Du Kartus

— Доктор Лектер! Я так рада вас видеть. Полагаю, это означает, что Уилл не мертв? Ганнибал останавливается, разворачивается, и позволяет легкой улыбке украсить его черты. — Не мертв. Хотя, я предполагаю, что не имея возможности поднять собственную ложку, наш дорогой Уилл предпочел бы обратное. Беверли Катц усмехается и закатывает глаза. — Ага, это похоже на правду. Для Джека действительно важно, что вы можете провести этот допрос. Особенно учитывая, что, ну, вы знаете — Тобиас пытался убить вашего парня. — Да, это действительно омрачает наши с Тобиасом отношения. Ухмылка Беверли становится только шире. — Я не знала, что вы настолько остроумны. Если бы я знала, что скрывается за этой клеткой и пейсли, я бы пригласила вас присоединиться к нам за выпивкой после работы. — Прошу вас, нет необходимости спешить с этим. Ганнибал и Беверли обмениваются веселыми взглядами, прежде чем она ведет его дальше в недра Балтиморской государственной больницы для душевнобольных преступников, где в настоящее время находится Тобиас. Ганнибал уже взял на себя смелость заплатить одному из санитаров, чтобы его допрос Тобиаса не был записан для агента Кроуфорда — или для доктора Чилтона. Есть несколько важных вопросов, на которые Ганнибалу нужно получить ответы, и никто другой не должен быть посвящен в комментарии Тобиаса. Беверли останавливается в конце лестницы, ведущей с главного этажа на нижний уровень, где и содержатся заключенные. Ганнибал также останавливается, оглядывая коридор перед ними с выверенно нейтральным выражением лица. — Он прямо за углом, — сообщает Беверли, кивая в сторону длинного коридора. Она протягивает Ганнибалу планшет с прикрепленными к нему листами бумаги. На верхнем листе написано «Бланк допроса свидетелей (D)». — Удачи. Я вернусь через тридцать минут, если вы не появитесь раньше. — Спасибо, мисс Катц. — Вот видите, вы куда забавнее Уилла. Такой вежливый. Обычно в ответ на любые инструкции я просто получаю неодобрительный взгляд. — Уилл… сложная личность. Нельзя винить его за социальную тревожность, учитывая, что его постоянно бомбардируют чуждые эмоции, мысли и чувства — не его собственные, но все же насильно внедренные в его разум. — Верно-верно, а теперь вы просто заставляете меня почувствовать себя плохо. Тридцать минут, доктор. Ганнибал кивает, а затем проходит по коридору дальше. Несвежий воздух несет тот же затхлый запах, что и во время прошлого посещения Ганнибала. Абель Гидеон спит — или притворяется, что спит — когда Ганнибал проходит мимо его камеры. Тобиас находится в самом конце, в последней камере слева. Он сидит на койке с тонким матрасом с обмотанной вокруг его отсутствующего уха повязкой, и спокойным взглядом темных глаз. — Мистер Бадж, — начинает Ганнибал. Он стоит перед железными прутьями камеры, небрежно сжимая в руках выданный Беверли планшет и выпрямив спину. — Рад видеть, что вы выздоравливаете. Полные губы Тобиаса растягиваются в ехидной усмешке. — Вы? Я был бы удивлен подобным отношением, но, полагаю, что для мужчины, встречающегося с Чесапикским Потрошителем вероятность нормального поведения исключена. Ганнибал делает паузу. Вносит коррективы. Его лицо застыло: он не позволяет эмоциям проявиться, пока его глаза прослеживают линию самодовольной ухмылки Тобиаса. Он явно рад тем, что смог удивить Ганнибала. — Вы считаете, что Уилл Грэм — Чесапикский Потрошитель, — говорит Ганнибал, скорее утверждая, чем спрашивая. — Удивлены, доктор? — подначивает Тобиас. — Я не был. Мало кто смог услышать мою серенаду. Мало кто смог понять ноты, которые я играл. Я знал о талантах Уилла Грэма, но не о его тяге делиться этими талантами с миром. Кто бы мог подумать, что Потрошитель и ищейка ФБР — один и тот же человек? Ганнибал внезапно ощущает чрезвычайную благодарность за то, что у него хватило дальновидности выключить аудиозапись этого допроса. Забавно, как судьба склонна к иронии. В своей предыдущей жизни Ганнибал сделал все, что было в его силах, чтобы подставить Уилла как Чесапикского потрошителя. Сейчас же он не предоставил ни единого доказательства для убеждения остальных в виновности Уилла, но вот перед ним Тобиас с этой идеей, прочно засевшей в его голове — даже без каких-либо манипуляций. — Я не понимаю скачка вашей логики, — отвечает Ганнибал. — Это потому, что вы упускаете фрагмент пазла, — Тобиас встает и идет к металлической решетке своей камеры. Обеими руками он хватается за железные прутья и