Du Kartus

Сердце Ганнибала не перестает колотиться. Это незнакомое ощущение, к которому Ганнибал отказывается привыкать. Обычно он так хорошо контролирует каждый аспект своего тела — от частоты сердечных сокращений до глубины вдохов — что одного лишь факта, что его сердце пропускает удары и прыгает в груди, как какая-то скачущая металлическая пружина, достаточно, чтобы он нахмурился и попытался придумать объяснение, почему, собственно, у него на плече висит безжизненное тело. — Ладно, — говорит Уилл, скрестив руки на груди. Его ноги устойчиво стоят на коврике у входной двери. — Объясни. Ганнибал сглатывает. — Могу я опустить тело на пол? — Я не знаю, — тянет Уилл. Если бы Ганнибал не знал его лучше, он бы сказал, что Уилл выглядит… позабавленным. Должно быть, Ганнибал неправильно истолковывает выражение его лица, поскольку почему бы Уиллу выглядеть веселым в данной ситуации? Возможно, Уилл впадает в шок и не видит иного выхода, кроме как прибегнуть к своей любимой тактике отвлечения: юмору. — Это будет долгое объяснение? — Может быть, — признает Ганнибал, его мысли все еще мечутся, все еще пытаются найти способ спасти ситуацию — в свою пользу — без дальнейшего кровопролития. — Так у меня есть твое разрешение? Уилл фыркает и смотрит на подбородок Ганнибала. — С каких это пор тебе нужно мое разрешение, чтобы что-то сделать? Но, конечно, да. Ты можешь опустить тело. Оно еще живо? — Мэттью жив, да, — говорит Ганнибал. Он кладет тело Мэттью на деревянный пол, не издавая ни звука — его мышцы привычны к подниманию и опусканию тяжелых предметов. Когда Ганнибал снова выпрямляется, он с некоторым удивлением замечает, что в запахе Уилла нет страха. Никакого ужаса или отвращения. Только любопытство — эмоция, которая на запах сладка и имеет смутно цветочный аромат. — И кто такой Мэттью? — Мэттью Браун, — начинает Ганнибал — его голос принимает ту особую модуляцию, которую он использует для общения с пациентами или во время чтения лекций, — санитар в Балтиморской государственной больнице для душевнобольных преступников. Или, скорее, был им. Я полагаю, убийство Тобиаса Баджа могло положить конец этой работе. Уилл опускает руки, так что они больше не скрещены на груди. Ганнибал слегка расслабляется от открытости языка его тела. Это означает, что — по крайней мере подсознательно — его мальчик восприимчив к словам Ганнибала. — Мэттью пришел сюда сразу после этого события. Когда я впустил его, он предпринял попытку убить меня. Уилл меняет расположение ног так, что теперь они расставлены шире. Его руки по бокам сжимаются в кулаки, но это не агрессия. Нет, Уилл не чувствует агрессии, он чувствует себя… защитником. Его тело закрывает дверь, его глаза мечутся по комнате в поисках потенциальных угроз. Даже его запах сменяется на что-то более резкое, скорее похожее на аромат сосны, чем на что-то цветочное. Уиллу не нравится мысль о том, что кто-то пришел сюда, чтобы навредить Ганнибалу. Ганнибал надувается от гордости, очарованный силой внимания Уилла. Он определенно собирается использовать это в своих интересах. — Мне повезло, что навыки Мэттью в убийствах не распространились на меня. Сейчас он под седативным. Темазепам, который я ему вколол, должен действовать еще около шести часов — в зависимости от скорости, с которой его организм усваивает препарат. Уилл кивает, переваривая новую информацию. — Значит, Мэттью убил Тобиаса, а затем сразу же пришел сюда. Зачем? О, вот тут объяснение Ганнибала становится ненадежным. Он смотрит на Уилла и снова чувствует, что его мальчик… словно издевается над ним. Дразнит его. Играет с ним, будто кошка хлопает лапкой по яркому клубку ниток. Еще несколько толчков, и Ганнибал рассыплется по полу, взорвавшись запутанной нитью. — Я не уверен, — в конце концов решает сказать Ганнибал. Это ложь, однако Ганнибал надеется, что Уилл ее не увидит. Уиллу всегда было сложнее лгать, его эмпатия предоставляла ему недоступную никому более проницательность. Ганнибалу всегда приходилось работать усерднее, затягивать швы своего человеческого костюма до тех пор, пока они не начинали тянуть его лицо — лишь чтобы Уилл не мог определить, говорит Ганнибал правду или нет. Эмпатия Уилла делает его опасным. Это одна из причин, по которой Ганнибал так сильно любит Уилла. Уилл дергает себя за ухо. Он кусает губу, делает шаг вперед. Ганнибал заставляет себя остаться на месте. Он не отступит, не перед Уиллом. Какое бы действие Уилл ни решил предпринять, Ганнибал примет это благосклонно. — И что ты делаешь с ним теперь? Ганнибал смотрит вниз, на распростертое тело Мэттью, а затем вновь переводит взгляд на Уилла. — Что, по-твоему, я должен сделать? Уилл усмехается, и в выражении его лица есть