illusions

      Ки Хун впервые приходит в себя, когда его поднимают и кладут на кровать. Он успевает заметить мелькнувшие перед глазами руки в перчатках, закрывающие ему глаза, и тут же снова теряет сознание.       Во второй раз он приходит в себя из-за острой боли в плече. Он не видит того, кто его перевязывает, но чувствует, как эти самые руки в перчатках работают над его плечом, спокойно и уверенно зашивая рану.       Его что, подстрелили?       Он снова отключается.       Третий раз он приходит в себя в тёмной комнате, с немного более ясными мыслями, и мгновенно сожалеет об этом. Теперь боль — это не только его плечо, это стоны Ён Иля, это исчезающий свет в испуганных глазах Чон Бэ.       Он не может понять, почему он жив и как вообще выжил. По всем законам логики, он не должен был остаться живым. Особенно после того, как погибли Чон Бэ и Ён Иль.       Здесь нет ни окон, ни часов — ничего, что могло бы дать представление о том, где он и сколько времени. Кровать, на которой он лежит, в два раза больше тех, что в общежитии. У стены стоит маленький столик, а рядом с кроватью — настольная лампа. Он включает её, чтобы рассмотреть тёмно-зеленые стены комнаты и запертую цепью дверь напротив.       Значит, он заложник — это очевидно. И это намного логичнее, чем его мимолетная мысль о спасении из этого ада.       На другой стороне комнаты находится еще одна дверь с гардеробом рядом. К счастью, он не прикован к кровати, и это позволяет ему осторожно встать и подойти к двери. Он открывает её рукой, которая не болит, и обнаруживает ванную комнату.       Тошнота накатывает сразу же, как только Ки Хун видит свое отражение в зеркале. Его лицо покрыто засохшей кровью, и он носит одежду, которая ему не принадлежит – ни ту, в которой он прибыл на остров, ни зеленый спортивный костюм, который он носил последние три дня. Одежда новая, черная футболка велика ему в плечах.       Ки Хун поднимает рукав, чтобы осмотреть рану. Красная, но зашитая и чистая. Он проводит пальцем по тому месту, где пуля вошла, и морщится от боли.       «Я люблю тебя», — сказал Ён Иль и умер, а Ки Хун всё ещё здесь — живой, с отметиной, напоминающей об этом.       «Ки Хун», — сказал Чон Бэ, беспомощный и напуганный.       Головокружение накрывает его, и он с тяжёлым стоном падает на пол, прежде чем снова моментально отключиться. —       Он просыпается и видит человека в маске, сидящего рядом с его новой кроватью, и едва не подпрыгивает от неожиданности.       Он чувствует себя уязвимым, беззащитным, без чего-либо, за что можно было бы ухватиться ради безопасности. Пытается найти что-нибудь острое в комнате, но, не найдя ничего, прижимается спиной к изголовью кровати и подтягивает ноги к груди.       — Я нашёл тебя на полу в ванной. Тебе стоит быть осторожнее с раной от огнестрельного оружия. Ты потерял много крови, — говорит человек в маске, и до Ки Хуна доходит осознание.       Ки Хун знает, кто это.       Ведущий, тот, кто наблюдает и управляет. Человек, которого Ки Хун встретил в лимузине, чей голос звучал, передаваясь через золотую копилку, когда он во второй раз решил вернуться в Игры.       Как всегда, этот человек появляется, когда мир Ки Хуна перевёрнут с ног на голову. Сначала после событий с Санву, затем после того, как он стал свидетелем самоубийства безумца ради игры, и вот теперь — после потери Чон Бэ и Ён Иля.       Его охватывает клаустрофобия, и он сверлит взглядом чёрную маску.       — Мне кажется, вы так и не представились, — произносит Ки Хун, дерзко, но с меньшей долей злости, чем хотел. — Я знаю, что солдаты в масках называют вас Господин. А как мне вас называть?       — Фронтмен будет достаточно, — отвечает он, Фронтмен. — Твои познания меня не впечатляют.       — А вы меня не впечатляете тем, что прячетесь за маской, — парирует Ки Хун.       Лидер качает головой, его плечи слегка трясутся в беззвучном смехе.       — Что тут смешного? — спрашивает Ки Хун, оглядывая комнату. Спастись невозможно — разве что разбить зеркало в ванной и добыть себе что-нибудь острое.       — Ты даже не осознаёшь, о чём просишь, не так ли? — отвечает Фронтмен. Его голос звучит механически через маску, но Ки Хун всё равно улавливает нотку отчаяния. Он не в состоянии разобраться, это для Ки Хуна или для него самого.       Ки Хуну это кажется интересным. Ему хочется надавить на эту точку.       — Я просто думаю, что нам стоит поговорить по-мужски, лицом к лицу, — отвечает Ки Хун.       Фронтмен встаёт.       — Я перед тобой как тот человек, с которым ты хотел встретиться. В этой маске я тот, кто всё контролирует. Именно этого человека ты искал, не так ли?       Ки Хун не может возразить, ощущая тяжесть взгляда Фронтмена на себе.       — Я приготовлю тебе ванну. Ты весь покрыт засохшей кровью, — говорит Ведущий. — Постарайся в ней не утонуть, если хочешь получить ответы. —       Ки Хун нехотя принимает ванну, зная, что в соседней комнате находится назначенный охранник в маске. Ки Хун не уверен, следит ли он, чтобы тот не сделал глупости, или чтобы не пытался сбежать голым через закованную цепью дверь, — в любом случае это ощущается как вторжение в личное пространство, даже с дверью между ними.       Когда он выходит, охранник в маске указывает ему на чистый комплект одежды, а затем выходит из комнаты, и звук цепей исчезает вслед за ним.       Ки Хун бросает взгляд в зеркало ванной, сжимает кулак здоровой рукой и серьёзно обдумывает это — кратковременная боль не будет иметь значения, лишь бы у него появилось что-то острое, дающее ложное чувство опоры.       Прежде чем он успевает додумать свою мысль, цепь на двери снова падает, и Ки Хун натягивает чёрную футболку через голову, чтобы успеть одеться перед тем, как увидеть того, кто войдёт.       Ведущий останавливается на мгновение, чтобы осмотреть приведённого в порядок Ки Хуна и кивает.       — Выглядишь прилично. Пойдём со мной.       Ки Хун, чувствуя, что ничего другого ему не остаётся, как делать то, что сказано, следует за Ведущим из комнаты в гостиную. У двери стоит один охранник в маске, но в остальном комната выглядит довольно обыденно. Здесь есть проигрыватель пластинок, с маленькой миниатюрной группой рядом с ним и большой экран телевизора перед кожаным креслом. Всё выглядит элегантно и богато.       — Присядь, — Фронтмен жестом показывает на менее изысканное кресло рядом с основным — это такое же кресло, только меньших размеров и тёмно-зелёное. Очевидно, для гостей.       Ки Хун молча садится и следит взглядом, как Фронтмен занимает своё место.       — У тебя, должно быть, есть вопросы, — говорит Ведущий.— Я отвечу на них в меру своих возможностей. Не пойми меня неправильно, ты — заложник, но не без причины.       — И почему? — тут же спрашивает Ки Хун.       — Ты хочешь остановить игры. Я хочу показать тебе, почему это невозможно, почему твой лучший выбор — уйти, забыть и больше никогда не возвращаться, — отвечает Фронтмен.       Ки Хун ошарашенно смотрит на него, а затем спрашивает:       — Вы не собираетесь меня убивать?       — Нет, это не моя цель. Только если ты не сделаешь что-то глупое,— отвечает Фронтмен. — Как, например, попытаться убить меня. Это было бы неразумно.       Вероятно, это не слишком то умно, сразу раскрывать свои карты, но Ки Хун говорит:       — Я не хочу убивать тебя. Это не приблизит меня к моей цели.       