крепко сжимает их до выпирающих костяшек пальцев. Каждое из его последующих слов выговаривается медленно и тщательно, словно чтобы максимизировать их воздействие. — Я не убивал Франклина. И вновь Ганнибал ошеломленно замолкает. Его мысли мечутся по тысяче извилистых путей, пока он пытается придумать уместный ответ. Если Тобиас говорит правду — а Ганнибал может определить ложь, может учуять ее в дыхании человека, а запах Тобиаса — это не что иное, как искренность, покрытая соленой кровью, — то это значит, что Уилл убил кого-то. Свернул ему шею, а затем солгал об этом Джеку Кроуфорду — самому руководителю отдела бихевиористики. Но зачем Уиллу это делать? Ганнибал может придумать только две правдоподобные причины: во-первых, жизнь Уилла была под угрозой, и смерть Франклина была единственным способом спасти себя; или, во-вторых, эмпатия Уилла настолько полностью охватила образ мышления Тобиаса, что на мгновение Уилл фактически стал Тобиасом и поэтому убил Франклина. — Не то, чего вы ожидали, не так ли? — ликующе спрашивает Тобиас. Он излучает чувство победы, как будто шокировать Ганнибала — это своего рода подвиг, заслуживающий награды. Возможно, камеры получше — такой, в которой есть настоящий матрас, а не пружины, обернутые дешевой тканью. Ганнибал не выдает Тобиасу награду за свое удивление. Вместо этого он смиряется с внезапным открытием, как будто это не катастрофа по своей сути. — Уилл — агент правоохранительных органов. Уверен, даже вы можете понять, что закона без жертв не бывает. Утрата Франклина была трагедией, да, но она была необходима. Ее следствием стал ваш арест, не так ли? Тобиас запрокидывает голову и смеется — низко и хрипло. Звук его смеха вьется сквозь железные прутья, заполняет каменные стены, пока единственным, что Ганнибал может слышать не остается звон хохота Тобиаса в его ушах. — Кроме того, — продолжает Ганнибал так, будто Тобиас не издал ни звука, — мы здесь, чтобы поговорить о вас, а не о человеке, которому вы пели серенаду. Последующий допрос больше соответствует ожиданиям Ганнибала. Тобиас несговорчив — он отказывается отвечать на большую часть одобренных ФБР вопросов. Однако он подтверждает диагноз диссоциального расстройства личности, поставленный врачом в Филадельфии. Ганнибал записывает имя психиатра, благодарит Тобиаса за уделенное время и уходит, затянув свой костюм как можно надежнее, не упустив ни единого шва. Пока Ганнибал идет по коридору, к нему подкрадывается санитар, выключивший микрофоны в камере Тобиаса. Он кивает в сторону пустой комнаты, в которой стоят три большие клетки — словно тут был карнавал, после которого осталась часть оборудования. Ганнибал поджимает губы и следует за ним, не настроенный на еще один допрос, но осознавая, что альтернатива — не следовать за санитаром — была бы хуже. — Интересный разговор? — спрашивает Мэттью. Ганнибал смотрит на него с бесстрастным выражением лица. — Определенно, — отвечает он. — Меня всегда интересовал Чесапикский Потрошитель. Есть смысл в том, что это кто-то из своих. Умный ход — увести ФБР от своих же убийств. Ганнибал стискивает зубы и смотрит в тусклые карие глаза Мэттью. — Как я понимаю, вы подслушивали проведенный мной допрос. Это достаточно грубо. Мэттью невозмутимо пожимает плечами. — Я сделал вам одолжение, док. Думается, это меньшее, что вы могли сделать в ответ, — как будто Ганнибал не заплатил вопиющую сумму за то, чтобы аудиозапись загадочным образом вышла из строя на время допроса Тобиаса. Мэттью продолжает: — Но я рад, что сделал это. Поначалу я не поверил Тобиасу, когда он лепетал о Потрошителе. Но вы не сделали ничего, чтобы убедить его в обратном. Немного подозрительно, вам так не кажется? Мысли Ганнибала мечутся, кружатся. У него есть два варианта: отрицать все или попытаться использовать ошибочное убеждение Мэттью в том, что Уилл — Потрошитель, против него. Ганнибал каталогизирует молодого человека — отчаянье, пропитавшее его запах, потребность в одобрении, столь ясно выраженная в его изголодавшихся глазах. Ганнибал вздыхает и медленно расслабляется, когда план представляется ему как идеально приготовленный пир. — Вы правы, — говорит он. — Я не убеждал Тобиаса отказаться от этой идеи, потому что он говорил правду. Лицо Мэттью заметно проясняется. — Я так и знал. Я годами следил за Уиллом Грэмом. Ганнибал внутренне ощетинивается. Никто столь примитивный, как санитар перед ним, не должен следовать за Уиллом, пусть даже