что-то… дикое. Возможно, это блеск его белых зубов или то, как его верхняя губа слегка изгибается в оскале. — Как это по-терапевтически с вашей стороны, доктор Лектер. Полагаю, единственное, что мы должны сделать с телом Мэттью — это позвонить агенту Кроуфорду, чтобы он его забрал. Это то, чего ты хочешь? Нет, конечно же, Ганнибал хочет не этого. — Если таково твое желание, — сдержанно отвечает Ганнибал. Уилл моргает. Замолкает, его руки безвольно висят по бокам. Он смеется. Хохот почти маниакальный. Громкий, низкий и такой сильный, что сотрясает все тело Уилла, взъерошив кудри на голове и шурша тканью брюк. Он смеется и плачет, а затем вытирает слезы с лазурных глаз и смеется еще сильнее. Все это время Ганнибал неподвижно стоит, не зная, что он может сказать, чтобы найти выход из этой ситуации (ситуации, которая не сошла с рельсов, потому что она не была на рельсах с самого начала — с того момента, как Уилл неожиданно переступил порог дома Ганнибала). — Я знаю, — наконец говорит Уилл. Ганнибал озадаченно наклоняет голову. Что знает Уилл? Смех Уилла стихает, сменившись уверенностью, которую Ганнибал вряд ли когда-либо видел у своего мальчика. Это посылает пронзающую позвоночник Ганнибала искру возбуждения — эта сила в голосе Уилла, его убежденность. — Я знаю, Ганнибал. Всегда знал. С самого первого мгновения, когда я проснулся в тот проклятый апрельский день, я помнил. Все. И то, что я помнил, было ужасающим. Монстр подставил меня в убийстве, и даже пуля в моем мозгу не смогла защитить меня и вывести за пределы его досягаемости. Но ты не тот монстр, от которого я бежал, Ганнибал. Не так ли? Ганнибал, который не сдвинулся ни на миллиметр за все время признания Уилла, заставляет свой язык оторваться от неба. Заставляет слова слетать с губ — в то время как все, что Ганнибал чувствует, это желание остановить время, чтобы он получил возможность обработать этот внезапный, сейсмический сдвиг в своем понимании мира. — Нет, — шепчет Ганнибал. — Не тот. — Нет, — соглашается Уилл. Выражение его глаз становится мягче, они тают, словно края ледника в теплом южном течении. — Поэтому я спрошу тебя еще раз. Это то, чего ты хочешь? Чтобы я вызвал сюда Джека Кроуфорда? Ганнибал прочищает горло и физически останавливает себя, чтобы не потянуться к Уиллу и не притянуть его к себе ближе. — Нет, я не хочу, чтобы ты вызывал Джека. — Хорошо, — мурлычет Уилл. По позвоночнику Ганнибала пробегает дрожь. — Тогда что же ты собираешься делать с Мэттью? — Отнести его в мой подвал и уничтожить его должным образом, — отвечает Ганнибал. Теперь нет никаких преград. Уилл полностью и бесповоротно сокрушил форты Ганнибала (форты, на строительство и укрепление которых ушли десятилетия) всего за несколько минут. — Покажи мне, — приказывает Уилл. — Я хочу увидеть, как Потрошитель потрошит. Ганнибал содрогается от использования этого имени (его имени, одного из многих), от того, как язык Уилла обвивает каждый слог, когда оно наконец-то произнесено вслух. Это первый раз, когда он слышит, как Уилл называет его этим конкретным псевдонимом. Это действие замораживает этот момент, закрепляет его в толстом стекле — в тяжелом украшении, что на струне подвешено на стенах Дворца памяти Ганнибала. Ганнибал — который обычно планирует все возможные обстоятельства, который дотошен в своих замыслах, который манипулирует людьми так же легко, как иголка продевает нейлоновую нить через податливую плоть — никак не мог предсказать этот сценарий. Он никогда не мог предсказать появление Уилла, помнящего их прошлые жизни. Уилла, знающего, что Ганнибал — Чесапикский Потрошитель. Уилла, который несмотря на это доверяет Ганнибалу. На глаза Ганнибала наворачиваются слезы. Он прочищает горло, заставляя свои эмоции вернуться под швы своего человеческого костюма. — Следуй за мной, — говорит он, и это скорее предложение, чем указание. Он не будет указывать Уиллу — не сейчас. Уилл расцвел, стал равным — таким, каким Ганнибал всегда знал, что тот может быть. Уилл кивает и с чем-то вроде упоения наблюдает, как Ганнибал вновь поднимает на руки бессознательное тело Мэттью и несет его в кладовую. Ганнибал слышит, как Уилл издает удивленное фырканье, когда в ней открывается скрытый люк. — Конечно, он должен быть в кладовой, — бормочет Уилл. — Только самые свежие ингредиенты для доктора Лектера. Еще одна дрожь пробегает по телу Ганнибала. Значит, Уиллу также известно о каннибализме. Значит ли это, что Уилл знал источник ингредиентов Ганнибала и все равно добровольно съедал все поданные ему блюда? Эта мысль вызывает пробегающую по телу Ганнибала волну возбуждения. Шов спереди его брюк внезапно становится невыносимо давящим. Он перемещает хватку на