Ошлёпность

В спальне ярко, как в солнечный полдень у моря. Антон, заходя в комнату, жмурится от бьющего по глазам света и почти слышит запах соли, не понимая, куда делся пасмурный вечер, сквозь который часом ранее они добирались домой, поэтому не сразу замечает сидящего на краю постели Арсения. Зато как только видит, тут же останавливается, словно подлетевший слишком близко к лампочке мотылёк — метафорические крылышки ещё пару секунд трепещут, а после замирают, складывая свои полномочия. Бриз сменяется на штормовое предупреждение, и, кажется, на западе начинает формироваться ураган — обманчиво безобидный сквозь километры дорог и полей, но готовый продемонстрировать свою разрушительную силу. Арсений выглядит расслабленным и уютно-домашним: в халате после душа, с не успевшими полностью высохнуть волосами, которые забавно завиваются на концах, в пушистых носках с лисятами — само олицетворение идиллии, но Антона не проведёшь. Умиротворение Арсений успешно отыгрывает, и если глаза Антона и могли бы обмануться, пленившись в очередной раз красотой его мужчины, то чутьё сигнализирует однозначно — в воздухе пахнет грозой, от которой волоски на руках встают дыбом. Кое-что ещё тоже очень хочет подняться — Антон про себя матерится и уговаривает член лежать смирно, но эта партия проиграна заранее: если бы Арсений делал ставки на его возбуждение, то побеждал бы всегда и везде. Не то чтобы Антон был против, конечно. Когда Арсений поднимает на него внимательный взгляд, Антон сглатывает: попал. — Ложись, — не размениваясь на любезности, указывает Арсений на свои колени. Так обыденно, словно чашку попросил передать: ни грамма нажима, никаких повелительных ноток или повышения голоса, лишь подчёркнутая и отстранённая вежливость. Прилягте жопой кверху, будьте так добры. Извольте устроиться на моих коленях, сударь. Предоставьте ягодицы для более полного осмотра — впрочем, это уже что-то на языке ролевых игр, хотя звучит интересно. Приказа нет, никто бы его не заставил, если бы он сам не хотел, и в этом как раз и прячется зелёный свет, который Арсений отыскал давным-давно. Знает ведь, лис, что такое на Антона действует лучше всего. В подтверждение этой мысли уши вспыхивают двумя факелами, и на секунду даже тоскуется по когда-то безжалостно отрезанным кудряшкам, ведь они могли бы спрятать эти стоп-сигналы, которые, против обычной логики, запрещают Арсению именно останавливаться, но какая разница, если Антон ещё одет, а уже чувствует себя обнажённым — настолько сканирующий взгляд Арсения пробирает, в очередной раз открывая дверь в ту тайную комнату за сердцем, запасной ключ от которой есть только у него. Антон кладёт телефон, в котором две минуты назад что-то хотел показать Арсению, на тумбочку экраном вниз, забирается на кровать, размышляя, как бы поизящнее уместить все свои длинные конечности, хотя смысла в этом ноль, ведь контроль тут явно не у него, а, значит, и расположение в пространстве зависит от видения другого человека. Антон наклоняется, готовый улечься, и именно этот момент Арсений выбирает, чтобы театрально всплеснуть руками: — Надо же, совсем забыл. Сними с себя всё. Забыл он, как же. Играется просто. Словно кот, сидевший в засаде весь день и наконец поймавший наивную птичку в свои когти. Антон себя иллюзиями не тешит — вырваться не получится: чем дольше кот ждал, тем сильнее его хватка. Внутри что-то предвкушающе сжимается — Антон даже не пытается делать вид, что ему страшно. Арсений ведь и правда среагировал не сразу. После, как его окрестил Антон в своей голове, жопного перформанса, прошло уже несколько недель, он почти забыл о нём, но всё ещё надеялся на последствия. Не то чтобы это была провокация с самого начала, скорее, совмещение приятного с полезным — и повеселить окружающих, и привлечь одно конкретное внимание. Если бы Арсений не отреагировал, он бы закончил представление и переключился на что-то другое, но аккурат в процессе демонстрации своих брюк-джинсов под дружный смех всех, кто был рядом, Антон поймал его взгляд — пылающий, предостерегающий, и тут же удвоил усилия, старательно выгибаясь и позируя для фото и видео, пока в животе бушевали маленькие дракончики и предрекали синеглазую бурю. И вот она, его родная буря, расслабленно сидит, манит своими волнушками и родинками, но вместо тёплых искорок бьётся током, ещё даже не касаясь. Антон раздевается, складывает вещи на кресло и, наконец, ложится животом на Арсовы бёдра, упираясь коленями в одеяло и уткнувшись