Du Kartus

Когда Уилл нажал на курок, он не ожидал, что проснется. Возможно, он ожидал яркого света. Лестницы, восходящей в облака или разрушительного падения, а затем резкого запаха серы. Если он действительно убил Эбигейл и проглотил ее ухо, он заслуживал не менее, чем неугасающего пламени, которое будет лизать его тело и пожирать его так же основательно, как его поглощало влияние Ганнибала. Если ему повезет, то вообще ничего не будет. Только полное и абсолютное забвение. Уиллу никогда не везло. Вместо этого он проснулся в тот день, когда встретил олицетворение дьявола. В тот день, когда он встретил человека, который позволил его мозгу кипеть, который подставил его в убийстве, который с апатичным выражением лица и пронзительными темно-бордовыми глазами наблюдал, как его жизнь разваливается на части. Уилл всерьез подумывал найти другой пистолет и нажать на курок прямо сейчас. Возможно, сработает во второй раз. Но Уилл не был — никогда не был — тем, кто так легко сдается. Поэтому он заставил себя одеться в ту же одежду, использовать тот же отвратительный лосьон после бритья из флакона с кораблем на этикетке и поехать по тому же знакомому маршруту в Куантико. Просто чтобы посмотреть, что произойдет — сказал он себе. Просто чтобы увидеть, действительно ли это тот же день с тем же человеком. Это был тот же день. Но Ганнибал не был тем же человеком. Этот Ганнибал был… одержим Уиллом. Влюблен в него. Как только они впервые встретились взглядами в офисе Джека, эмпатия Уилла была подавлена абсолютной мощью желания Ганнибала. Глубиной его привязанности. Полной и абсолютной неистовостью его любви. Уилл был так зол, что думал, что может самовозгореться. Как он посмел. Как он посмел. Человек, разрушивший его жизнь, убивший их дочь, человек, который довел Уилла до точки невозврата, состояния, при котором единственным выходом для Уилла было послать гребаную пулю в мозг — этот же человек сейчас собирался вести себя так, будто ему не все равно? Будто он… любил Уилла? Уилл выбежал из кабинета Джека и придумал сценарии сотни способов, которыми он мог бы превратить Ганнибала в холодный, бесчувственный труп уже к утру. Тем вечером Уилл вернулся домой к своей стае, и сразу же почувствовал себя виноватым за то, что оставил их позади в прошлый раз. Конечно, в самом конце он был не лучшим хозяином. Его воспламенившийся разум избавился от чувства времени и ответственности. Собаки ходили за ним в ночь, пока он преследовал свои бесконечные галлюцинации. Они часами, а иногда и днями, обходились без свежей еды и воды, поскольку Уилл плавился под тяжестью своего безумия. Уилл не мог простить — или забыть — то, как он обращался со своей стаей в прошлом. Уилл поклялся, что теперь, когда он находится в начале конца своей истории, он сделает все, что в его силах, чтобы на этот раз уберечь их. Оказав каждой собаке достаточно внимания, Уилл сформировал профиль Потрошителя — как он делал это много раз до этого — и убедился, что Ганнибал действительно был тем монстром, которого он нарисовал в своем воображении в прошлый раз (в конце концов, так много воспоминаний Уилла были изорваны и разрознены — возможно, его откровение о Ганнибале как о Потрошителе также было ложным). Но, конечно же, Уиллу снова не повезло. Ганнибал действительно был Потрошителем. И пока Уилл ломал голову над местами преступлений Потрошителя, на него снизошло озарение. Потрошитель не забирал хирургические трофеи. Он их ел. Уилл быстро побежал в туалет и избавился от съеденного на заправке обеда. Он лежал на прохладной плитке и не в первый раз думал, не очнулся ли он не для того, чтобы прожить свою жизнь еще раз, а в какой-то странной версии ада. Все было в порядке. Уилл был в порядке. Все было хорошо. Уилл знал, что произойдет, и это давало ему преимущество. Ганнибал не подставит Уилла за свои убийства, не в этот