Intrusion │ Вторжение

Сложно сказать, в какой момент жизнь Элайджи превратилась в бесконечное ожидание. Через первую сотню лет? Может, через пятую. Ожидание результата, ожидание перемен, ожидание встречи. Возможно, с самого своего начала его жизнь была ожиданием чего-то. Поэтому, когда греческий колдун, назначивший ему встречу в Сиракузах, рассыпаясь в красноречивых извинениях, сообщил, что задержится, Элайджа только усмехнулся. Он подождёт. Он посещал этот город слишком давно и недолго, чтобы искать здесь старых знакомых или теплые воспоминания. Единственное, что его непременно впечатляло – застывшее время. Сиракузы практически не изменились за почти четыре сотни лет. Те же руины и эхо минувших эпох, которые даже он не застал. Утонувшее в смоле насекомое, что спустя века сияет на солнце янтарным блеском. Когда Элайджа посещал этот город в прошлый раз, здесь не было театра. По крайней мере, в том виде, в котором он есть сейчас. “Кольцо Нибелунга” – чудесное произведение. Элайджа слушал его впервые в Байройте в 1876 году ещё при жизни самого Вагнера. Со временем декорации приобрели размах, голоса певцов стали отточеннее, но содержание тетралогии, к счастью, ни капли не изменилось. Ему просто фантастически повезло оказаться в Сиракузах именно в то время, когда здесь давали весь цикл целиком, без перерыва. Когда он посещал Милан несколько лет назад, в “Ла Скала” давали лишь “Валькирию” целый месяц, а потом сразу “Гибель Богов”, по какой-то причине проигнорировав “Золото Рейна” и “Зигфрида”. Сложно получить удовольствие услышав лишь вторую и четвертую часть эпического монументального произведения. Поэтому о предстоящем длительном ожидании встречи со слишком много о себе мнящем колдуном Элайджа практически забыл. В конце концов, проведенное в театре время доставит ему больше удовольствия, чем будущая встреча, в этом он не сомневался заранее. Прекрасная архитектура, великолепный интерьер. Элайджа рассчитывал заглянуть в местный архив, чтобы узнать, кто автор росписи на потолке. Первая опера по вагнеровским меркам катастрофически короткая – каких-то два с половиной часа. Впрочем, это не умаляет полученного эстетического удовольствия. Ihrem Ende eilen sie zu. Что-то есть в предзнании конца. Элайджа, погруженный в философские размышления о предрешенности, уже собирался возвращаться в снятую им виллу, когда вампирский взгляд, не упускающий ни единой мелочи, остановился на том, чего просто не могло быть. На призраке. Изящный силуэт его личной Немезиды легко скользил по лестнице из галереи второго яруса. Ultima Thule, Terra Incognita, Malum Discordiae и Tentazioni nella carne в одной тонкой фигуре. Это невозможное видение, но оно не торопилось рассыпаться прахом, не собиралось таять в сгущающихся сумерках. За девушкой закрылась дверь такси, оставив Элайджу в одиночестве переживать смятение. Он не испытывал такого потрясения даже пять сотен лет назад, впервые встретив Катерину. Это безусловно была не она. Катерина подавала, несла себя иначе. Все взгляды всегда сходились на ней, кавалеры вступали в схватки за смехотворную долю её внимания. Катерина наслаждалась, упивалась чувством, что она – центр вселенной. Как бы она ни пыталась казаться наивной и невинной, таковой она никогда не была. Элайджу было не обмануть хорошей актерской игрой, не к тому времени, по крайней мере. Эта же девушка и вправду, словно полупрозрачная иллюзия на солнце, терялась среди ярких нарядов других гостей, ускользала даже от внимательного и пристального взора, как отражение на рябящей воде. Она не пряталась, но и не желала внимания. Элайджа думал, что похоронил этот образ достаточно давно, чтобы он не вспыхнул в памяти так легко и непринужденно от одного лишь скользящего