издалека. Великолепие Уилла — это то, чем наслаждается Ганнибал и только Ганнибал. С ехидной ухмылкой Ганнибал спрашивает: — Как вы смотрите на то, чтобы встретиться с Потрошителем? Мэттью мгновенно становится более настороженным. Из его плеч исчезает сгорбленность, и когда Мэттью выпрямляется во весь рост, белая ткань его униформы натягивается, демонстрируя подтянутое тело. — Что вы имеете в виду? — по крайней мере, у Мэттью хватает здравого смысла для подозрительности. Любой, у кого хотя есть хотя бы одна полусформированная мозговая клетка, должен опасаться встречи с Чесапикским Потрошителем. — Тобиас прав. У нас с Чесапикским Потрошителем… близкие отношения, — Ганнибал делает паузу. Он убеждается, что Мэттью смотрит ему прямо в глаза, и говорит: — Потрошитель не терпит грубости ни в какой форме. Если бы о Тобиасе позаботились — осмотрительно, конечно — Потрошитель был бы очень благодарен. Он захотел бы вознаградить вас за ваши усилия, — Ганнибал не уточняет, в чем именно будет заключаться эта награда. Вместо этого он позволяет молодому человеку самому заполнить пробелы, услышать не произнесенные вслух слова. Мэттью тихо присвистывает. Его глаза кажутся почти черными. — Я мог бы это сделать. Позаботиться о Тобиасе, то есть. Люди не подозревают тебя, когда ты выглядишь как я, — Мэттью дергает свой накрахмаленный воротник. — Как я найду вас после этого? Ганнибал тянется в карман пиджака и достает визитку. — Вот. На обороте указан мой номер. Позвоните мне, когда выполните задание. В противном случае не связывайтесь со мной. Мэттью берет карточку и медленно засовывает ее в карман униформы. — Вы уверены, что Потрошитель хотел бы, чтобы я это сделал? — Уверяю вас, Потрошитель будет доволен вашими усилиями. Я знаю, что он был бы рад получить вас на ужин. Мэттью сияет, показывая острые края своих резцов. — С нетерпением жду этого. — Как и я, — ответно улыбается Ганнибал. Мэттью наклоняет голову и жестом просит Ганнибала выйти из комнаты. Ганнибал предполагает, что в этом помещении нет камер или других записывающих устройств: если они все же есть, ему придется довериться Мэттью, у которого должно хватить здравого смысла удалить аудио и видео, чтобы их разговор остался конфиденциальным. Ганнибал оставляет Мэттью позади, поднимаясь по ступенькам на главный этаж Балтиморской государственной больницы для душевнобольных преступников. Он продолжает идти, пока не достигает фойе, довольный тем, что Беверли ждет его одна, без кого-либо еще. Ганнибал не в настроении иметь дело с Фредериком Чилтоном (впрочем, разве кто-либо когда-либо находится в подходящем расположении духа, чтобы проводить время с подобным человеком?). — Мисс Катц, — начинает Ганнибал. Он протягивает ей планшет с бланками, которые он заполнил во время допроса Тобиаса. — Я оставлю это в ваших надежных руках. Боюсь, на остаток дня у меня есть планы. — Конечно, — говорит Беверли, махнув рукой в сторону двери. — Скажите Уиллу, что мы все думаем о нем. — Обязательно. Уверен, ему будет приятна поддержка. Ганнибал кивает ей, а затем выходит из здания. Он мгновенно оказывается поглощен ярким солнечным светом и жаром, который волнами поднимается от тротуара. Он окружает его, окутывает, словно язык ярко горящего пламени, и к тому времени, как Ганнибал добирается до своей машины, он покрыт тонкой пленкой пота. Краем глаза Ганнибал замечает внезапную вспышку багряного цвета. Он оборачивается, но не видит ничего, кроме больницы и нескольких посетителей, бродящих по разжаренному солнцем асфальту. Ганнибал на мгновение прищуривается, прежде чем сесть на водительское сиденье своей машины и выехать на дорогу. Пока Ганнибал едет в свой офис, его мысли блуждают. Хотя его визит в Балтиморскую государственную больницу для душевнобольных преступников оказался не таким, как он ожидал, он все равно обнаруживает, что в его венах гудит чувство приятного возбуждения. Уилл убил Франклина. Уилл — которого уволили из полиции Нового Орлеана из-за его неспособности нажать на курок; мужчина, который предпочел бы быть зарезанным, чем лишить жизни другого человека; мужчина, который (в прошлой жизни) разлетелся на кусочки, потому что не смог справиться с мыслью о становлении убийцей — этот самый мужчина жестоко сломал шею безобидному невротику. Ганнибал поправляет шов брюк, чтобы его эрекция не так настойчиво давила на натянутую ткань. Боль от этого осознания сладка, она удовлетворяет, напоминая о том, насколько этот