раз. Уилл как только возможно будет защищать себя и свою маленькую семью. Ганнибал не погубит его. Это Ганнибал окажется за решеткой, а не Уилл, и все наконец увидят монстра под его маской. А затем Ганнибал взял и изменил сценарий. Уилл предположил, что после того, как он всадил себе в череп пулю, мир переориентировался на то, что лишь он один очнулся в прошлом. Но этот Ганнибал — тот, что был в странной новой реальности Уилла — не был тем Ганнибалом, которого он оставил позади. Этот Ганнибал навестил Уилла в его кабинете с тем же одурманенным выражением лица, которое у него было, когда он якобы впервые встретил Уилла. Означало ли это, что Ганнибал тоже умер в их предыдущей жизни? Или это была какая-то альтернативная реальность с другим Ганнибалом? Уилл не был уверен, но он так или иначе собирался это выяснить. Впуская Ганнибала в свой кабинет, Уилл нервничал. Не имея сценария, которому можно было бы следовать, Уилл волновался, что Ганнибал вновь возьмет верх в их переменчивых отношениях. Казалось странным, что Ганнибал вообще пришел в его кабинет в академии ФБР — со всеми этими жилетом, запонками и идеально уложенными волосами он был совершенно неуместен в этой убогой комнате. Следуя наводкам Ганнибала, Уилл подыграл и спросил о деле Хоббсов, в то время как на самом деле хотел спросить «что, блядь, ты задумал, Ганнибал?». И Ганнибал, каким бы бесконечно проницательным он ни был, не ответил на незаданный вопрос. Настоящим испытанием решимости Уилла стал предложенный Ганнибалом белковый омлет. Уилл знал, чем Ганнибал его кормит. Знал, из чего сделана колбаса. Знал, где Потрошитель берет свое мясо. И все же, все, что Уилл мог унюхать, было… запахом идеально приготовленной еды. Его желудок заурчал, руки задрожали, и рот наполнился слюной. И в самом деле, если Уилл уже был в аду, он мог бы насладиться своим пребыванием здесь. И, боже мой, ему нравились блюда Ганнибала. Ганнибал наблюдал, как он ест, своим привычным непреклонным взглядом. В этот момент Уилл понял, почему Ганнибалу так нравится кормить других людей. Это не отвратило Уилла от наслаждения каждым кусочком. Он проигнорировал Ганнибала и сосредоточился на вкусе пышной яичной смеси, пряной колбасы и сладкого болгарского перца. Он выпил кофе, ощущая себя более целостным чем когда-либо с того момента, как очнулся во второй раз. А затем Ганнибал ни с того ни с сего сообщил Уиллу, что тот болен энцефалитом, и Ганнибал уже взял на себя смелость назначить ему сканирование мозга. Что. За. Херня. Уилл провел дни, недели, месяцы своей предыдущей жизни молясь, чтобы его безумие было вызвано чем-то физическим, а не психологическим. Ганнибал был тем, кто убедил его в обратном. Тем, кто предостерегал Уилла о том, что его болезнь вызвана чем-то исключительно психическим — что-то не так с тем, как работает разум Уилла, а не самим разумом. Ганнибал также был тем, кто убил доктора Сатклиффа, так что на самом деле Уиллу с самого начала не следовало доверять мнению этого человека о своем психическом здоровье. После этого конкретного откровения Уилл не знал, что еще сделать, кроме как отправить Ганнибала собирать свои вещи. Он не знал, было ли это вообще правдой (хотя эмпатия Уилла не уловила обман в словах Ганнибала. Но опять же, Уилл не определил ни единой другой лжи Ганнибала, так что его эмпатия, вероятно, была неактуальной, когда речь шла об этом человеке в целом). В конце концов, мозг Уилла уже сканировали раньше. Судя по МРТ все было в норме — насколько вообще мог быть нормален мозг Уилла, учитывая избыток зеркальных нейронов и синдром Аспергера. А теперь Ганнибал утверждал, что Уилл болен (был болен все это время), и что он почувствовал запах болезни на нем. Должен ли был Уилл… поверить Ганнибалу? Поблагодарить за спонтанный диагноз, а затем радостно отправиться в больницу? Нет. Просто… нет. Уилл не мог этого