Он на мгновение задумывается, почему это до сих пор правда — он потерял всех. Ему больше нечего терять. Он мог бы отомстить и покончить с этим раз и навсегда.       Что он осознаёт, так это то, что он устал. Он не может заставить себя спорить, бросаться на человека, ответственного за всё это — он побеждён, готов слушать. Он устал от битвы, которую сам же и начал.       Если Фронтмен и удивлён словами Ки Хуна, он этого не проявляет. Он просто усаживается удобнее в чёрном кресле, откидывается назад и поворачивает своё лицо в маске к Ки Хуну, будто ожидает продолжения. Когда Ки Хун не отвечает, он говорит:       — Рад, что мы это уяснили. Как я и предлагал, вопросы — уверен, они у тебя есть.       Ки Хун смотрит на большой экран телевизора. Только сейчас он замечает изображение перед собой — тёмная комната с несколькими спящими фигурами, где количество кроватей заметно уменьшилось. Он видит игроков, разделённых на две большие группы, в каждой из которых несколько человек бодрствуют. Всё это кажется одновременно таким знакомым и таким отдалённым.       — Игра? — спрашивает он.       — Продолжается. Осталось 97 игроков. Голосование было 47 против 50, в пользу продолжения, — отвечает Фронтмен.       Ки Хун ощущает, как сдавливает горло.       Три голоса до ничьей.       Он понимает — это он, Чон Бэ и Ён Иль.       — А Чон Бэ? Игрок 390? — тихо спрашивает Ки Хун. — Ён Иль?       Следует небольшая пауза, Фронтмен смотрит на Ки Хуна сквозь маску. Затем, холодным голосом, он говорит:       — Мертвы.       Мир Ки Хуна рушится. Он обессиленно оседает в кресло и смотрит через экран телевизора на оставшихся игроков. Он проиграл, проиграл, проиграл. Он пришёл сюда, чтобы уйти с ними всеми, и в итоге потерял всех.       — Можете вернуть меня обратно? — спрашивает он.       — В игру? — спрашивает Фронтмен, как будто он этого ожидал. — Нет.       — Почему нет? — отвечает Ки Хун. — Может быть, я всё ещё могу повлиять на голосование, убедиться, что Чон Хи...       Ведущий качает головой.       — Ты никогда не был наравне с остальными игроками, Ки Хун.       Его имя звучит странно, произнесённое механическим голосом. Это заставляет Ки Хуна вздрогнуть, по телу пробегают холодные иголки.       — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Ки Хун.       — Ты никогда не был обречён на смерть. Это было гарантировано. Ты всё равно оказался бы здесь, независимо от того, как бы всё сложилось. Теперь это случилось за счёт двух твоих друзей. Игра пошла так, как пошла — но это не было частью плана, — его объяснение почему-то похоже на признание.       — Тогда почему не забрали меня сюда с самого начала?       Фронтмен поворачивается, чтобы взглянуть на экран. Он неловко потирает шею, и Ки Хун не может понять, почему это кажется таким знакомым.       — Ты был прав, ВИПам было забавно видеть твоё возвращение. Многие посчитали, что ты должен узнать на собственном опыте, что в этой игре нет героев.       — Ты в том числе? — уточняет Ки Хун.       Мужчина поворачивается к нему.       — Скажи мне, тебе понравилось играть роль героя?       Ки Хун вспоминает звуки последних мгновений Ён Иля . Вспоминает о беспомощности Чон Бэ.       — Нет, — шепчет он.       — Правильно, — говорит Фронтмен. — Теперь ты понимаешь? Игра не закончится, пока мир не изменится.       Ки Хун сжимает губы, отказываясь отвечать.       Ведущий не продолжает разговор на эту тему. Вместо этого он протягивает руку к лацкану своего пиджака, и Ки Хун инстинктивно вздрагивает.       