Уилл стал иным по сравнению с тем, каким его знал Ганнибал. Что изменилось? Что такого особенного произошло на этот раз, что позволяет Уиллу небрежно лишить кого-то жизни, а затем без особых усилий скрыть свои действия? Это потому, что мозг Уилла не пылает? Это из-за влияния Ганнибала? Из-за интимной природы их отношений? Когда Ганнибал подъезжает к своему дому, он сразу же замечает отвратительный синий Вольво Уилла, припаркованный на подъездной дорожке. Улыбаясь, Ганнибал открывает дверь гаража и заходит внутрь, вздыхая с облегчением, когда прохладный ветерок из кондиционера дует ему в лицо. — Дорогой, — зовет Ганнибал. — Ты здесь? — На кухне! Ганнибал идет на кухню, резко останавливаясь, когда он видит Уилла. Его мальчик одет в черный фартук Ганнибала, пояс туго затянут на его узких бедрах. Манжеты фланелевой рубашки закатаны, обнажая сильные, гибкие предплечья. Кудрявые волосы Уилла выглядят несколько жесткими — возможно, из-за геля — и карамельные пряди блестят, когда он переходит от одной стойки к другой, неся миску с измельченными зубчиками чеснока. Однако именно глаза Уилла заставляют Ганнибала замереть: без очков — очков, которые Уилл не носил ни разу с тех пор, как они начали встречаться — его пронзительные голубые глаза, кажется, режут еще острее. Ганнибал чувствует себя освежеванным — одного взгляда достаточно, чтобы разорвать швы его человеческого костюма и оставить его, искромсанным, на полу. — Какой приятный сюрприз, — задыхаясь, говорит Ганнибал. Он садится на барный стул и позволяет своему взгляду блуждать по различным ингредиентам: свежая форель, измельченный чеснок, два нарезанных лимона и бутылка альбариньо. Уилл ухмыляется и кладет свои травмированные руки на столешницу ладонями вверх. Они все еще заживают после встречи с гарротой Тобиаса: все, кроме кончиков пальцев, обернуто белыми бинтами. — Ты не злишься, что я оскверняю святая святых твоего дома? Ганнибал вскидывает бровь и наливает себе бокал белого вина. — Это то, что сейчас происходит? Осквернение? — Пока нет, — отвечает Уилл. Несмелое мурлыканье в голосе Уилла не должно быть настолько привлекательным, но Ганнибал все равно склоняется над столешницей, чтобы быть хотя бы на дюйм ближе к своему возлюбленному. Ганнибал заставляет себя откинуться обратно. Он покачивает вино, подносит бокал к носу, аккуратно вдыхает — с удовольствием отмечая цитрусовые нотки, которые будут хорошо сочетаться с лимонным соусом, который готовит Уилл — и делает глоток. — В таком случае, я с нетерпением жду осквернения. Запах Уилла взрывается пряным возбуждением. Он хмыкает и продолжает измельчать оставшийся чеснок — его движения неловкие и неуклюжие, когда он покрытыми швами ладонями работает ножом. — Как работа сегодня? — Незапланированно. Мисс Катц попросила меня допросить Тобиаса Баджа. Теперь Маэстро находится в недрах Балтиморской государственной больницы для душевнобольных преступников. Рука Уилла соскальзывает с ножа. Он со стуком падает на пол кухни, и Уилл ругается, прежде чем наклониться и поднять его. Ганнибал тут же встает и обходит столешницу, чтобы осмотреть руки Уилла. Хотя бинты и швы все еще покрывают его ладони, Уилл может без особой боли двигать пальцами, с чем и связана его настойчивость в самостоятельном приготовлении ужина и выполнении других домашних дел — хотя Ганнибал более чем счастлив помочь упрямому мальчику. Бинты защитили его ладони от дополнительных травм, и лезвие ножа безвредно скользнуло по слоям ткани. Ганнибал кладет нож в раковину и моет его, пока Уилл очищает свои дрожащие руки. — Болят? — спрашивает Ганнибал. Уилл пожимает плечами и вытирает кончики пальцев висящим у раковины полотенцем. — Не больше, чем ты предупреждал, — пауза. Затем Уилл добавляет: — Не думал, что Отдел бихевиористики наймет тебя для работы с Маэстро. Разве Франклин не был твоим пациентом? — Был. Так вышло, что их первым кандидатом для проведения допроса был ты. Однако, поскольку ты являешься участником инцидента, о котором я вел допрос Тобиаса, вовлечь тебя в это было бы конфликтом интересов. Ганнибал не упоминает изобличительное откровение Тобиаса. Он не называет имени Франклина и не рассказывает о какой-либо конкретной части допроса. Если Уилл хочет сохранить в тайне истинную причину смерти Франклина, Ганнибал ему это позволит. Пока. — Полагаю, суду понадобится составленный профиль, независимо от количества улик против кого-либо. Я имею в виду, у Тобиаса в подвале