лицом в сложенные руки. Поза дурацкая, и чувствует он себя по-дурацки, вот только есть нюанс: вместо того, чтобы грустно поникнуть, его член заинтересованно приподнимается. Стоит, конечно, не полноценно, но близость к Арсу и обещание в его глазах делают своё грязное дело. — Кто это у нас тут такой напряжённый? Расслабить тебя? Голос ласковый и мягкий, как и ладони, отправившиеся в путешествие по телу, не дождавшись вразумительного ответа. Антон автоматически тянется к ним, потому что это уже инстинктивное, почти животное — найти Арсения и прижаться, хоть подушечкой пальца, хоть виском, без разницы, площадь соприкосновения значения не имеет, главное — встретиться. Льдинками посреди океана, бабочками на лугу, каплями росы с соседних листочков, Антоном и Арсением в каждой вселенной. Остальное — суета, мутная дымка, иллюзорная и не имеющая значения в ворохе чувств. Он любит руки Арсения и то, как ему в них хорошо. Обожает, насколько те его изучили: по бокам проносятся, взметнув крошечные вихри щекотки, на пояснице задерживаются, чтобы обстоятельно промять и поиграть, как на клавишах, на ягодицах сжимаются, разводя те в стороны и сталкивая снова. Он знает, что это не тот вечер, когда Арсений его нежит до желейных конечностей и потерянного где-то в пучинах ласки голоса, но тело расслабляется, реагирует, подчиняясь и доверяя себя целиком. И Антон, конечно, ждал этого где-то на задворках поплывшего сознания, но обрушившийся на ягодицу удар словно разбивает хрустальный домик на дереве: осколки отлетают в него и звенят теперь внутри предвкушением пополам со стыдом. Щёки краснеют мгновенно, наверняка в цвет следа от ладони, хотя Антон этого видеть не может. Зато знает, что на это точно смотрит Арсений — его взгляд ощущается даже чётче касания. Вот почему в комнате горит весь свет — так распадающегося на части Антона будет лучше видно. Ещё один удар — Антон вскрикивает и тут же смыкает зубы на указательном пальце. Шлепки настигают то одну ягодицу, то другую, разогревая, спускаются ниже, к бёдрам, а после собственнически сжимают потеплевшую кожу. Антон мычит как будто бы возмущаясь, но и сам не слышит в своей реакции протеста. Потому что ему нравится. Арсений это знает и без упирающегося ему в бедро члена — окрепшего и напряжённого. Арсений знает про него всё — и это не страшно. Освобождающе. Как и удары, набирающие силу. Внутри вспыхивают сверхновые перед каждым взмахом ладони, чтобы взорваться после и заполнить Антона пузырьками смущённого, невыносимого в своей острой откровенности, но отпирающего все засовы удовольствия. — Давай позовём сюда всю команду? Покажем им тебя, такого открытого и раскрасневшегося, с отпечатками моих ладоней на ягодицах. Вот, где настоящее ве-ли-ко-ле-пи-е. И хуже всего не слова, а тон, которым они произносятся. Голос у Арсения всё ещё бархатистый, с шепчущей хрипотцой, пока ладони неуловимо превращаются в жёсткие и твёрдые, знающие Антона лучше, чем он сам, и непостижимым образом даже более ласкающие, чем когда обнимают. Пальцы пробегаются по чувствительной коже, стискивают на грани боли и отпускают. Что-то шуршит, но Антон не уверен, что ему не кажется. В ушах грохочет пульс, сам он весь красный и потный, а остатки выдержки уходят на то, чтобы не тереться об Арсово бедро. — Я хочу тебя слышать. Антон делает вид, что обращаются не к нему. Пальцы уже влажные от его слюны — он даже не заметил, когда один превратился в три, и плохо глушат звуки, но они — последняя граница, отделяющая его от полного погружения в мучительно-прекрасный стыд. Арсений этот вымышленный барьер ломает легко. — Руки за спину. Антон тянет дрожащие ладони вверх, невольно ещё больше прогибаясь, цепляет одну другой, прижимая их к пояснице. Поворачивает голову на бок, чтобы не вжиматься носом в одеяло. Можно было бы, конечно, прикусить пододеяльник в порыве бунтарства, но тогда есть вероятность схлопотать совсем другое наказание. Между отшлёпанных ягодиц тем временем ныряют влажные пальцы, гладят по кругу с нажимом, но проникнуть не пытаются. — Тебе бы понравилось, если бы я тогда нагнул тебя прямо там, над нашим игровым столом? Стянул бы с тебя твои брюки-джинсы вместе с трусами, пристроился сзади и взял? Антон представляет это так отчётливо, что член дёргается. Члену хорошо, он прижат к Арсению и совсем не обязан смущаться. — Понравилось бы тебе такое внимание? А им, как думаешь? Я уверен, что ответ на оба вопроса — да. Наверняка они бы даже не дышали, наблюдая, как я