То, что он достаёт, не может причинить вреда Ки Хуну — по крайней мере, физически. Это всего лишь элегантное письмо, белое, с именем Ки Хуна на нём.       Фронтмен кладёт его на маленький столик рядом с их креслами. Ки Хун пристально смотрит.       — Помнишь, как ты должен был сесть на тот самолёт? Я даю тебе ещё один шанс, — говорит Фронтмен.       Ки Хун берёт письмо с дрожащими руками. Фронтмен терпеливо ждёт, пока Ки Хун его откроет.       Билет в один конец в Париж.       Сердце Ки Хуна сжалось. Это отвратительная, жестокая шутка.       — Кто ты? — спрашивает Ки Хун, и вот она, ядовитая злость. Вот она, потребность броситься вперёд, прыгнуть на этого человека в маске и задушить его голыми руками. Она всё ещё слабая, но она есть. — Какое право ты имеешь—       Слова застревают в его горле.       Он смотрит на билет на самолёт.       «Париж», — вспоминает он, как Ён Иль шептал ему на ухо.       — У тебя есть шанс сделать то, чего ты не сделал раньше. Садись на самолёт, Сон Ки Хун, — говорит Фронтмен, и Ки Хун со всей силой бросается на него — он вырывается из кресла, с кулаками вперёд, плечо отзывается болью, а сердце снова разрывается.       Звук щелчка пистолета останавливает Ки Хуна в дюйме от груди Ведущего.       Борьба в нём ослабевает. Он падает, падает, падает на землю — ему кажется, что его поглощает тьма. Выстрела не было, но Ки Хун всё равно ощущает, как будто его снова ранили. —       — Ты порвал швы, — говорит Фронтмен спокойно, как будто ничего не случилось, когда Ки Хун приходит в себя. — Ты снова потерял много крови. Тебе стоит быть осторожнее.       Ки Хун не отвечает, даже не смотрит на мужчину в маске перед собой. Он сжимает губы и пристально смотрит на чёрный потолок сверху.       — Прошу прощения за то, что предложил тебе эту возможность таким образом, — говорит Фронтмен.       — Какую возможность? — спрашивает Ки Хун. — Что ты получаешь, играя со мной так?       — Я не играю, — отвечает Ведущий.       Ки Хун переворачивается на бок, игнорируя его присутствие.       — Я устал, — говорит он и закрывает глаза, надеясь, что тот покинет комнату. Он истощён, разрушен, сломлен. Фронтмен не уходит, но Ки Хун всё равно засыпает.       Он видит сон о Ён Иле. —       — Кто ты? — требовательно спрашивает Ки Хун, когда просыпается снова. На его лице высохшие слёзы.       Ведущего нет в комнате, но дверь открыта, и Ки Хун видит его затылок, когда тот сидит перед экраном телевизора. На экране всё ещё ночь, но Ки Хун не уверен, новая ли она, пропустил ли он день — а может, он просто спал часами подряд. Он всё ещё чувствует себя измотанным, как будто последние два года давят на его тело, не позволяя ему выбраться из постели. Он понимает, что усталость, вероятно, связана с восстановлением — как физическим, так и эмоциональным, — но это лишь усиливает его желание вырвать волосы и закричать.       Он замечает, что Фронтмен чуть поворачивает голову, чтобы выслушать слова Ки Хуна.       — Ты голоден? — спрашивает он, вместо того чтобы ответить.       Ки Хун замечает, что да. Его живот издаёт грустные пустые звуки, а его тошнота, возможно, тоже из-за голода. Он не ел как следует уже несколько дней — а точнее, несколько месяцев.       — Зависит от того, получу ли я нож, чтобы защитить себя, — отвечает Ки Хун, но слова звучат без остроты.       Ведущий тихо смеётся, как будто это его действительно развеселило. Он качает головой, почти с нежностью. Ки Хун качает головой в ответ и списывает это на бред.       — Я позабочусь о том, чтобы ты получил что-то, что можно положить в рот, — отвечает Ведущий, и Ки Хун не понимает, откуда в его голосе это развесёлое звучание. — Но думаю, мы ограничимся ложками. —       Билет на самолёт пристально смотрит на Ки Хуна, пока он ест рис. Фронтмен наблюдает за ним, слегка наклонив голову.       