьяна, мне ваш телефон дал Фёдор, — произнесла она, стараясь говорить как можно увереннее.       На другом конце провода воцарилась короткая пауза.       — А, Татьяна, добрый вечер! Федя говорил, что может позвонить его знакомая. Что у вас случилось? — голос Соколовой звучал мягко и участливо.       Логинова, запинаясь и путаясь, вкратце обрисовала ситуацию. Она не вдалась в подробности, лишь упомянула о внезапной беременности и о том, что ей срочно нужна консультация специалиста. Надежда Петровна выслушала её внимательно, не перебивая.       — Понимаю вас, Татьяна. У меня сейчас как раз освободилось окошко, после пациентки. Если у вас есть возможность подъехать, я вас приму прямо сейчас, — предложила она.       Таня почувствовала, как камень упал с души.       — Да, конечно, я могу приехать. Спасибо вам огромное! — воскликнула она, стараясь сдержать облегчение.       Соколова на всякий случай продиктовала адрес клиники и уточнила, как лучше добраться. Таня положила трубку. Она посмотрела на часы – времени оставалось в обрез. Быстро поймав такси, она назвала адрес и откинулась на спинку сиденья. В голове вертелись мысли о предстоящем разговоре с гинекологом. Логинова не знала, чего ожидать, но надеялась, что Надежда Петровна сможет ей помочь разобраться в этой непростой ситуации.       Всю дорогу Татьяна нервно теребила визитку в руках. Сердце колотилось, словно отбивая барабанную дробь. Она чувствовала себя потерянной и испуганной, как маленькая девочка, заблудившаяся в большом городе. Беременность казалась ей непосильным бременем, тяжким крестом, который она не знала, как нести. Развод, Василиса, теперь ещё и это… Слишком много всего свалилось на неё разом.       Клиника оказалась небольшим, но уютным медицинским центром. В холле играла тихая музыка, приглушённый свет создавал атмосферу спокойствия и умиротворения. Татьяна подошла к стойке регистратуры, где её встретила приветливая девушка. Назвав фамилию, Логинова присела на диван в ожидании приёма. Минуты тянулись мучительно долго. Она нервно поглядывала на дверь кабинета, за которой, как ей казалось, решалась её дальнейшая судьба.       Наконец, дверь открылась, и из кабинета вышла женщина. Девушка за стойкой кивнула Татьяне:       — Проходите, вас ждут.       Логинова глубоко вздохнула и вошла. В кабинете её встретила Надежда Петровна. Невысокая, с добрым лицом и тёплыми глазами, она сразу же расположила к себе.       — Присаживайтесь, Татьяна, — предложила Соколова, указав на кресло возле стола.       Разговор с гинекологом оказался на удивление лёгким и откровенным. Надежда Петровна внимательно выслушала историю Тани, задавала вопросы, не осуждала и не давала советов. Она просто предложила различные варианты решения проблемы, подробно рассказала о каждом из них, подчеркнув все плюсы и минусы. Впервые за последние дни Татьяна почувствовала, что её услышали и поняли. Ей дали возможность выбора, не оказывая давления и не навязывая свою точку зрения.       Выслушав все варианты и задав множество вопросов, Таня почувствовала некоторую ясность. Надежда Петровна, заметив её замешательство, мягко предложила:       — Татьяна, я понимаю, вам сейчас сложно принять решение. Давайте посмотрим, что происходит внутри. Это может помочь вам лучше понять ситуацию. Пройдёмте в смотровую.       Надежда Петровна провела Таню в небольшую комнату, где стояло гинекологическое кресло.       — Присаживайтесь, пожалуйста, сюда. За ширмой есть пелёнка, можете воспользоваться ей. Я пока подготовлю аппарат УЗИ, — сказала гинеколог.       Логинова кивнула и прошла за ширму. Сбросив с себя брюки и нижнее бельё, она прошла к гинекологическому креслу, чувствуя себя вполне обыденно. Возможно, за все сорок три года своей жизни она уже привыкла к гинекологическим осмотрам, и это у неё не вызывало ровным счётом никакого дискомфорта.       Надежда Петровна, закончив с подготовкой аппаратуры, подошла к Тане.       — Всё готово, Татьяна. Присаживайтесь поудобнее. Сейчас я введу датчик трансвагинально, это позволит получить более чёткое изображение. — Она говорила спокойно и уверенно, стараясь успокоить Таню.       Начав процедуру, Надежда Петровна внимательно всматривалась в экран монитора.       — Да, вот оно, плодное яйцо. Срок совсем маленький, примерно четыре недели, — сообщила она. — Всё в пределах нормы, никаких патологий пока не видно. Хотите посмотреть?       Логинова утвердительно кивнула. Надежда Петровна повернула монитор к ней. На экране виднелось маленькое тёмненькое пятнышко.       — Это ваш будущий ребёнок, — сказала гинеколог с улыбкой.       Таня смотрела на экран, и в груди у неё разливалось странное, смешанное чувство. Страх, растерянность, но и какое–то смутное предчувствие чего–то нового и неизведанного.              