теле Мэттью и игнорирует свое возбуждение, спускаясь по ступенькам подвала, пока не достигает низа лестницы. Как только Ганнибал ступает на бетонный пол, над головой загораются автоматические лампы подвала — в конце концов, это не первый раз, когда Ганнибал заходит сюда, когда его руки заняты чем-то другим. Ганнибал подходит к металлическому хирургическому столу в центре комнаты и не слишком осторожно кладет безвольное тело Мэттью на ровную поверхность. Запястья и лодыжки мальчишки он быстро и эффективно связывает — скорее для того, чтобы предотвратить нежелательное движение во время извлечения органов, чем для предотвращения любой попытки побега. Ганнибала нисколько не беспокоит то, что Мэттью попытается сбежать. Он истечет кровью еще до того, как паралитическое вещество полностью проникнет в его кровеносную систему. Ганнибал поворачивается и видит Уилла, рассматривающего подвал с бесстрастным выражением лица. — Он больше, чем я ожидал, — признает Уилл. — Я знал, что тебе нужно личное пространство для работы. Где-то неподалеку. Я должен был знать, что ты не согласишься ни на что, кроме самого лучшего, — Уилл подходит к металлическому столу и проводит пальцем по хрому. Он подносит палец к лицу, рассматривает его, а затем усмехается. — Безупречно чистый. — Иначе мясо будет испорчено, — говорит Ганнибал глубоким хриплым голосом. Он… не уверен, позволено ли ему шутить — разрешено ли ему высмеивать происходящее. Каков надлежащий этикет для осознания того, что ваш спутник жизни знает о ваших незаконных наклонностях — когда вы не знаете, одобряет ли он эти действия? Ганнибалу полагается извиниться? Отрицать все? Придумывать оправдания для с удовольствием совершаемых преступлений? — Конечно, — беззаботно соглашается Уилл. Он не обращает внимания на состояние Ганнибала. — Что дальше? Ганнибал выпрямляет спину и подходит к одному из многочисленных окружающих комнату шкафов. Он открывает верхний ящик одного из них и берет пару нитриловых перчаток, а также хирургическую маску. После этого Ганнибал берет чистый скальпель и реберный расширитель — хотя он все еще не уверен, какие органы он в конечном итоге извлечет из лежащего на операционном столе тела. Он предполагает, что это полностью зависит от того, распространился ли ужасный лосьон после бритья Мэттью на его легкие. Если это так, то мясо наверняка будет испорчено, и Ганнибалу придется вместо этого взять сердце мальчишки. Ганнибал раскладывает выбранные инструменты рядом с хирургическим столом. Он занимает свои руки — его глаза сосредоточены на организации инструментов, а не на взгляде на Уилла. — Тебе необязательно оставаться, — говорит Ганнибал, с готовностью предоставляя Уиллу последний шанс. — На данный момент твоего принятия более чем достаточно. Я не мог бы и просить… то есть… — Ганнибал вздыхает, заставляя свой язык слушаться. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, Уилл. В глубине сознания Ганнибал видит лицо своей тети. Ее ужас, когда она поняла, кем был Ганнибал. Отвращение, когда она увидела его — настоящего его, монстра, скрытого под личиной человека. Ганнибал никогда не забудет чистую силу ненависти Мурасаки (ее страха), когда Ганнибал зарезал последнюю свинью, ответственную за смерть его сестры. Мурасаки немедленно отвернулась, и в тот момент Ганнибал поклялся больше никогда не позволять другим видеть то, что скрывается под его кожей. Вот почему его костюм так хорошо сшит. Он защищал Ганнибала, оберегал его в этом мире овец и свиней, которые никогда не смогли бы понять трансцендентный голод волка. Никто не знал Ганнибала, и хотя это была одинокая жизнь, Ганнибал был доволен. А потом он встретил Уилла. Вдруг просто ходить хищником среди добычи стало недостаточно. Ганнибал захотел, чтобы его поняли. Он захотел, чтобы его увидели. Он захотел, чтобы его любили. Даже сейчас Ганнибал не уверен, возможно ли это. Уилл не отвечает на предложение Ганнибала. Когда Ганнибал поднимает взгляд от скальпеля, который он распаковывал, он видит, что Уилл глубоко задумался, его глаза отстраненные и остекленевшие — его разум кружится по тысяче разных путей, каждый из которых без конца сходится и переплетается. В конце концов Уилл замечает тяжелый взгляд Ганнибала. Уилл вздыхает, его лицо подчеркнуто бесстрастное. Он подходит к Ганнибалу, стараясь все время удерживать зрительный контакт. Он останавливается на расстоянии всего одного вздоха от Ганнибала, а затем протягивает руку, чтобы обхватить лицо Ганнибала. Ганнибал наслаждается ощущением грубых ладоней Уилла на своей коже, радуясь тому, что повязки и швы наконец-то сняты, и он может просто чувствовать Уилла рядом с собой. — Я делаю это не для того, чтобы доказать