Ки Хун должен чувствовать неловкость, он должен чувствовать давление, злость. Он, вероятно, должен чувствовать что-то, хоть что-нибудь. Вместо этого он молча ест и ощущает лишь пустоту.       Он задумывается, что будет, если он всё-таки сядет на самолёт. Это болит в груди — мысль о том, чтобы уехать без Ён Иля. Инстинктивно он касается раны на плече. Шрам станет немым напоминанием.       В какой-то степени, наверное, они всё-таки будут вместе. Он и шрам, оставшийся от смерти Ён Иля.       — Когда рейс? — спрашивает Ки Хун.       — Послезавтра, — отвечает Фронтмен.       — А если я решу взять его?       Ведущий выпрямляется.       — Я организую, чтобы тебя отправили обратно в Сеул завтра.       Ки Хун качает головой. Это не кажется правильным, не кажется достаточным — всё это, ради возвращения домой. Вся боль ради такого неудовлетворительного конца.       — А игра?       Фронтмен вздыхает.       — С ней ничего не случится.       — Это не должно было так закончиться, — признаётся он скорее себе, чем мужчине в маске. Он не должен был признаваться в этом перед Ведущим, но вот он здесь, внимательно слушает.       — Нет, — соглашается Фронтмен. Ки Хун хмурится и возвращается к еде. —       — Могу я встретиться с ВИПами? — спрашивает Ки Хун.       — Нет, — отвечает ведущий. — Даже если бы ты и встретился с ними, это ничего бы не изменило. Ты не имеешь власти над этими людьми, Сон Ки Хун, они просто находят тебя забавным.       Ки Хун задумывается, не попробовать ли ему просто сбежать. Но это бессмысленно, у двери стоит охранник с оружием, и он чувствует себя побеждённым. —       — Кто ты? — снова спрашивает Ки Хун. Он смотрит на телевизор, где игроки просыпаются, чтобы встретить свою четвёртую игру.       Изображение на экране исчезает с щелчком пульта. Экран становится чёрным, и Ки Хун поворачивается к Ведущему.       — Моя цель не в том, чтобы пытать тебя, — объясняет Фронтмен, не отвечая на вопрос Ки Хуна. — Смотреть это было бы для тебя пыткой.       Ки Хун качает головой.       — Ты не логичен. Кто ты?       Молчанье между ними тянется. Ведущий нарушает его вздохом.       — Это вопрос, на который тебе не нужно знать ответ.       Ки Хун не собирается сдаваться. Ничего в этом не имеет смысла — от того, что он не мёртв, до того, что Фронтмен, кажется, заботится о нём. Он вспоминает холодные слова из лимузина и не может представить, что они исходят от того же человека, который сейчас сидит перед ним.       — Однажды ты сказал мне, что проигравшие в игре — это просто мусор, выброшенный из соревнования, — говорит Ки Хун. — Я проиграл, и всё равно вот ты здесь, и вот я здесь. Это не имеет смысла. Кто ты?       — Ты никогда не был просто игроком, — напоминает Ведущий.       Всё это так несправедливо. Он должен был умереть вместе с Ён Илем — или вместо него.       — Но я всё равно проиграл, — возражает Ки Хун. — Почему я здесь, а не заперт в какой-то комнате? Почему я жив, а не мёртв? Почему ты не пугаешь меня, показывая, как умирают остальные мои друзья? Ты должен это сделать, ведь они просто лошади на скачках, в конце концов. Неважно, что я чувствую.       Ответа нет.       — Кто ты? — снова спрашивает Ки Хун.       Ведущий замирает. Затем, он включает экран и делает жест, чтобы охранник у двери подошёл.       Ки Хун чувствует себя беспомощным, прикованным к креслу перед экраном, но в то же время это придает ему ощущение удовлетворения. Да, так и должно быть.       