висели настоящие человеческие кишки. С такими доказательствами трудно поспорить. Чем может помочь профиль? — в глазах Уилла странный блеск. Почти маниакальный. Ганнибал обнимает Уилла за талию и нежно целует мягкую кожу лба. — Суды и правда любят эти профили. Но, если только ты не поймаешь кого-то на месте преступления, улики — это лишь улики. Однако, судя по всему, гордость Тобиаса слишком раздута, чтобы позволить ему молчать. Он признался во множестве убийств — не только в тех двух, в которых подозревали Маэстро. — Гордыня, алчность, зависть — вот в сердцах три жгучих искры, что во век не дремлют. Ганнибал замолкает. Моргает. — Дорогой, я слышу Данте, слетающего с твоего языка? Уилл хмыкает и отстраняется из объятий Ганнибала, наливая себе бокал вина. Он смотрит на Ганнибала, ухмыляется, и говорит: — Я всегда знал, что ты оказываешь пагубное влияние. Ответная ухмылка Ганнибала широкая, голодная. Он жаждет пресытиться Уиллом, поглотить все, что дает ему Уилл, а затем умолять о добавке. Его ненасытная сущность никогда не подвергалась испытанию подобному тому, как когда он находится рядом со своим возлюбленным. Ганнибал вздыхает и включает колонки, спрятанные в углах кухни и столовой. Он достает свой телефон, чтобы включить «Гольдберг-вариации» Баха. Музыка течет сквозь Ганнибала — успокаивающая и знакомая мелодия, идеально объемлющая бурю эмоций, которые он испытывает при мысли о Уилле. Находясь в неведении относительно размышлений Ганнибала, Уилл ставит форель в духовку. Он начинает убирать со столешницы и мыть всю использованную посуду. В это же время Ганнибал достает из холодильника контейнер со свежей китайской брокколи, и начинает готовить салат к основному блюду. Они с Уиллом находятся в одном пространстве, не разговаривая — жара, проходящего между их телами, более чем достаточно, чтобы передать их чувства и мысли. Когда Ганнибал заканчивает готовить салат, Уилл указывает на духовку и говорит: — Форель должна быть готова через час. Ганнибал подкрадывается ближе к Уиллу и кладет руки по обе стороны от его головы, так что его мальчик оказывается зажатым у стены. — Чем бы нам заняться, чтобы скоротать время? — У меня есть парочка идей, — отвечает Уилл, глядя на губы Ганнибала. Уилл наклоняется, чтобы поцеловать Ганнибала. Поцелуй мягкий, нежный. Уилл на вкус как кислые гранаты, спелые абрикосы и задержавшаяся горечь алкоголя. Его губы соединяются с губами Ганнибала, и Ганнибал обнаруживает, что уже обнимает стройную талию Уилла, притягивая его ближе. Когда Уилл отстраняется, у него темные глаза и красные, припухшие губы. Он смотрит на Ганнибала и весело улыбается. — Ты часто целуешь людей на своей кухне? Я думал, это для тебя священное место. — Так и есть, — рычит Ганнибал. Он наклоняется и кусает челюсть Уилла, наслаждаясь ощущением колючей щетины на чувствительных губах. — А есть ли лучший способ освятить место, чем поклонение? — Ганнибал подчеркивает эту фразу еще одним укусом — на этот раз в шею Уилла. Уилл скулит и откидывает назад голову, полностью прислонившись к стене — его горло предоставлено острым зубам Ганнибала. — Давай, — задыхаясь, говорит Уилл. — Кто я такой, чтобы мешать тебе поклоняться? От этих слов Ганнибал почти теряет себя. Он стонет, на мгновение закрывает глаза, чтобы собрать изорванные клочки самообладания, а затем наклоняется, чтобы продолжить кусать и лизать шею Уилла. Кожа там влажная, покрытая тонким слоем пота. Ганнибал слизывает соль и глотает ее, пытаясь насытить свой бесконечно пустой желудок. — Восхитительно, — говорит он. — Просто божественно. Уилл дергает бедрами, выпуклость его эрекции трется о бедра Ганнибала. — Я — твой амюз-буш? Ганнибал лижет полоску кожи от ключицы Уилла до его нижней челюсти. — Определенно, — отвечает он. — Пикантно, но сочно. Идеальное начало нашей трапезы. В течение следующего часа Ганнибал просто… наслаждается. Вкусом кожи Уилла под его губами и языком. Ощущением острых тазовых костей Уилла под подушечками пальцев. Звуком прерывистых стонов и вздохов Уилла в ушах. К тому времени, как срабатывает таймер на духовке, все горло Уилла — и часть его плеч — покрываются следами укусов и синяками. — Услуга за услугу, — говорит Ганнибал, кивая на покрытую метками плоть. — Я бы предложил свой консилер, но боюсь, оттенок будет слишком темным для твоей фарфоровой кожи. Уилл фыркает и закатывает глаза. Он берет прихватки из одного из кухонных ящиков и вытаскивает форель