что-то, — говорит Уилл. — Я делаю это не для того, чтобы собрать против тебя улики или чтобы заставить тебя чувствовать беспокойство. Я делаю это, потому что хочу. Потому что Потрошитель — это часть тебя, а я отчаянно хочу узнать тебя, Ганнибал. Каждую частичку тебя. По лицу Ганнибала текут слезы. Они собираются в углублениях линий теплых и мягких ладоней Уилла. — Но если ты помнишь наши прошлые жизни, — говорит Ганнибал, — то ты должен помнить, что произошло. Насколько сильно я просчитался. — Тс-с, — успокаивает его Уилл. — То, что ты со мной сделал, все еще у меня в голове, Ганнибал. Я помню каждый сеанс терапии. Каждую ложь. Каждую сознательно продуманную манипуляцию. И я обещаю тебе, расплата за это будет, — Ганнибал издает сдавленный всхлип — в равной степени испуганный и возбужденный мыслью о наказании от Уилла. Уилл снова его утешает — гладит по затылку, словно собаку, которую нужно успокоить. — Но сейчас не время для этого. Я хочу, чтобы ты снял маску передо мной. Ты можешь это сделать? Ганнибал глубоко вдыхает через нос — наслаждаясь запахом Уилла, его поцелованной солнцем кожи, ледниковой воды и принятия — а затем выдыхает воздух через рот. Он повторяет этот процесс несколько раз, пока не перестает чувствовать, что вот-вот заплачет. — Да, — его голос смиренный. Нерешительный. Голос не Чесапикского Потрошителя, а ребенка, вынужденного съесть собственную сестру ради выживания. Ганнибал родился монстром, но до того душераздирающего момента зверь был скрыт. После того, как он показал себя, его жажда крови была всепоглощающей, и с тех пор Ганнибала преследует вкус плоти на языке. — Хороший мальчик, — воркует Уилл. Колени Ганнибала слабеют, и он сжимает плечи Уилла, чтобы удержаться на ногах. Уилл улыбается — мягко и сладко — и ведет Ганнибала к телу Мэттью. — Покажи мне, — шепчет он. Ганнибал делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. Он выпрямляет спину, поводит плечами. Его руки уверенны и тверды, когда он надевает пару нитриловых перчаток и берет скальпель. — Разрезы, которым я отдаю предпочтение при сборе добычи полностью зависят от того, какие мне нужны органы, — начинает Ганнибал. — Они также зависят от того, буду ли я делать из свиньи постановку или же просто собираю ингредиенты, — краем глаза он наблюдает за Уиллом, и замечает, как тот наклоняется к нему — не отворачивается — и его лицо выражает сосредоточенное внимание. — В данном случае Мэттью предоставит свои легкие, если они окажутся хорошего качества. В противном случае я заберу его сердце. — Как ты узнаешь, хорошего ли качества легкие? — спрашивает Уилл. — Превосходный вопрос. Я могу почувствовать запах болезни, поэтому если у него есть рак или эмфизема, я смогу учуять ее в мясе. Цвет и текстура легких также имеют решающее значение для определения их качества. Здесь я больше всего беспокоюсь, что ужасный запах лосьона после бритья мистера Брауна повредил орган. Он почти повредил мой обонятельный нерв, а я был в его обществе лишь один час. Уилл фыркает от смеха, и Ганнибал думает, что он никогда не был счастливее. Он продолжает объяснять Уиллу процесс, делая на грудине Мэттью Y-образный разрез. Он вставляет реберный расширитель, а затем вскрывает грудную полость. Звук этого действия — громкий, гулкий треск — эхом разносится по бетонной комнате. — Почему Мэттью убил Тобиаса Баджа? — спрашивает Уилл Ганнибала, когда тот отделяет трахею от легких, тем самым оканчивая жизнь Мэттью. Нет необходимости продлевать его страдания. Уилл может быть и склонен к убийству в данный момент, но Ганнибал не будет пытаться распространить это принятие на пытки. — Потому что я попросил его об этом, — отвечает Ганнибал. — Тобиас считал тебя Потрошителем. Это подвергало тебя опасности. Я решил, что лучшим способом устранить любую угрозу твоего заключения будет убить и Тобиаса, и Мэттью. Мэттью самым грубым образом подслушал мой допрос Тобиаса в Балтиморской государственной больнице для душевнобольных преступников. Когда Тобиас заявил, что ты Потрошитель — Мэттью сразу же ему поверил. Когда Уилл смеется на этот раз — его смех звучит гораздо громче. — О боже, нам правда нужно иногда согласовывать наши истории. Тобиас думал, что я Потрошитель, потому что я пытался защитить тебя. В прошлый раз он чуть не убил тебя. Я не мог позволить ему найти тебя — не снова. Ганнибал поворачивается к Уиллу, его руки окровавлены, в правой он сжимает скальпель. Он уверен, что его лицо совершенно одурманено, когда он говорит: — Чем больше душ к тому стремятся кругу — тем боле там любви, и тем сильней льют жар любви, как зеркала друг другу. — Ганнибал, ты только что признался мне в любви, используя цитату Данте? Ганнибал шмыгает носом и