вынести. Выходя из кабинета, он дрожал. Он отменил занятия на остаток дня и отправился в долгую бесцельную поездку. В итоге Уилл припарковался на заправке возле съезда с шоссе, ведущего на запад — в сторону Миннесоты. Он представил себе Эбигейл, представил ее перерезанное горло и саму ее, истекающую кровью на полу, представил ее ухо, лежащее в луже желчи на дне его кухонной раковины. Это было по-настоящему? Или это просто очередная манипуляция самого дьявола — человека, способного дергать буквально за ниточки времени и возвращать Уилла к жизни, чтобы вновь поиграть с ним. Уиллу было тошно думать об этом. Вся эта ситуация — от нажатия на курок до второй встречи с Ганнибалом — заставила Уилла почувствовать себя разбалансированным. Неуравновешенным. Таким же, каким он был неуравновешенным в последний раз — и, возможно, даже больше. По крайней мере, в последний раз он думал, что у него есть друг в лице Ганнибала — кто-то, кому он может вверить себя, кто-то, кому он может доверять. Теперь не было никого, кому Уилл мог бы доверять — помимо себя самого. Это было тошнотворное ощущение, словно лодка без весла, вращающаяся в бурлящем потоке. В прошлый раз его веслом должен был стать Ганнибал. Вместо этого этот человек подставил его в убийстве, убил их приемную дочь, а затем довел Уилла до самоубийства. Уилл заставил себя собраться — насколько это было возможно — и сосредоточиться на чем-то другом. На чем-то позитивном. Возможно, этот второй шанс не будет настолько плохим: возможно, Уилл сможет помешать Ганнибалу навредить не только Уиллу, но и другим. Эбигейл. Джорджии. Это вселило в Уилла достаточно надежды, чтобы он смог выйти из машины, не осев на землю из-за дрожащих ног. Он ухватился за эту надежду и крепко вцепился в нее, войдя на заправку с прямой спиной и ясной головой. Он схватил чашку дешевого кофе — его вкус был избалован эспрессо-машиной Ганнибала, которая выглядела как какое-то хитроумное научно-фантастическое приспособление — прежде чем поехать домой, к своим собакам. Хотя сейчас многое стало хаотичным, по крайней мере, они были его источником стабильности. Уилл приписал это их неспособности к речи и непротивопоставленным большим пальцам. Когда Уилл увидел Ганнибала в следующий раз, это произошло у двери его номера в мотеле в Миннесоте. В тот день, когда Эбигейл Хоббс чуть не умерла. В тот день, когда Ганнибал позвонил Хоббсу — просто потому, что Чесапикскому Потрошителю было скучно и он хотел посмотреть, что из этого выйдет. Уилл не собирался допустить, чтобы это произошло снова. Да, в прошлый раз Эбигейл не умерла. Но это не означало, что вмешательство Ганнибала на этот раз закончится так же. Жизнь Эбигейл была слишком драгоценна, чтобы рисковать ею. Манипуляции Ганнибала должны были быть остановлены, и Уилл был единственным, кто мог им противостоять (единственным, кто осознавал, что они вообще существуют). А затем Уилл понял, что помимо самих воспоминаний о прошлом и том, что (вероятно) произойдет в будущем, у него есть еще одно преимущество. В этой временной линии Ганнибал явно не думал, что Уилл помнит что-либо из их жизни — иначе он бы не относился к Уиллу подобным образом (не как к игрушке, а как к другу, равному, кому-то, кто имеет значение). Уилл мог бы использовать это знание против него, мог бы исказить его и превратить во что-то острое и меткое. Уилл пытался отослать Ганнибала из номера мотеля, но глубокая печаль на его лице — и полное разрушение, которое тот ощутил, когда Уилл отказал ему в разрешении войти — были достаточными, чтобы Уилл передумал и вместо этого пригласил Ганнибала в номер. — Мне жаль, — пробормотал Уилл, объясняя свою социальную неловкость. Но было ли ему жаль? Или Уилл просто тянул время, ожидая, когда Ганнибал совершит ошибку, чтобы Уилл мог разоблачить его как монстра, которым он и являлся? Даже сам Уилл не