***

      Сергей.       Солнце только едва проклюнулось сквозь серый горизонт, а Канев уже метался по квартире как неприкаянный. Он ждал Антона. Ждал, чтобы выплеснуть на него весь клубок злости, страха и непонимания, который разрывал его изнутри. Когда звонок в дверь прозвучал, он сорвался с места и распахнул её, не дожидаясь, пока Фёдор успеет что–либо сказать.       — Ты хоть понимаешь, что ты натворил?! — загремел Сергей, хватая Антона за плечи и втаскивая его в квартиру. — Это же уму непостижимо! Таня, Вася, зачем? Скажи мне, для чего ты с ними, с обеими? Ты же говорил, что Вася тебя не интересует! Дифирамбы мне пел о своей тайной возлюбленной! Так это была Таня, да?!       Антон, ошеломлённый нетипичным напором отца, пытался вырваться.       — Пап, дай мне хоть слово сказать! Я ничего не понимаю! Что случилось?       — Что случилось?! Вася в реанимации! Вены вскрыла! Из–за тебя! Из–за твоих грязных интриг! — Сергей тряс сына, не в силах сдержать ярость.       Фёдор, молча наблюдавший за сценой, наконец, вмешался, оттаскивая Сергея от Антона.       — Серёж, успокойся! Дай парню объясниться! Ты же сам не лучше Логинова сейчас!       Канев отшатнулся, тяжело дыша. Антон, пользуясь моментом, попытался хоть как–то восстановить картину происходящего.       Антон, дрожа всем телом, уставился на отца. «Вася… в реанимации…» — эхом отдавалось в голове.       Он попытался собрать рассыпавшиеся мысли.       — Я не знал… я правда не знал, что всё так обернётся. Мы с Васей действительно сдружились. Она интересная, умная… но всё усложнилось, когда она меня поцеловала. Это было неожиданно, и… ну, и я не сдержался. Да и какой нормальный мужчина выдержит, если ему предлагают? — Он опустил глаза, понимая всю низость своих слов. — Я люблю Таню. Но тогда… тогда она на меня даже не смотрела. Я думал, что у меня нет шансов.       Сергей фыркнул, полный сарказма.       — Ну конечно, какой мужчина сдержится! Разве что адекватный и отвечающий за свои поступки! Ты же у нас не такой, да? Тебе, видите ли, предложили, а ты как щенок на кость – сразу кинулся. А то, что ты ломаешь жизни вокруг, тебя не волнует? — Он сжал кулаки, пытаясь унять гнев. — Ты хоть подумал о Тане? Ты хоть на секунду представил, что с ней сейчас творится?       Антон замер. Он действительно не думал о последствиях. Он был ослеплен своими эгоистичными желаниями, своей жаждой внимания.       — Пап… я… я знаю, что поступил ужасно. Я обязательно всё исправлю. Я поеду к Васе, как только можно будет. Я…       — Ты никуда не поедешь! — перебил его Сергей. — Сейчас тебе нужно думать о Тане. Ей сейчас нельзя волноваться. Она… она беременна. А ты ей только проблем добавил. Подумай головой, Антон! Хватит уже думать только о себе!       Антон почувствовал, как мир вокруг него рушится. Таня беременна… Вася в больнице, и всё это произошло из–за него. Он понимал, что должен как можно скорее исправить ситуацию, но как это сделать, он пока не знал. Чувство вины и страха сдавливали его горло, не давая дышать.       Он, как оглушённый, медленно попятился к своей комнате. Шатаясь, словно пьяный, он вошёл, закрыл дверь и прислонился к ней спиной, чувствуя, как колени подгибаются. Голова гудела от обрушившейся на него информации.       — Таня никогда не простит меня, — эта мысль добавляла тяжести на и без того неподъёмный груз вины.       Когда дверь за Антоном закрылась, Фёдор вздохнул и повернулся к Сергею.       — Серёж, ну ты и наговорил… Зачем так сразу, с места в карьер? Парень и так, небось, в шоке.       Канев устало опустился в кресло, проведя рукой по лицу.       — Я знаю, Федь. Знаю, что перегнул палку. Но я не мог иначе. Он… он должен понять, что натворил. Иначе он никогда не повзрослеет.       Анисимов присел на подлокотник кресла.       — Легко сказать «поймёт». Ему сейчас нужно время, чтобы всё это переварить. Вспомни себя в его года…       Сергей горько усмехнулся.       — В том–то и дело, что помню. Слишком хорошо помню. И именно это меня и пугает. Было бы проще, если бы он не был так похож на меня. Я ведь тоже, не раздумывая, ломал жизни другим. Эгоист, думающий только о себе. И ни к чему хорошему это не привело. Только к боли и сожалениям. Я боюсь, Федь, я ужасно боюсь, что он совершит те же ошибки.       — Он не ты, Серёж, — мягко возразил Фёдор. — Он – Антон. И он может выбрать другой путь. Главное – дать ему шанс. Поддержать его, а не давить виной. Сейчас ему нужна не твоя ярость, а твоя мудрость. Помоги ему стать мужчиной, а не копией твоих прошлых ошибок. Покажи, как нести ответственность за свои поступки, как исправлять то, что натворил.       Сергей молчал, глядя в одну точку. В его глазах плескалась усталость и тревога.       — Надеюсь, ты прав, — прошептал он наконец. — Надеюсь, он сможет стать лучше меня.       Фёдор похлопал возлюбленного по плечу.       — Всё будет хорошо, Серёж. Просто дай ему время и свою поддержку. Сейчас главное — Таня. Ей нужно спокойствие.       Сергей кивнул, поднимаясь с кресла.       — Да, ты прав. Нужно позвонить Илоне и попросить её последить за Таней.       Он вышел из комнаты, оставляя Фёдора одного в гостиной. Анисимов вздохнул, глядя на закрытую дверь комнаты Антона. В душе теплилась надежда, что парень сможет вынести этот урок и стать лучше. Но сомнения оставались. Юность, гормоны, эгоизм — опасная смесь, способная натворить немало бед.       В комнате Антона царила тишина. Он сидел на кровати, невидящим взглядом уставившись в стену. Мир вокруг словно перевернулся, и он не понимал, как жить дальше. Таня ждёт ребёнка… Эта новость всё ещё оглушала сильнее всего. Он всегда представлял их будущее вместе, но не так. Не через ложь, предательство и чужую боль. Он коснулся живота, словно пытаясь почувствовать жизнь внутри Логиновой. Ответственность, такая огромная и новая, давила на плечи, не давая вздохнуть.       Антон поднялся с кровати, подошёл к окну и посмотрел на рассвет. Солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая небо в нежные цвета уходящей осени. Красота утра казалась издевательством на фоне хаоса, царившего в его душе. Он понимал, что должен что–то делать. Нельзя просто сидеть и ждать, пока всё рухнет. Он должен исправить то, что натворил. Ради Тани, ради ребёнка, ради себя самого. Но как? С чего начать? Мысли путались, страх сковывал движения. Однако в глубине души зародилось слабое, но настойчивое желание бороться. Он должен стать мужчиной. Настоящим мужчиной.              