вертит рукоятку скальпеля. — Полагаю, именно это я и сделал. — Боже, ты такой нелепый. Тебе повезло, что я тоже тебя люблю. Ганнибал не плачет. Он не плачет. Однако у него возникает внезапное желание вытереть какую-то непонятную влагу, собравшуюся в уголке его глаза. Он воздерживается только потому, что это было бы крайне негигиенично — а также потому, что Ганнибалу уже попадала кровь в глаз, и это ощущение не из тех, которые он хотел бы испытать снова. — Полагаю, мне действительно повезло, — отвечает Ганнибал. Он с широкой улыбкой заканчивает извлекать легкие Мэттью. Как только легкие обработаны и помещены в морозильник, Ганнибал поворачивается, чтобы закончить избавляться от тела, и обнаруживает, что Уилл стоит прямо за ним. Его запах ошеломляет — возбуждение горит под его кожей, наполненное дымом и мускусом. — Здравствуй, — шепчет Ганнибал. — Привет, — отвечает Уилл. Он поднимает руку и проводит ею по волосам Ганнибала, взъерошив мягкие пряди так, что они спутываются и падают ему на глаза. — Это все, что ты берешь из Мэттью? — Это все, — выдыхает Ганнибал — боясь пошевелиться, боясь моргнуть, боясь даже почувствовать пульс своего быстро колотящегося сердца, чтобы резкое движение не заставило Уилла сбежать. — Хорошо, — говорит Уилл, а в следующее мгновение он уже прижался к Ганнибалу, целует его, скользит пальцами по волосам на его затылке — притягивая его ближе, облизывая рот Ганнибала с неистовостью, которая в равной степени ошеломляет и возбуждает Ганнибала. Уилл толкает Ганнибала назад до тех пор, пока тот не упирается в ряд шкафов, выстроившихся вдоль стены. Губы Уилла не отрываются от его губ, его искусный язык скользит по языку Ганнибала во влажном, грязном поцелуе, от которого у Ганнибала кружится голова. Сильно толкнув, Уилл заставляет Ганнибала сесть на стойку, затем седлает его так, что колени Уилла оказываются по обе стороны от бедер Ганнибала. — Уилл, — стонет Ганнибал. Он поднимает руки, чтобы снять грязные перчатки, но Уилл останавливает его на полпути — глаза у него черные. — Оставь их, — шипит он. Ганнибал ошеломленно смотрит на Уилла. — Что? — спрашивает Уилл. Он подается бедрами вперед, его эрекция потирается о член Ганнибала. — Я просто… удивлен, — затаив дыхание, говорит Ганнибал. — Прощать мне мои преступления — это одно. Принимать в них участие вместе со мной — это другое. — Это было нелегкое решение, — признает Уилл, бедра которого все еще движутся по бесконечной нисходящей спирали, заставляя Ганнибала видеть звезды. — Когда я только осознал, что вернулся назад во времени, я был слишком зол на тебя, чтобы даже думать об изменении нашей истории. Я следовал сценарию, который знал — по большей части — стараясь держать стрелку своего морального компаса строго на севере. Но потом я подумал: если всех, кого я знаю и кому доверяю, так легко убедить в том, что я опасный преступник, я мог бы, знаешь, совершить какое-нибудь гребаное преступление. Ганнибал издает звук — это определенно не скулеж — и притягивает Уилла ближе, прижимая своего мальчика к груди. Его окровавленные перчатки прилипают к ткани рубашки Уилла. Ее нужно будет уничтожить после сегодняшнего дня — и Ганнибал заранее оплакивает потерю такой реликвии (физического доказательства желания Уилла быть с Ганнибалом всеми способами, которыми одна душа может соединиться с другой). Рот Уилла жадно скользит от губ Ганнибала к подбородку, а затем к нижней части челюсти. Уилл кусает и потягивает чувствительную кожу. Его зубы впиваются, оставляя метки и синяки. Кровь поднимается под каждой отметиной, и Ганнибалу хочется держать в руках зеркало, чтобы увидеть подтверждение того, что Уилл хочет Ганнибала, что Уилл любит Ганнибала. — Я хочу, чтобы ты был внутри меня, — рычит Уилл. — Моя кровать… — Нет, — перебивает Уилл. — Здесь. Сейчас. Я больше не буду ждать, Ганнибал. — Это будет твой первый опыт проникновения в тебя, — напоминает Ганнибал. — Ты думаешь, я этого не знаю? — язвит Уилл. Он отстраняется от Ганнибала ровно настолько, чтобы начать расстегивать пуговицы на своей фланелевой рубашке с коротким рукавом. Ганнибал с восторгом наблюдает, как перед его глазами открывается дюйм за дюймом драгоценной поцелованной солнцем кожи. Тело Уилла извивается, когда он бросает рубашку на пол, торс волнообразно движется, когда он продолжает тереться своим обтянутым одеждой членом о член Ганнибала. Ганнибал тянется, чтобы снять свою рубашку, но Уилл отталкивает его руки в перчатках и сам расстегивает пуговицы. Когда рубашка Ганнибала слетает с его плеч — а затем отбрасывается на пол — Уилл хмурится, глядя на обнаруженную под ней белую майку, и буквально срывает ткань с тела Ганнибала. — У меня ощущение, что у тебя