Ки Хун задумывается, насколько это должно быть извращённым — ощущать удовлетворение от того, что его приковали, теряя всю ложную уверенность в контроле над ситуацией.       — Давай сыграем в игру, — говорит Ведущий. — Ты выбираешь игрока, любого игрока. Если игрок выживет, я скажу тебе, кто я.       Ки Хун ощущает, как у него пересыхает во рту. Он осторожно дёргает за ограничители, обвязывающие его ноги и запястья, но ничего не происходит. Ничего, кроме пронзающей боли в плече.       Он поворачивается, чтобы смотреть на экран. Игроки поднимаются по лестнице.        — И что это будет за игра? Что-то новенькое?       Фронтмен смеётся.        — Планы изменились после твоего исключения. Мы подумали, что тебе будет приятно увидеть что-то знакомое. Игра в шарики, разве это не пробудит дорогие воспоминания?       Тело Ки Хуна покрывается холодом, голова кружится. Он закрывает глаза, чтобы собраться с мыслями.       Он вспоминает, как услышал номер Али в списке исключённых. Он вспоминает, как увидел тёмный взгляд Санву, когда тот вернулся в комнату для игроков.       — Итак, игра между нами, — голос Ведущего пробивается сквозь туман мыслей. — Ты согласен?       Ки Хун понимает, что это игра на чужие жизни — ставка, как на лошадей. Если он примет её, он не будет лучше ВИПов.       Он кивает.       — Кто твой игрок? — спрашивает Фронтмен.       — 222, — отвечает Ки Хун немедленно, и позволяет себе надеяться, когда Дэ Хо и Чон Хи объединяются в пару. —       Дэ Хо жертвует собой ради Чон Хи.       Ки Хун не плачет, когда видит, как Дэ Хо получают выстрел, но его глаза влажные, когда он смотрит на Фронтмена и говорит:       — Я выиграл.       — Верно, — замечает Фронтмен. — И как ты себя ощущаешь?       «Ужасно,» — хочет сказать Ки Хун, но часть из этого будет ложью. На самом деле он ощущает силу. Теперь у него есть рычаг воздействия, некоторая власть над мужчиной перед ним. Пока оковы показывали, насколько полностью Фронтмен контролирует ситуацию, теперь у Ки Хуна есть нечто, что он может использовать против него.       Он чувствует, как будто потерял способность переживать боль от потерь.       — Кто ты? — спрашивает он, вместо того, чтобы отвечать, дёргая за ремни. Те всё так же не поддаются.       — Меня зовут Хван Ин Хо, — отвечает Фронтмен, и Ки Хун не может поверить своим ушам. Это имя...       — Брат Джун Хо? — шепчет Ки Хун, вспоминая полицейского, который сейчас ищет его и его брата. — Он...?       — Ищет меня, я в курсе, — отвечает Фронтмен. Ин Хо. — Скажи, он сказал тебе, что знает, кто я под маской?       Ки Хун ясно помнит — нет, я не видел его лица, сказал Джун Хо, а потом спросил, хочет ли Ки Хун убить Фронтмена. Всё это время он знал. Ки Хун качает головой.       Фронтмен кивает.       — Да, я так и думал. Предательство причиняет боль, не так ли?       Ки Хун не знает, что ответить — не знает, как реагировать. Он не был другом Джун Хо, не доверял ему. В каком-то смысле это не так болезненно.       — Покажи мне своё лицо, — решает он.       — Нет, — отвечает Ин Хо. — Это не было частью сделки.       Ки Хун дёргает ремни.       — Как ты оказался здесь? —спрашивает он. Имя не даёт ответа. Это всё равно не объясняет, почему он здесь — связано ли это с Джун Хо, или у Фронтмена есть нечто другое против него?       — Я выиграл, — просто отвечает Ин Хо, а затем, не так уж просто, добавляет: — Я выиграл, но этого было недостаточно, чтобы спасти первую любовь моей жизни.       И, ох. Ки Хун полагает, что они в чём-то похожи.       Он не должен думать так об убийце. Он не должен испытывать сочувствие.       — Кого ты потерял?       