из духовки на плиту, чтобы дать ей остыть. Он морщится, как только отпускает противень, снимает прихватки и проверяет, не разошлись ли от движения швы. Ганнибал наблюдает за всем этим внимательным взглядом: хотя независимость Уилла важна, его здоровье еще важнее. Ганнибал не позволит своему мальчику навсегда покалечить себя во имя самостоятельности. — К моему счастью, — говорит Уилл, тыкая вилкой в рыбу, — мне никуда не нужно идти еще как минимум неделю. Мои больничные накапливались годами. Мне действительно позвонили из академии, чтобы убедиться, что мое заявление на отпуск не было ошибкой. Секретарь была уверена, что печально известный профессор Грэм не может на самом деле заботиться о чем-то вроде своего здоровья и брать отгулы на работе, — голос Уилла мрачнеет, становится горьким. Ганнибал тут же пытается поднять ему настроение. — Определенно, выставление оценок без рук было бы невозможным. — Это оправдание, к которому я склоняюсь, чтобы на оставшуюся часть семестра не задавать больше заданий, — соглашается Уилл. — Не знаю, кого эта перспектива воодушевляет больше: меня или моих студентов. Ганнибал улыбается и помогает переложить рыбу на новое блюдо. Закончив, он берет две тарелки и два набора столовых приборов и следует за Уиллом в столовую. Они вместе накрывают на стол, и Ганнибал возвращается на кухню еще раз, чтобы принести альбариньо. Пока они едят, Уилл рассказывает Ганнибалу о своем дне. Ганнибал отвлекается на горло Уилла и многочисленные покрывающие его отметины. Уилл замечает блуждающий взгляд Ганнибала, и его запах наполняется смущенным удовольствием — медово-сладким и пряным. Ганнибал быстро доедает свою еду — хотя все еще смакует каждый кусочек, потому что Ганнибал — не кто иной, как гедонист, — прежде чем отвести Уилла наверх, чтобы закончить начатое. Ганнибал поглаживает лямку фартука вокруг талии Уилла, прежде чем развязать узел сзади и осторожно положить фартук на пол. Черная ткань теперь пахнет Уиллом — потом, удовольствием и поцелованной солнцем кожей. Ганнибал сомневается, что когда-нибудь захочет стирать его. Уилл с удивленным выражением лица наблюдает, как Ганнибал медленно стягивает с него остальную одежду. Каждый слой снимается осторожными, ласковыми руками — бог, разоблаченный своим просителем. — Я думал, ты будешь более нетерпеливо снимать с меня одежду, — замечает Уилл. Он потягивается — обнаженный, на кровати Ганнибала, его сильные ноги сгибаются, а пальцы тянутся к краю матраса. — Я смакую, — отвечает Ганнибал, не отрывая взгляда от представшей пред ним кожи Уилла. Он наклоняется и проводит рукой по линии волос, которая начинается на животе Уилла и заканчивается в паху. Еще мгновение Ганнибал продолжает касаться волос, прежде чем ни с того ни с сего спросить: — Могу я сделать тебе анилингус? Уилл сдавленно ругается и тут же садится, откинувшись на спинку кровати. — Что? — Я хочу попробовать тебя на вкус, — признается Ганнибал. — Необязательно должно быть какое-либо проникновение, если из-за этого ты почувствуешь себя некомфортно. Лицо Уилла греховного оттенка алого. Он, прищурившись смотрит на Ганнибала, позволяет своему взгляду блуждать по его одетому телу, прежде чем наконец вернуться к его лицу. — Я никогда… разве это не негигиенично? — Уверяю тебя, нет, — фыркает Ганнибал. Он расстегивает верхнюю пуговицу жилета и в награду получает от Уилла шлепок по пальцам, требующий дать ему самому снять с Ганнибала этот предмет одежды. — Я ловлю себя на мысли, что хочу попробовать каждый дюйм тебя, внутри и снаружи. Уилл вздрагивает и бросает жилет на пол, затем принимается за пуговицы рубашки Ганнибала. — Каждый дюйм, м? Даже внутренности? Может, хочешь попробовать мою толстую кишку и почки? Только благодаря исключительному самообладанию — выработанному за годы практики и опыта — Ганнибал не дрожит и не стонет от слетающих с губ Уилла слов. Вместо этого он просто снисходительно улыбается и позволяет Уиллу снять с него рубашку. Пока Уилл расстегивает его брюки, Ганнибал говорит: — Я приму все, что ты мне предложишь. Я… эгоистичен в своем желании тебя, дорогой. Уилл смотрит на Ганнибала из-под полуприкрытых век и сжимает его член поверх трусов. Его пальцы тверды. Непреклонны. Опасны. Ноющий член Ганнибала выделяет щедрое количество предэякулята, пропитывая черный материал его шелкового белья. Ганнибал содрогается при мысли о том, как он втирается в бинты на ладонях Уилла — так, что все, к чему прикасается