личная вендетта одежде, — говорит Ганнибал, сжимая бедра Уилла в попытке обрести равновесие. Его перчатки оставляют кровавые отпечатки ладоней вдоль боков Уилла — темно-красные на бесконечно гладкой загорелой коже. — Возможно, мне придется отвезти тебя по магазинам после этого — чтобы заменить все, что мы оба потеряем. — Я предпочитаю, чтобы на нас было как можно меньше одежды, — говорит Уилл. — Между нами нет барьеров. Больше нет, — он расстегивает брюки Ганнибала и вытаскивает его ноющую эрекцию из прорези в его шелковых боксерах. Ганнибал шипит от внезапного контакта, не удивляясь тому, сколько предэякулята уже вытекает из налившейся головки. Штаны Уилла быстро отбрасываются вместе с его боксерами. Он скулит от соприкосновения их обнаженных членов, сжимая рукой основания их эрекций и сдвигая их вместе в медленном, влажном трении. Ганнибал чувствует на ладонях Уилла свежие шрамы, когда он обхватывает их члены. Сморщенная кожа добавляет еще один слой ощущений помимо самого соприкосновения (физическое напоминание о том, что Уилл готов умереть за Ганнибала, причинить вред своему драгоценному телу, просто чтобы Ганнибал был в безопасности). — Я хочу, чтобы ты был внутри меня, — затаив дыхание, говорит Уилл. — Ты уже выгравировал себе место в моем разуме. Я так же хочу заполнить пустоту в моем теле. Ганнибал стонет и кивает. Он снова тянется, чтобы снять окровавленные перчатки, но Уилл снова останавливает его. — Уилл, крайне негигиенично совокупляться при наличии телесных жидкостей третьего лица. Уилл фыркает и зарывается лицом в изгиб горла Ганнибала, прямо под угол его челюсти. — Ты чувствуешь запах какой-либо болезни в крови Мэттью? — Нет, но… Уилл отстраняется, его глаза полуприкрыты от возбуждения (и немного от нетерпения). — Тогда прекращай ебучие разговоры, и начинай… ебаться. Ганнибал бросает на Уилла укоризненный взгляд за грубые выражения, но эффект несколько нивелирован его нынешним внешним видом (растрепанные волосы, руки в перчатках и бесстыдно торчащий из разреза его боксеров твердый член). — Очень хорошо, — Ганнибал тянется к Уиллу и обхватывает его упругие ягодицы, мгновение с видимым удовольствием массируя их, прежде чем скользнуть указательным пальцем вниз, в расщелину между ними. Уилл вздрагивает, когда Ганнибал потирает его промежность, а затем поглаживает его анус. — Сделай это, — стонет Уилл, подаваясь на руку Ганнибала. Ганнибал вводит палец до самой второй фаланги. Кровь в основном сухая, липкая, совсем не похожа на настоящую смазку, но Уилла это, кажется, не волнует. Он стонет и извивается на пальце Ганнибала, как будто это единственное, что удерживает его в вертикальном положении. Мгновение Ганнибал массирует внутренние стенки Уилла. Он находит простату — железа набухшая и чувствительная. Ганнибал проводит по ней подушечкой пальца и с восхищением наблюдает, как Уилл кричит, как все его тело содрогается от этого незначительного движения. — Еще один, — тяжело дыша говорит Уилл. Другой рукой Ганнибал крепко обхватывает талию Уилла, и вводит второй палец. Уилл вздрагивает от внезапного вторжения, но от боли запах его возбуждения становится лишь сильнее. Ганнибал разводит пальцы ножницами, пока мышцы не расслабляются достаточно, чтобы внутрь скользнул третий палец. — Ганнибал, — скулит Уилл. — Я хочу… мне нужны твои руки на мне. Ганнибал наклоняется и слизывает каплю пота, стекающую по лицу Уилла на его шею. Солоноватый привкус пота смешивается с уникальным мускусом Уилла, и глаза Ганнибала почти закатываются от изысканного вкуса. — Очень хорошо, дорогой. Ганнибал снимает окровавленные перчатки, бросая их на пол подвала, не задумываясь о том, где они могут приземлиться. Он проводит одной из своих скользких от пота ладоней по голой груди Уилла, ловя большим пальцем один из розовых сосков. Сначала он щипает один, затем другой, очарованный вырывающимся из рта Уилла хныканьем. Ганнибал поднимает руку ко рту Уилла и прижимает кончики пальцев к его ярко-красным губам. — Соси, — приказывает он хриплым голосом. Уилл немедленно подчиняется, всасывая предложенные пальцы в рот, а затем облизывая ладонь Ганнибала. Удовлетворенный, Ганнибал обхватывает мокрой ладонью свой ноющий член и распределяет по нему слюну. Слюна, смешанная с обильным количеством вытекающего из головки предэякулята, обеспечит некоторую смазку, но определенно недостаточную, чтобы лишить Уилла возможности прочувствовать, как Ганнибал входит в него. Ганнибал думает, что Уилл предпочитает именно так. Ганнибал тоже предпочитает именно так — хотя он предполагает, что предпочитает любой контакт с Уиллом. Этот мальчик мог бы воткнуть нож в грудь Ганнибала и вырезать его сердце, и Ганнибал был бы