знал, каков его долгосрочный план — если он вообще существовал. К счастью, у Уилла был план, как спасти Эбигейл. Достаточно было «оступиться» на стройке и отвлечь Ганнибала от телефонного звонка. Беспокойство Ганнибала по поводу травмы Уилла не было поддельным. Его волнение не было напускным, это не было маской, которую он носил, чтобы расположить к себе Уилла, чтобы еще успешнее им манипулировать. Мужчина искренне считал себя влюбленным в Уилла. Уилл… не был уверен, как к этому относиться. Несмотря на то, что Ганнибал не предупредил Гаррета Джейкоба Хоббса, Эбигейл все равно отвезли в больницу — однако на этот раз из-за шока, а не из-за порезанной сонной артерии. Уилл задавался вопросом, была бы Эбигейл другой без своего ранения, без ножа отца у ее горла — последнего воспоминания о нем, которое у нее было до того, как Уилл разрядил в его грудь обойму. Предпримет ли она попытку продать душу Фредди Лаундс, чтобы получить выгоду из своей истории — несмотря на разбрызганный по ее коже явственный след позора ее отца. Уилл планировал держать Эбигейл как можно дальше от Фредди Лаундс (и Ганнибала). Эбигейл не придется убивать Николаса Бойла, если это будет зависеть от Уилла. Он защитит Эбигейл от Ганнибала — ценой собственной жизни, если придется. Он уже однажды отдал свою жизнь. Он сделает это снова, если это будет означать, что Эбигейл не постигнет та же участь, что и в прошлый раз. Когда Уилл вернулся в Балтимор, он решил пойти в больницу и проверить, говорит ли Ганнибал правду об энцефалите. Когда появились результаты сканирования мозга, Уилл с совершенно нейтральным выражением посмотрел на опухшую половину своего мозга, поблагодарил медсестру за ее заботу и согласился на капельницу, которая скользнула под кожу на его предплечье лишь с небольшим уколом. Это был поворотный момент для Уилла. Возможно, в прошлый раз Ганнибал солгал. Возможно, в прошлый раз Ганнибал играл с огнем в мозгу Уилла, и они оба в итоге сгорели. Очевидно, Ганнибал не хотел совершить ту же ошибку и на этот раз. Если мужчина хотел извиниться и сохранить Уилла в безопасности и здоровье — кто такой Уилл, чтобы отказать ему? Но несмотря на то, что он принял эту перемену в Ганнибале, Уилл не ожидал увидеть какие-либо перемены в себе. Уилл не планировал влюбляться. Это происходило медленно. Так медленно, что Уилл не распознал тихое, неустанное подкрадывание чувства привязанности. Сначала это были мелочи. Скачок его сердца каждый раз, когда Ганнибал показывал свои неровные нижние зубы. То, как Уилл начинал глубже дышать, когда Ганнибал был рядом, чтобы уловить хотя бы намек на его чистый, наполненный мускусом запах. Улыбка, которую Уилл обнаруживал на своем лице при каждом сообщении, которое он получал от этого мужчины. Тот факт, что Уилл мог закрыть глаза на буквальный каннибализм в их отношениях, если это было то, что требовалось, чтобы остаться вместе. Уилл начал осознавать глубину своих чувств к Ганнибалу, когда бесконечно организованный и педантичный мужчина отменил свои встречи и сел на самолет, чтобы буквально перелететь через всю страну, просто чтобы убедиться, что Уилл в порядке, и о нем заботятся. Ганнибал был таким терпеливым на месте преступления в Северной Каролине. Он вывел Уилла из его панической атаки такими успокаивающими словами и с такой сокровенной интонацией, которые Уилл жаждал слышать каждый день до конца своей жизни. После этого Ганнибал опять пригласил Уилла на званый ужин. Уилл колебался, идти или нет. Было так много осложняющих факторов, так много моментов, которые нужно было учесть, так много обид и прошлых ошибок. Но в конце концов Уилл сказал: «Нахуй все». Он заслуживал счастья. И если Ганнибал был тем, кто делал Уилла счастливым — значит так тому и быть. Уилл заронил в разум Ганнибала семя осознания того, что тьма его не пугает. Когда придет время откровения, ему