заполняю тебя собой снова и снова, а ты послушно прогибаешься и подмахиваешь — красивый, сильный и полностью мой. Стол бы надсадно скрипел, потому что ноги бы тебя не держали, и ты распластался бы по нему всем весом, а я бы, не жалея, брал тебя так, что запотели бы и настоящие, и фальшивые окна. А потом бы кончил в тебя, натянул штаны на твою хорошенькую попку и отправил сниматься. Ты бы сидел, истекая моей спермой, и все бы знали, что происходит. Даже зрители бы всё поняли. Жопа горит, но до полыхающего лица ей далеко. Кажется, внутри уже двигается любопытный палец, но Антон целиком и полностью находится в описанной сцене и не может разделить фантазию и реальность. Он так ярко представляет себе всё, что дыхание спирает, а во рту становится сухо. Как дрожали бы ноги, потому что Арсений сходу бы взял жёсткий темп. Как его бы уложили грудью на стол и позволили безропотно принимать каждый толчок. Как тишину разбавляли бы только его стоны и скрип стола, который на такие нагрузки не подписывался. Как развратно это бы выглядело на экране — властный, уверенно держащий его за бёдра Арсений, контролирующий абсолютно всё, и нуждающийся, стонущий, разметавшийся по столу Антон, который не в состоянии даже двигаться навстречу. Он бы кончил, не прикасаясь к члену, за что получил бы от наклонившегося Арсения: «Хороший мальчик» шёпотом в самое ухо, чтобы хотя бы это осталось только между ними двумя сокровенной мелодией, а после исполнил бы свою угрозу… Стыдно-стыдно-стыдно, но как же хорошо. Член всё-таки трётся о прикрытое мягкой тканью бедро Арсения — сам, без команды от дрейфующего по волнам похоти мозга, но по жопе снова получает Антон. Изо рта вырывается натуральный скулёж, который резко прекращается, когда в него проникают уже два смазанных пальца. Антон дёргается им навстречу, потому что ему нужно больше, нужно чем-то перекрыть это ощущение закипающей крови, но Арсений издевательски не толкает их дальше первой фаланги, а потом и вовсе переключает своё внимание на бёдра и ягодицы. Вдумчиво, неторопливо размазывает по ним что-то — Антон не понимает, это специальный гель или просто смазка, он бы их не отличил сейчас ни на вид, ни даже на вкус. Кожу покалывает и холодит, но внутренний жар эти почти целомудренные поглаживания совсем не унимают. Антон призывно вертится, на что получает тёплый смешок, искра от которого согревает его подмёрзшие ступни. Он стонет, пытаясь выразить этим звуком всё, что творится в груди, и пальцы тут же, как по команде, толкаются между ягодиц — медленно, но на этот раз глубоко. Замирают, невесомо оглаживая Антона изнутри, выскальзывают и возвращаются снова, чтобы целенаправленно надавить на нужное место и вырвать из Антона ещё один измученный стон. Пальцы то ритмично двигаются, именно так, как нужно, чтобы Антон перестал сдерживать звуки совсем, то почти полностью выскальзывают, дразня на поверхности. Арсений наверняка специально не касается жаждущего внимания члена, и в какой-то момент Антон теряется в желании до такой степени, что, изгибаясь нелепой гусеницей, начинает двигать бёдрами сам, толкаясь в уже мокрую ткань халата. После такой насыщенной прелюдии ему, честно говоря, совсем мало надо, и оргазм уже маячит впереди, но рука Арсения опускается туда, где её так ждали, и сжимает член у основания. Антон воет от невозможности кончить, от вновь посыпавшихся на жопу ударов — и от того, как мощно это отключает весь посторонний шум в его голове. В хватке Арсения, в каждом его движении ощущается «это моё», и Антон плавится под этим направленным лишь на него одного жадным вниманием. Он бы наклеил такой стикер себе на лоб, сделал бы татуировку Арсовым почерком под сердцем, совершил бы любое безумство, только бы Арсений не переставал быть рядом. Всё, что угодно, только бы и дальше иметь возможность выходить на свободу в этих руках и знать, что они всегда удержат. Вместо произнесения всех сокровенных слов получается только всхлипнуть: — Арс, пожалуйста. — Пожалуйста, что? — Ты дашь мне кончить? Пауза перед ответом — выверенная, киношная, и уже по ней Антон понимает, что не услышит ни «да», ни «нет». Член безуспешно дёргается, выпуская новую порцию смазки — кажется, халат под ним уже мокрый насквозь, но, судя по всему, Антон будет не сильно от него отличаться, когда Арс с ним закончит. Он стонет — жалобно, призывно, и почти видит улыбку и разливающееся в воздухе обещание. — Вот сейчас мы это и проверим. А потом я тебя сфотографирую на свою новую камеру.