благодарен ему за оказанную привилегию. Дрожа, Ганнибал хватает бедра Уилла и притягивает его ближе, так что головка его члена располагается на краю ануса. Ганнибал трется сочащейся головкой о вход Уилла, наслаждаясь скольжением кожи о кожу, готовый нежно ввести себя в Уилла в первый раз. Прежде чем Ганнибал успевает моргнуть, Уилл с первой попытки насаживается на его член по самое основание. И Ганнибал, и Уилл замирают. — Боже, — невнятно говорит Уилл — его бедра дрожат, когда он приподнимается, и вновь опускается. — Он такой охуенно большой. Ганнибал чувствует, что он на грани обморока — к его глазам словно подступает огромная тень, скрывающаяся в уголках его разума. Он внутри Уилла. Уилла, который снова доказал, что он самая непредсказуемая, немыслимая, непостижимая тайна — сила, с которой нужно считаться, единственный равный в жизни Ганнибала. Уилла, который выбрал Ганнибала, несмотря на его прошлые ошибки, который любит Ганнибала, несмотря на все их различия. Уилла — единственного, за кого Ганнибал когда-либо будет бороться. Уилла, в котором Ганнибал сейчас находится, заполняя всеми возможными способами, вдавливаясь в его тугой жар — шелковистый порок, заключающий в себе небеса, нирвану и каждую загробную жизнь, которую искали древние философы. От наслаждения Ганнибал едва может видеть, но он заставляет свои глаза сфокусироваться, чтобы посмотреть, как Уилл объезжает его член. Кудрявые волосы Уилла пропитаны потом, спутались на лбу и прилипли к загривку. Капельки пота стекают по его шее и скользят по его лоснящемуся торсу — его кожа блестит, когда Уилл извивается и потирается. Когда Уилл смотрит на губы Ганнибала, его черные ресницы опущены и глаза полуприкрыты. Все тело Уилла покрыто легким розовым румянцем, от места вдоль линии роста волос до кончиков пальцев ног. Ганнибал никогда в жизни не видел ничего столь прекрасного. — Каково это? — спрашивает Ганнибал. Он сжимает талию Уилла и помогает своему мальчику оседлать его — его бицепсы напрягаются и сокращаются, чтобы поднять Уилла, а затем снова насадить его на член Ганнибала. — Скажи мне, — просит Ганнибал. Веки Уилла закрываются, и он откидывает голову назад — длинная, изящная линия его шеи открывается голодному взгляду Ганнибала. — Это хорошо. Такой наполненный. Кажется, что теперь, после этого, я всегда буду пустым. Без тебя внутри меня. Ганнибал рычит — звук надломленный и дрожащий — и увеличивает скорость толчков. Подвал наполняется звучанием их соития — скольжением кожи по коже, стонами и хныканьем их обоих, скрипом столешницы, которая изо всех сил пытается выдержать неистовство их секса. — Ты больше никогда не будешь пустым, — обещает Ганнибал. — Я буду наполнять тебя так часто, как пожелаешь — настолько, насколько ты сможешь принять. Снова и снова, пока твое тело, наконец не насытится, не заполнится до краев моим семенем. Уилл издает сдавленный вздох и кончает на живот Ганнибала. Густые, горячие струи спермы стекают по лобковым волосам Ганнибала и смешиваются с предэякулятом из его собственного члена. Ганнибал толкается один, два раза, затем погружается так глубоко в Уилла, как только может, крепко сжимая его талию и уткнувшись носом в ключицу Уилла, когда переживает самый мощный оргазм из всех, что у него были. Некоторое время они сидят, дыша совершенно синхронно — вдоль их позвоночников и на коже головы остывает пот. Уилл мычит и целует макушку Ганнибала, губы нежно касаются его кожи головы. Этот жест настолько нежен, настолько чист после столь развратных действий, что Ганнибал чувствует, как в уголках его глаз собираются слезы — непрошеные, но не нежеланные. В конце концов Уилл соскальзывает с колен Ганнибала — с тихим стоном и поморщившись. Ганнибал восхищенным взглядом наблюдает, как его семя начинает капать из ануса Уилла. Оно стекает по бедру — бледное и перламутровое, прежде чем начать подсыхать на задней стороне его колена. — Я испачкан, — говорит Уилл. — И ты тоже. Что мы будем делать с оставшейся частью тела Мэттью? Сердце Ганнибала подпрыгивает при этом слове. Мы. Их первое тело, от которого они избавятся вместе. Ганнибал не мог бы быть более гордым. — Ганнибал? Ганнибал вздыхает, очарованный версией послеоргазмического свечения Уилла (обсуждение убийства — всегда верный путь к сердцу Ганнибала), затем грациозно поднимается со столешницы. Его спина болит, но Ганнибал игнорирует боль, наклоняясь, чтобы подобрать разбросанную по полу одежду. — В одном из этих туннелей у меня есть бочка гидроксида натрия, — говорит Ганнибал, выпрямляясь. Он указывает на юг — туда, где от главной комнаты ответвляются и исчезают в темноте два туннеля. — Я предполагаю, что это не первое тело, которое ты растворил? — спрашивает