***

      Собрав остатки самообладания, Антон к вечеру, вооружившись букетом белых роз, направился к квартире Абрамовой. Адрес он выудил из телефонной книжки отца. С каждым шагом сердце колотилось всё сильнее, ладони вспотели. Он прокручивал в голове эту встречу сотни раз, но ни один сценарий не казался удачным.       Дверь открыла Илона, уставшая после смены в клинике. Она окинула Антона оценивающим взглядом, с ног до головы, словно взвешивая его на весах совести. В её глазах читалось сочувствие, смешанное с укором.       — Да, Антоша, ну и натворил же ты дел, — тихо произнесла она, пропуская его в прихожую. В квартире царила атмосфера умиротворения, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене.       — Таня дома? — робко спросил Антон, сжимая в руке букет.       Илона покачала головой.       — Нет, её нет. И, честно говоря, на твоём месте я бы не стала её дожидаться. Думаю, она не скоро захочет тебя видеть, даже с условием того, что ты один из возможных отцов её ребенка.       В его сердце болезненно кольнуло.       — Так она собирается оставить его? — прошептал он, с трудом сдерживая подступающие слёзы.       Абрамова пожала плечами.       — Не знаю, Антош. Она мне лишь раз позвонила после всего, что произошло, и пока дома не появлялась. Понятия не имею, что у неё на уме.       В этот момент двери лифта открылись, и в коридоре появилась Таня. Она резко остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену, когда увидела Антона. Вся её фигура напряглась, в глазах вспыхнула ярость, смешанная с болью. По её выражению было видно, в каком она была бешенстве. Она сжала кулаки, готовая броситься в бой, словно раненая тигрица, защищающая своих детёнышей.       Логинова перевела взгляд на Илону, словно Антона и вовсе не существовало.       — А он что здесь делает? — процедила она сквозь зубы, стараясь не повышать голоса, но в каждом слове чувствовалась буря.       Абрамова пожала плечами, стараясь разрядить обстановку:       — Пришёл… наверное, исправить ошибки.       Таня сжала кулаки до побелевших костяшек.       — Передай ему, — продолжала она, всё ещё не глядя на Антона, — чтобы катился ко всем чертям. Пока я не разорвала его на мелкие кусочки. Поверь, я сейчас нахожусь в миллиметре от совершения преступления.       Илона сочувственно посмотрела на Антона.       — Тебе лучше уйти. Сейчас не самое подходящее время.       Антон, словно заворожённый, не мог отвести взгляд от Логиновой. Он жаждал поймать её взгляд, даже если этот взгляд будет полон ненависти, ведь тогда оставалась бы хоть какая–то надежда на прощение. Но она смотрела куда угодно, только не на него.       — Тань… — робко начал Антон, пытаясь достучаться до неё. — Наш ребёнок…       Таня резко повернулась к нему, в её глазах сверкнула ярость.       — Не наш, а мой! Это мой ребёнок! А имеешь ли ты какое–то родство с моим ребёнком – ещё вопрос, ответ на который мы узнаем не скоро, так что до этого времени настоятельно рекомендую держаться от меня подальше, пока стручок на месте!       Антон побледнел. Слова Тани были словно удар под дых. Он понимал, что заслужил это, но от этого не было легче. Он опустил глаза, не зная, что сказать. Букет белых роз выпал из его ослабевшей руки и глухо шлёпнулся на пол.       Развернувшись, Антон молча вышел из квартиры, оставив после себя лишь запах роз и горечь невысказанных слов.       Логинова же не могла отвести взгляда от белых роз, распластавшихся на полу. Букет казался кощунственной насмешкой над истерзанной душой. Белые – символ чистоты и невинности – сейчас вызывали лишь приступ тошноты. В памяти всплыл образ окровавленной Василисы, а до этого – её крик, полный боли и разочарования. Таня ненавидела Антона. Ненавидела за то, что он одним своим эгоистичным поступком отравил доверие дочери к самой Тане. Теперь Василиса, хоть и делала вид, что всё в порядке, наверняка восприняла поступок матери как предательство, которое будет преследовать её всю жизнь.       Собрав всю волю в кулак, Таня, не говоря ни слова, наклонилась и подняла букет. Стебли роз неприятно царапнули ладонь, но она не обратила на это внимания. Открыв дверь, она с яростью швырнула букет вслед удаляющемуся Антону.       — И гербарий свой нахрен забери! — крикнула она вслед, с ненавистью глядя на его удаляющуюся спину. — Чтобы я тебя больше не видела! Ни тебя, ни твои прогнившие цветы! Ты понимаешь, что ты натворил, гадёныш?! Ты сломал не только мою жизнь, но и жизнь моей дочери!       Дверь с грохотом захлопнулась. Илона, стоявшая в прихожей, испуганно вздрогнула. Логинова, тяжело дыша, опустилась на пол, прижав руки к животу. Слёзы брызнули из глаз, капая на пол. Ярость схлынула, оставив после себя лишь пустоту и отчаяние. Она чувствовала себя преданной, обманутой и невероятно одинокой.       — Ну–ну, тише, — Илона присела рядом, обняв её за плечи. — Не стоит так нервничать. Тебе сейчас нужен покой. Пойдём, я заварю тебе чай.