Ки Хун задумывается, говорил ли об этом Джун Хо, но не может вспомнить. Они обсуждали Ин Хо достаточно, чтобы Ки Хун имел некоторое представление о нём.       — Мою жену, — отвечает Фронтмен после короткой паузы, проводя рукой по шее.       Ки Хун следит за движением. Это так знакомо.       Его жена.       Брат.       Пропал.       Ох. О, Боже.       Он потерял свою жену.       Его брат — полицейский.       Полицейский.       Он пропал. Исчез.       Потерял жену.       Ки Хун следит, как перчатка Ин Хо опускается вниз.       — Покажи мне своё лицо, — говорит он медленно. Он всё ещё смотрит на руку. Ему нужно проверить свою теорию, он должен знать — ему нужно увидеть. Он поднимает глаза, чтобы встретиться с маской.       Маска колеблется. Ин Хо качает головой в знак отрицания.       Ки Хун ясно представляет это. Ён Иль, за всеми этими слоями. Руки Ён Иля под этими перчатками. Лицо Ён Иля, скрытое под этой маской.       — Покажи мне своё лицо! — требует Ки Хун, рванувшись вперёд к мужчине.       Его грудь горит, горит от предчувствия предательства. Вот это, это действительно больно. Тошнота поднимается, горло сжато, и последующее «нет» от Ин Хо достаточно, чтобы подтвердить страх Ки Хуна. Он качает головой, чувствует, как слёзы подступают к глазам. Фронтмен, Ин Хо, Ён Иль смотрит на него через маску, и это больно.       — Пожалуйста, — умоляет Ки Хун. — Мне нужно просто… — он задыхается. — Мне нужно увидеть.       — Что бы ты сделал, если бы увидел? — спрашивает Ин Хо, и Ки Хун, подавленный, падает на спинку кресла.       Он ничего не сделает. Он не может сделать ничего — ни с ремнями на его руках и ногах, ни с жгучей болью в животе. Ни с огнём, который горит в его груди.       — Садись на самолёт, Ки Хун, — говорит Ин Хо.       «Ты придёшь?» — почти спрашивает Ки Хун, но останавливается. Это, наверное, видно в его глазах, потому что Фронтмен отворачивается.       — Я организую твоё возвращение в Сеул, — говорит Ин Хо. — Садись на самолёт, Ки Хун, и забудь обо всём этом. Так будет лучше.       — Для кого?       — Для всех нас. —       Ки Хун не сопротивляется солдатам в масках. Он позволяет им связать ему руки за спиной и ноги вместе. Он позволяет накрыть глаза тканью и завязать её сзади, после чего его ведут к тому, что, как он предполагает, либо станет его концом, либо машиной, которая отвезёт его обратно в Сеул, как говорил Ин Хо.       Он не видит и не слышит Ин Хо всё это время. Может, так даже лучше.       Его усаживают в лимузин. Почему-то это ощущается хуже, чем смерть.       Он должен был умереть. Он должен был умереть в той комнате с Чон Бэ, думая, что Ён Иль любил его, а он не справился. Это всё гораздо хуже. Он так устал.       Он сидит, ждёт, и дверь машины открывается. Кто-то заходит внутрь, и Ки Хун может только догадываться, кто это.       Тем не менее, голос Ён Иля удивляет его, заставляет его вздохнуть. Заставляет его грудь гореть сильнее.       — Прости, — говорит голос, и Ки Хун чувствует, как хочется исчезнуть, чтобы всё вокруг растворилось — без следа.       Это не Ён Иль, напоминает себе Ки Хун. Этот голос уже не принадлежит Ён Илю,— теперь он принадлежит монстру. Кому-то, кого Ки Хун не знает.       — За что? — спрашивает Ки Хун, с усилием придавая голосу резкость. — За то, что манипулировал мной? За то, что заставил меня влюбиться в кого-то, кого не существует? За то, что лгал мне?       Короткая пауза.       — За всё, — отвечает Ин Хо. Отвечает Фронтмен.       — Ну, что ж, — говорит Ки Хун. — Извинения тут не помогут.       Машина не едет, но снаружи слышен громкий шум мотора. Они едут по воде, догадывается Ки Хун. Домой.       — Я люблю тебя, — говорит Ин Хо.       Ки Хун замирает.       — Тебе больше не нужно лгать мне. Ты уже победил.       — Ты никогда не был просто игроком среди других, потому что ты был под моей защитой, — продолжает Ин Хо. — Потому что я влюбился в тебя.       — Хватит, — шепчет Ки Хун.       — Когда я попросил тебя оставить всё и поехать в Париж, я собирался сделать то же самое. Забыть об играх, забыть о том, что я пережил. Начать с начала. С тобой. — Голос Ин Хо замолкает. — Всё, что я говорил о своём прошлом, правда, кроме моего имени и того, как я оказался в игре. Я не лгу тебе сейчас, и никогда больше не буду лгать.       Ки Хун качает головой.       Даже если, если Ин Хо говорит правду, даже если он действительно любил его — Ки Хун влюбился в ложь. Земля, на которой они стоят, неровна, и так будет всегда.       — А теперь? Что ты будешь делать теперь? — спрашивает Ки Хун.       Ин Хо не отвечает.       — Ты представил себя тем, в кого я должен был влюбиться, чтобы манипулировать мной, — говорит Ки Хун. — Ты заставил меня тебе доверять, но теперь я не смогу. Ты говорил, что хочешь оставить всё и исчезнуть со мной, но ты всё равно стал тем, кого я всегда ненавидел, инсценировав свою смерть. Ты заставил меня оплакивать тебя. Я, возможно, любил тебя, но теперь уже нет.       Это ложь. Под предательством всё равно есть то же тепло, то же жгучее влечение.       — Прости, — снова шепчет Ин Хо.       — Что ты будешь делать теперь? — повторяет Ки Хун.       Ответ Ин Хо — молчание.       — Что мне делать теперь? — спрашивает Ки Хун.       Он чувствует руку на своём колене — он не заметил, как близко сел Ин Хо.       — Тебе стоит сесть на самолёт, — говорит Ин Хо. — Начни всё заново, забудь обо всём этом. Я как-то говорил тебе, представь, что это был всего лишь сон. Живи своей жизнью.       Уголки губ Ки Хуна опускаются. Он резко отдёргивает колено.       — Не думаю, что смогу, — говорит Ки Хун.       — Сможешь, — отвечает Ин Хо.       — Поцелуй меня, — удивляет себя Ки Хун, и Ин Хо делает это. Он нависает над Ки Хуном, на том самом сиденье лимузина, на котором Ки Хун сидел, когда они встретились в первый раз, и целует его, как когда-то сделал Ён Иль, нежно положив руку на его лицо, постепенно и уверенно проникая языком в его рот.       Ки Хун позволяет себе представить, всего на секунду— никакого предательства, никакой преграды между ними. Он вздыхает в поцелуе и поддается, позволяя Ин Хо взять контроль.       — Я люблю тебя, — говорит Ин Хо, целуя его губы.       Все тело Ки Хуна дрожит.       — Я тебя ненавижу, — шепчет он в ответ.       Он позволяет Ин Хо целовать его, кусать его губы, пока не почувствует вкус крови. Он позволяет Ин Хо целовать его шею, задыхаясь с закрытыми глазами, полными слёз.       Он позволяет Ин Хо целовать себя до тех пор, пока машина не остановится, позволяет ему развязать верёвки и вложить в его дрожащие руки письмо.       А затем, как и после победы Ки Хуна, Ин Хо оставляет его на дождливом тротуаре.       Ки Хун торопливо снимает повязку с глаз и успевает увидеть, как Ин Хо закрывает дверь лимузина и исчезает внутри.       Письмо в его руках ощущается тяжёлым.       Он знает, что внутри. Дождь размывает буквы «Сон Ки Хун», написанные на конверте, заставляя чернила расплываться.       Ки Хун встаёт с тротуара, уходит от дождя и любопытных взглядов в укрытую улочку. Он открывает письмо, держа его дрожащими руками, и смотрит на билет на самолет. Что-то рядом с билетом привлекает его внимание. Ещё один, меньший кусок бумаги.       Он берёт его, осторожно, чтобы не повредить.

«Сколько бы времени это ни заняло, я буду ждать тебя», — написано на бумаге, а внизу — адрес: Париж, Франция.