Уилл, скрещивая руки на груди. — Не первое. Уилл закатывает глаза и идет — полностью обнаженный — по ступенькам подвала вверх, в кладовую. Ганнибал следует за ним неторопливым шагом, довольный предложенным ему видом. Мышцы Уилла рельефные и подтянутые, и его задница определенно не исключение. Уилл оборачивается уже наверху лестницы, замечает, куда устремлены глаза Ганнибала и бросает на него равнодушный взгляд (который не менее эффектен, несмотря на размазанные по основанию его позвоночника сперму и кровь). Они оба оказываются в душе Ганнибала. Ганнибал наслаждается мытьем Уилла, его руки блуждают по каждому дюйму кожи, до которого он может достать — лаская икры Уилла и массируя скрытые под кожей напряженные мышцы. После этого они вместе лежат в постели Ганнибала, совершенно обнаженные. — Зачем ты убил Эбигейл? — спрашивает Уилл таким тихим голосом, что Ганнибалу приходится наклониться ближе, чтобы услышать. — Я понимаю, зачем ты подставил меня — не то чтобы я это одобрял, очевидно — но у Чесапикского Потрошителя сильный инстинкт выживания, и я был идеальным кандидатом для перекладывания вины. Но Эбигейл… — на глаза Уилла наворачиваются слезы — облака закрывают радужки цвета морской волны. — Она заслуживала лучшего. Ганнибал сглатывает комок в горле. — Дорогой, в прошлой жизни Эбигейл не умерла. — Что? — глаза Уилла сужаются, он пробегает взглядом по чертам лица Ганнибала, словно ища скрытую под его плотью ложь. — Я не галлюцинировал ее ухо, Ганнибал. Я же говорил тебе, что вспомнил все. Включая трубку, которую ты вставил мне в горло, чтобы поместить ухо в мой желудок. — Да, ухо было настоящим, но оно было предоставлено, не отобрано. Я заключил с Эбигейл Хоббс сделку. Она помогает подставить тебя, а взамен я предоставляю ей новую личность. Без перемен она бы никогда не смогла жить чем-то, напоминающим нормальную жизнь. Преступления ее отца бросали бы на ее собственную репутацию тень, которую не смог бы развеять даже самый яркий свет. Она согласилась на сделку, и ее ухо и кровь были символической платой. Уилл молчит. Ганнибал наблюдает, как на его лице проносятся мириады эмоций — от страданий до гнева и облегчения. Ганнибал принимает каждую из них по очереди, зная, что какую бы эмоцию в конечном итоге ни испытал Уилл, Ганнибалу будет предоставлена привилегия стать ее свидетелем. — Не знаю, лучше от этого или хуже, — шепчет Уилл. — Так это был твой окончательный план? Оставить меня гнить в тюрьме и вернуться к практике? Возможно, звонить Эбигейл раз в месяц, чтобы убедиться, что она не порочит твое имя по всей стране? Это кажется таким… примитивным. — Конечно, нет, mylimasis. С самого первого момента, как я тебя увидел, что-то во мне… изменилось. Чувства, которые ты мне внушил, были непонятными. Непроверенными. Сначала я не знал, что делать с тем, что я чувствовал к тебе. Я никогда в своей жизни не испытывал ничего подобного. Мой психиатр, доктор дю Морье, назвала меня одержимым. Слово избитое, но от этого не менее неверное. Когда я обнаружил твой энцефалит, мне действительно показалось, что перед моими глазами открылся путь. Идеальная возможность помочь тебе построить куколку, которая будет направлять твое становление. Я не думал… казалось невозможным, что ты сможешь полюбить меня — настоящего меня — без какого-либо влияния с моей стороны. Я не ожидал, что это закончится тем, что ты покончишь с собой. За это я никогда себя не прощу. Уилл вздыхает и обнимает Ганнибала за талию, притягивает его ближе, так что они оба лежат на одной подушке, почти соприкасаясь носами. — Я знаю, как я оказался здесь, но что насчет тебя? — Полагаю, ты имеешь в виду эту временную линию, а не мою кровать. Взгляд, который Уилл бросает на Ганнибала, мог бы иссушить самые зеленые растения. — Очевидно. — Очевидно, — Ганнибал прочищает горло. — Я прожил всего несколько дней после твоей смерти, прежде чем покончил с собой. Эти несколько дней были самыми мучительными в моей жизни, — даже сейчас Ганнибал вспоминает, как еда превращалась в пепел у него во рту, как звуки становились приглушенными, цвета серыми, все лишилось всякого удовольствия или счастья без Уилла рядом с ним. — Когда я проснулся, было также четвертое апреля. Уилл вздыхает и утыкается головой в подбородок Ганнибала. Его мокрые волосы прилипают к коже Ганнибала, кудри мягко ласкают его лицо. Они пахнут шампунем Ганнибала, медовым удовольствием и глубоко укоренившимся удовлетворением, которое Ганнибал не уверен, что когда-либо чувствовал на Уилле. — Я люблю тебя, — шепчет Ганнибал. — Мой дорогой мальчик. Ты никогда не должен покидать меня, не теперь. Я бы не пережил разъединение. — Никто из нас не пережил бы, — сонно бормочет Уилл.