Уилл, пахнет семенем Ганнибала. — Не только ты эгоистичен, — говорит Уилл настолько тихим голосом, что его почти не слышно. Не дожидаясь ответа, Уилл срывает трусы Ганнибала — буквально, материал разрывается пополам под нетерпеливыми пальцами Уилла (и этот образ не должен быть настолько возбуждающим) — отбрасывает обрывки в сторону, а затем накрывает головку члена Ганнибала своим ртом. Это восхитительный, обжигающий жар, с которым Ганнибал никогда больше не хочет расставаться. — Уилл! — вскрикивает Ганнибал. Он запускает руки в кудри Уилла. Уилл задыхается, не вобрав в рот и половины всей длины члена. Он отстраняется — с уголков его губ капает слюна — а затем снова скользит вниз. Ганнибал чувствует себя беспомощным, он может только дергать и тянуть волосы Уилла, чтобы не дать тому подавиться. Несмотря на очевидную нехватку опыта Уилл, похоже, намерен насадить себя на член Ганнибала. Он давится, задыхается, кашляет, затем продолжает сосать, пока глаза Ганнибала не закатываются, и все, что он может сделать, это удержать себя от оргазма слишком рано. — Уилл, — умоляюще тянет Ганнибал. — Дорогой, позволь мне… Уилл отстраняется с влажным хлюпом и хриплым голосом говорит: — Если ты все еще можешь говорить, значит я явно делаю что-то не так. Ганнибал скулит, когда Уилл возобновляет свои действия. Он нежно оттягивает крайнюю плоть Ганнибала — пальцы его травмированных рук непослушные и неловкие — чтобы обнажить блестящую, набухшую головку члена Ганнибала, а затем облизывает щель. Его язык ныряет внутрь, чтобы слизнуть стекающий предэякулят, и Ганнибал теряет самообладание. Он кричит, дергает волосы Уилла так сильно, что не удивился бы, если бы выдернул их с корнем, и заливает рот Уилла спермой. Уилл отплевывается и кашляет, но вместо того, чтобы отстраниться, упрямый мальчик помещает головку члена Ганнибала обратно между губами и сосет, вытягивая оргазм Ганнибала из глубин его души. Когда Уилл наконец выпускает мягкий член, он делает это с опухшими, скользкими от слюны губами, темными глазами и чрезвычайно самодовольным выражением лица. Ганнибал сказал бы что-нибудь, что угодно, но он слишком занят тем, чтобы замедлить свой сердечный ритм, чтобы не подвергать себя неминуемой опасности остановки сердца и дыхания. Когда его пульс замедлился достаточно, чтобы Ганнибал не опасался обморока, он перевернул Уилла на живот и вылизывал своего мальчика, пока тот не превратился в кричащую, извивающуюся массу под языком Ганнибала. Вкус Уилла здесь сильнее, концентрированнее. Ганнибал жадно слизывает каждую каплю пота, которая стекает по позвоночнику Уилла и между его ягодиц. Член Ганнибала встает от вкуса Уилла на его языке, и Ганнибал удивляет себя, кончая во второй раз, когда его язык глубоко внутри Уилла, а пространство комнаты наполнено звуками криков Уилла. Когда они потом лежали в постели, покрытые потом и пресыщенные, Ганнибал провел кончиками пальцев по буйным кудрям Уилла и спросил: — Ты возвращаешься работать на нашего дорогого дядю Джека? Я уже спрашивал тебя раньше, но мне интересно, изменился ли ответ теперь, когда ты был ранен, находясь под его руководством. Уилл вздыхает и придвигается ближе, ложась головой на грудь Ганнибала. При каждом его выдохе теплый воздух шевелит волосы на груди Ганнибала так, что они мягко колышутся в такт ровным вздохам Уилла. — Я так не думаю. Не после того, что случилось с Тобиасом Баджем. Всегда будет еще один убийца, еще одна дикая погоня, которая может закончиться моей смертью. Тьма меня не беспокоит, но мысль о том, что я не вернусь к тебе… Ганнибал крепче прижимает Уилла к себе. — Этого не произойдет, — клянется он. Это не повторится. — Я скажу Джеку завтра, — уже полусонно говорит Уилл. — Уверен, он не примет мой ответ без борьбы. — Значит, я буду там, чтобы бороться вместе с тобой. Завтрашний день начинается со звонка телефона. Уилл неразборчиво бормочет, затем вслепую тянется за своим мобильным телефоном на прикроватной тумбочке. Ганнибал наблюдает за этим с позабавленным выражением лица, поскольку сам он не спит уже несколько часов. Вместо того чтобы встать, чтобы приготовить завтрак или совершить свою привычную утреннюю рутину, он остался в постели — с зажатой телом Уилла рукой, и счастливо слушая звуки его ровного дыхания. — Тебе нужна помощь? — спрашивает он, когда блуждающая рука Уилла так и не приближается к телефону. Уилл снова говорит что-то невнятное. Ганнибал улыбается своему любимому