нужен был податливый и доступный Ганнибал — откровения о том, что Уилл знал, что было у него в тарелке, когда Ганнибал кормил его мясом; что Уилл знал, чем занимался Ганнибал поздно ночью, когда весь Балтимор уже спал; что Уилл знал каждый совершенный Ганнибалом грех в прошлой жизни — и все же Уилл вновь и вновь выбирал его. Конечно же, именно тогда Алана попыталась все испортить. — Ты изменился, Уилл, — сказала она одним поздним вечером. Запах ее цветочных духов был густым, приторным. Она надела обтягивающее платье, завила свои длинные черные волосы, нанесла на губы свежий слой яркого блеска для губ, накрасила веки нежно-голубым цветом, подчеркивающим оттенок глаз. — Я никогда раньше не видела тебя таким. Ты практически светишься. А затем она наклонилась к нему — нежеланная — и прижалась своими губами к его. Ее губы были слишком мягкими, и они оставили на его губах след липкого блеска, который Уилл тут же поспешил вытереть. — Алана, — начал Уилл. Боже, что он вообще мог сказать? Что если бы она действительно была его другом, она бы не позволила его мозгу медленно жариться в его голове в прошлый раз? Что если бы он действительно был ей небезразличен, то она бы поверила ему, когда он сказал, что он не сумасшедший? Что если бы она была действительно хорошим человеком, она бы не цеплялась за Уилла теперь, когда он стабилен и счастлив, вместо того чтобы попытаться помочь ему раньше? Уилл не мог сказать ничего из этого. Все, что он озвучил, было резким: — Тебе стоит уйти, — а затем Уилл, как и в прошлый раз, уехал в ночь, отчаянно желая увидеть Ганнибала — отчаянно желая все исправить. И, ей-богу, Ганнибал знал, как все исправить. Уилл задавался вопросом, что бы сказал его прошлый «я», увидев, как Уилл впервые в своей жизни занимается сексом с Чесапикским Потрошителем. То, как Уилл извивался под этим монстром, как экстаз, подобный которому он никогда прежде не испытывал, проносится по его позвоночнику — в момент, когда он вырезал себе место внутри человека, который разрушил его жизнь, а затем снова собрал ее воедино. Уилл решил назвать это развитием персонажа и двигаться дальше. Следующим препятствием для отношений Уилла с Ганнибалом был Франклин. Когда Уилл делал вид, что размышляет над человеческой арфой в театре в Балтиморе, он краем глаза заметил знакомое лицо. Он развернулся и увидел Тобиаса Баджа в самой нелепой маскировке, которую носят преступники в малобюджетных детских фильмах. Правда, что ли, полупальто посреди лета? Уилл закатил глаза, увидев одежду мужчины (серьезно, как эти серийные убийцы продолжают уходить от ответственности за свои убийства, учитывая, что они настолько очевидны), а затем последовал за ним из театра и сел в свою машину. Уилл не мог позволить Тобиасу добраться до Ганнибала. Не тогда, когда в прошлый раз их драка едва закончилась в пользу Ганнибала. Кто знает, как пройдет эта стычка, если Тобиасу на этот раз удастся застать Ганнибала врасплох? Итак, Уилл поехал за Тобиасом и последовал за ним в его претенциозный магазин струн. Франклин, пациент Ганнибала (которого Уилл увидел только после того, как тот умер на полу в кабинете Ганнибала в их предыдущих жизнях), прибыл в то же время, что и они с Тобиасом. Рыдающий мужчина последовал за ними в магазин, затем вниз по лестнице в подвал, где запах щелока был настолько сильным, что глаза Уилла слезились, а ноздри раздувались. Очевидно, у этого человека не было ни капли инстинкта самосохранения. — Не делай этого! — со слезами на глазах умолял Франклин. — Мы можем все исправить, Тобиас. Вместе. — Исправить что? — прошипел Тобиас, отводя взгляд от ожидавшего в тени Уилла, и переводя его на Франклина, который вытащил из кармана своего твидового костюма использованную салфетку и принялся громко сморкаться — не обращая внимания на растущее в комнате напряжение. — Ты привел ФБР прямо к