мальчику и берет звонящий телефон с тумбочки. Он видит вспыхивающее на экране имя Аланы Блум. Улыбка сползает с его губ, когда он передает Уиллу телефон. — Алана Блум, — подсказывает Ганнибал, когда сонные глаза Уилла скользят по ярким буквам без намека на осознанность. — Ей нужно научиться не пересекать границы, — ворчит Уилл. — Слишком рано для телефонного звонка. — Дорогой, уже половина девятого, — говорит Ганнибал. Уилл закатывает глаза, нажимает на зеленую кнопку, чтобы ответить на звонок, а затем прижимает телефон к уху. — Алло? Ганнибал легко улавливает ответные реплики. — Уилл? Привет, это Алана. Мне так жаль беспокоить тебя, пока ты все еще восстанавливаешься. Как твои руки? — Отлично, — вздыхает Уилл, передвигаясь так, чтобы его голова опиралась на плечо Ганнибала. — Заживают. Тебе что-то было нужно? Ганнибал вздыхает на отрывистый ответ Уилла, влюбленный в его грубоватый рот — с очень сочными губами, которые так хорошо подходят к его собственным, возможно, Ганнибалу стоит наклониться и… Уилл бросает на Ганнибала взгляд и меняет положение так, что Ганнибал в итоге целует его плечо, а не губы. — Алана? — Да, прости. Дело в Эбигейл Хоббс. Я только что получила известие, что ее через неделю выпишут из больницы. Я подумала, что тебе будет интересно это узнать. — Ей есть куда пойти? — На данный момент нет. Я подумываю предложить ей свою гостевую комнату, но у нас с ней не лучшие отношения. Я не уверена, что она согласится. Уилл вздыхает и кивает, хотя Алана не может увидеть этого движения. — Ага, к сожалению, я думаю, что ты права. Мы с Ганнибалом навестим ее сегодня и обсудим варианты. — О, вы вдвоем? — голос Аланы становится значительно холоднее. Уилл хмурится на трубку. — Да, мы вдвоем. Мы оба построили отношения с Эбигейл, и Ганнибал — превосходный психиатр: он мог бы помочь ей принять решение, если она чувствует себя потерянной. — Очень хорошо. Я сообщу в больницу, что вы оба сегодня приедете. — До свидания, Алана, — Уилл завершает звонок и бросает телефон на кровать. Он немедленно скользит под одеяло, теряясь в глубинах шелковых простыней Ганнибала и их переплетенных конечностях. — Извини, я вроде как предложил твои услуги, не спросив тебя для начала. — Что мое — твое, дорогой. Я бы с удовольствием присоединился к тебе во время твоего визита к Эбигейл. Как ты сам сказал, девушка немного потеряна. Думаю, мы вдвоем могли бы обеспечить ей необходимую стабильность. — Надеюсь на это. Я волнуюсь за нее. Быть подростком и так достаточно сложно, но немыслимо пытаться пережить это время без родителей. — Значит, мы будем ее отцами, — говорит Ганнибал. — Это наша ответственность. Уилл поднимает голову с плеча Ганнибала и смотрит ему в глаза. — Серьезно? Ты не казался мне принадлежащим к родительскому типу людей. Ганнибал садится в постели ровнее, не уверенный, сколько информации следует раскрыть. Уилл, всегда такой бесконечно проницательный, сразу замечает колебания Ганнибала. — Я не собирался заставлять тебя чувствовать себя неуютно, — говорит он. — Ты этого и не сделал, — честно отвечает Ганнибал. — Я просто вспоминал давно спрятанное воспоминание, — Ганнибал расправляет плечи, выпрямляет спину, делая уязвимой еще одну часть себя. — Когда-то у меня была сестра. Она умерла, когда мы были детьми. Я чувствовал себя… по-отечески по отношению к ней. Я должен был ее защищать, и я потерпел неудачу. Я не хотел защищать кого-либо после той утраты. Никто другой не тянул эту особую нить эмоций во мне, пока не появилась Эбигейл Хоббс. — Мне жаль, — шепчет Уилл. Ганнибал видит, как его собственные страдания отражаются в глазах Уилла — давно похороненные боль и травма теперь выплеснулись наружу и проявились заново из-за эмпатии Уилла. — Ты так сильно ее любил. — Да, — Ганнибал позволяет своим плечам расслабиться. — Но теперь я понимаю, что есть другой человек, владеющий моим сердцем. Выражение лица Уилла смягчается. — Знаешь, тебе не нужно прятать это. Боль — это нормально. Она делает тебя не слабым, а просто человеком. У Ганнибала ком в горле. Он внезапно не может глотать и едва может дышать. — Понимаю. Уилл целует его, проводит языком по его губам, а затем встает. — Давай. Как бы мне ни нравился вид твоих растрепанных волос и запах секса на твоей коже, я сомневаюсь, что это расположит к тебе Эбигейл Хоббс. — Очень хорошо, — отвечает Ганнибал, принимая смену темы ради отсрочки разговора. — Давай посмотрим, что у мисс Хоббс есть для нас.