моему порогу. У тебя было одно задание, одна единственная, легкая задача, и даже ее ты не смог выполнить. — И что же это была за задача? — спросил Уилл. Он медленно потянулся к прикрепленному к поясу пистолету, надеясь, что темнота подвала скроет это движение. Тобиас пристально посмотрел на Уилла и полез в свой карман. — Ну конечно же привести ко мне Чесапикского Потрошителя. Проклятье, Тобиас все еще думал, что Ганнибал — Потрошитель (Уилл наивно надеялся, что, поскольку Ганнибал знал, что случилось в прошлый раз, он будет тщательнее скрывать свои тайные выходки. Очевидно, это было не так, раз Тобиас все еще считал, что Ганнибал — Потрошитель). Уверенность Тобиаса — хотя и верная — означала, что Ганнибал в опасности, и Уиллу нужно было что-то сделать, чтобы защитить его, иначе вся эта ситуация очень скоро станет весьма запутанной. И тогда Уилл сделал единственное, что смог придумать. Он заставил Тобиаса думать, что Уилл — Потрошитель. — Значит, Франклин выполнил свою задачу, — сказал Уилл с большей уверенностью, чем чувствовал. — Потрошитель здесь. Жаль, что ты его не видишь, — чтобы подтвердить свое заявление, Уилл протянул руку и осторожно, со знанием дела свернул шею Франклина. Быстрый поворот в сторону, чтобы разъединить спинной мозг. Франклин рухнул на пол подвала беспорядочной кучей — его карие глаза широко раскрылись от шока, в их глубине не было даже намека на страх. Он даже подумать не мог, что все так обернется. Тобиас тоже не думал. Он уставился на Уилла с чем-то вроде удивления, а затем с хищной ухмылкой вытащил из кармана пальто удавку. — Потрошитель вышел поиграть, — промурлыкал он. — Тебе понравилась моя серенада? — Я предпочитаю джаз, — ответил Уилл. Похоже, Тобиасу не понравился этот ответ. Уилл вздохнул, выхватил из кобуры пистолет и выстрелил Тобиасу в плечо, после чего Тобиас проволочной удавкой попытался отделить голову Уилла от шеи. Уилл никогда не был так рад видеть Джека Кроуфорда, как в тот момент — из глубоких порезов на его ладонях лилась кровь, а в ушах звенело от выстрела. Уилл не ожидал, что прямо за Джеком будет Ганнибал. Эмоции этого дня — возбуждение от пробуждения в постели Ганнибала, удивление от обнаружения Тобиаса на месте преступления, страх, что Тобиас может найти Ганнибала и причинить ему вред, адреналин от того, что он отнял жизнь — все это обрушилось на психику Уилла, словно проливной дождь, неуклонная волна, которая грозила тянуть его под воду, пока он не утонет. Поцелуи Ганнибала не были способом для удержания равновесия, но это было чертовски приятно. Труп Франклина, таращившийся на них все время, пока они целовались, был не настолько приятным. После всего этого Ганнибал был так терпелив с Уиллом. Он выгуливал собак и кормил их различными лекарствами и таблетками. Он приготовил Уиллу ужин (без человечины, если только Ганнибал не сумел превратить человеческую печень в креветки), затем с руки кормил Уилла каждым кусочком. Все лицо Ганнибала сияло во время ужина, словно кормление Уилла было предпоследним моментом в его жизни — тем, который он будет вспоминать и обдумывать, лежа на смертном одре с мечтательным выражением лица и полуприкрытыми веками. Когда пришла Алана — а Уилл думал, что это у него проблемы с пониманием социальных намеков — Уилл не смог сдержать свою ревность. Он зашипел на нее на пороге, обнял Ганнибала, выставил напоказ Чесапикского Потрошителя, как будто тот был не более чем куском мяса — призом, который Уилл выиграл на ярмарке, и теперь бесцельно бродил по дому с детским ликованием. Вот тогда Уилл осознал, что чувствовал Ганнибал, когда годами придумывал каннибальские каламбуры, и никто, кроме него самого, не мог ими насладиться. Было какое-то… внутреннее удовлетворение в том, чтобы понимать недоступную остальным шутку. Когда Уилл ответил на один из каламбуров Ганнибала своим собственным («Каждый дюйм, м? Даже внутренности? Может, хочешь попробовать мою толстую кишку и почки?»), Уилл подумал, что этот мужчина сейчас самовозгорится. Глаза Ганнибала почернели, уголки губ смягчились, и в его мысли проникло что-то дикое и неистовое. Уилл мог это видеть, мог это чувствовать. Его эмпатия всегда была начеку рядом с Ганнибалом, всегда отчаянно пыталась уловить каждую подсказку — от самого мельчайшего движения до самого слабого вздоха. Уилл мысленно ухмыльнулся — а кто бы не гордился, увидев, как такой монстр, как Ганнибал, дрожит и скулит при одном упоминании о вкусе — а затем продолжил терять свой гребаный разум под искусным языком Ганнибала. На следующий день Ганнибал с Уиллом навестили Эбигейл в больнице. Уилл испытывал противоречивые чувства к этой девушке. Она была не той Эбигейл, которую он знал — эта Эбигейл была смелее, горделивее, она не осознавала, насколько она смертна (насколько легко было бы разорвать кожу на ее шее, по прихоти отрезать от ее лица куски и засунуть их в чужое горло). Тем не менее, Уилл смотрел на них троих вместе и мог думать только о слове «семья». Он хотел семью. Он хотел, чтобы они были семьей. И казалось, что, по крайней мере на этот раз, Ганнибал тоже хотел, чтобы они втроем были семьей. На следующий день Уиллу позвонил Джек Кроуфорд и сообщил, что Тобиас мертв. Мужчину нашли в камере с пулевым ранением посередине лба. Уилл понятия не имел, кто его убил (Ганнибал никогда не был бы настолько вульгарным, чтобы убить Тобиаса одной пулей), и Уилла бесконечно возмущало, что сценарий снова меняется. Это действительно был эффект бабочки: Ганнибал изменил один разговор, однажды навестил Уилла в его кабинете, хотя в прошлый раз он этого не делал — и теперь Уилл садился в свою машину и мчался в Балтимор. В конце концов, тот, кто убил Тобиаса, мог также охотиться на Чесапикского Потрошителя. И если все так и было, этот кто-то мог добраться до Ганнибала. Проклятье. Уилл просто хотел одну неделю, одну неделю, когда никто не пытался бы убить его самого или его партнера. Неужели это действительно слишком нереальное желание? И вот так Уилл въезжает на парковку претенциозного дома Ганнибала (Уилл понятия не имеет, почему никто не пришел к выводу, что Ганнибал — серийный убийца, учитывая, что он украшает каждую поверхность своего дома буквально костями и черепами, но Уилл подозревает, что большинство людей просто предполагают, что Ганнибал — эпатажный и слегка гомосексуальный европеец, и игнорируют это). Уилл видит еще одну припаркованную на дорожке машину — и ей явно не место в районе Ганнибала. Машине не менее двадцати лет, и на данный момент она окрашена больше ржавчиной, чем краской. Нахмурившись, Уилл выскальзывает из своего Вольво и идет к входной двери Ганнибала. Он стучит, но ответа нет. Уилл прижимает ухо к двери и слышит крики, а затем отчетливый звук повреждения плоти. Уилл быстро вытаскивает из кармана запасной ключ — который Ганнибал дал ему на прошлой неделе — и вставляет его в замочную скважину. Он поворачивает его, затем медленно открывает дверь — на всякий случай, если драка внутри пойдет не в пользу Ганнибала и Уиллу нужно будет попытаться спасти его. Конечно же, это не так. Вместо этого Уилл открывает дверь и видит Ганнибала с небрежно переброшенным через плечо телом, и целой чередой свежих синяков на лице. На деревянном полу кровь, а к коврику у входной двери откатывается пустой шприц. Ганнибал смотрит на Уилла, а Уилл смотрит на Ганнибала. Уилл едва сдерживает свое веселье, отчаянно желая увидеть, как Ганнибал попытается найти выход из этой щекотливой ситуации. Уилл делает шаг внутрь и закрывает за собой дверь. А затем Ганнибал произносит три слова, которые навсегда все меняют (и не те три слова, которые ожидал Уилл — нет, эти слова все еще лишь в их разумах, а не слетают с их языков). — Я могу объяснить.