взгляда. Это ожерелье он подарил Татье больше тысячи лет назад, и шанс того, что за десять веков оно осталось целым, неподдавшимся влиянию беспощадного времени, был ничтожным. Однако, это было именно оно: с крупными жемчужинами и квадратными литыми серебряными бусинами. Мысль, что кто-то смог сделать реплику, была абсурдной. Элайджа узнает оригинал, сколько бы декад и веков ни прошло. Он звал её замуж, когда дарил его. Серые глаза с необычным узором он тоже легко отличит от любых других, даже самых похожих. У Катерины темные, почти черные глаза. Так легко утонуть, поддавшись манящему танцу демонов на их глубине. Наверное, это была какая-то мистическая особенность двойников – глаза, которые не подделаешь линзами и, возможно, даже магией. Никому на памяти Элайджи это, по крайней мере, не удавалось. Конечно, может, он просто романтизировал свою чрезмерную внимательность к деталям и безупречную память – никто не мог бы его в этом обвинить. Но это была не Татья. Как бы маняще ни звучал такой вариант, как бы схож ни был образ, Элайджа отдавал себе отчёт, что в таком случае девушка, как минимум, узнала бы его. Заметила бы в толпе. Однако она легко скользнула взглядом по гостям в холле, почувствовав внимание, но не задержалась ни на ком. Все двойники безумно, неправдоподобно схожи между собой и, вместе с тем, как вода и огонь, различны. Это не Татья, но кто-то на неё безумно похожий даже больше, чем Катерина. Это новый двойник Петровой. Или, возможно, лишь игра света и его собственного разума. Желаемое, а не действительное. Именно поэтому Элайджа не стал ни выяснять, кто она, ни преследовать, когда девушка покинула театр. Он дал вселенной шанс развести их в разные уголки мира. Встреча с любым двойником всегда заканчивалась для них обоих трагедией, случайной или добровольной. Губить ещё одну жизнь? Возможно, до того, как поссорился с братом почти восемьдесят лет назад, Элайджа поступил бы так. Но теперь это не имело смысла. Он мог бы мстительно спрятать её от Никлауса, но это звучало слишком наивно, по-детски глупо, чтобы даже раздумывать над подобным. Если девушка из Европы, то с его братом она никогда не встретится. Никлаус давно не покидал Штаты и вряд ли скоро соберётся – ему никогда особо не нравился Старый Свет. Но у вселенной дурное чувство юмора, об этом Элайджа, увы, тоже знал. Тонкий женский силуэт вновь попался ему на глаза в холле перед началом “Валькирии”. Девушка хорошо говорила по-итальянски, но американское произношение всё равно проскальзывало. Она едва уловимо улыбнулась, принимая бокал из рук сотрудника театра. Элайджа никогда не умел бороться с искушением, да и не видел необходимости. Особенно когда источник соблазна так близко. Девушка скрылась в галерее второго яруса. Легко выцепив из разномастной толпы достаточно рассеянно выглядящего юношу, Элайджа применил внушение. Ему не нужно ничего, кроме имени, остальное он без труда узнает и сам. Когда гость под гипнозом скрылся, Элайджа прислушался к общему шуму, сосредотачиваясь на одном единственном голосе. Елена. Прекрасное имя, восходящее к богу солнца и света Гелиосу. Дочь спартанской царицы и громовержца. Древнеримская августа, мать императора. Так много ассоциаций и сравнений. Он старался не упускать её сердцебиение до того момента, как в зале выключился свет. Ирония судьбы – они сидели практически в соседних ложах. Она в первой по левой стороне, он по правой, их отделял лишь проход на балкон. В её ложе, как и в его, больше никого нет, словно бы они одни на весь ярус. До антракта, впрочем, Элайджа предпочел абстрагироваться от игр вселенной и собственных роящихся мыслей. Она стояла в галерее, рассматривая водную гладь. Что-то тоскливое и отчаянное было в этом. Элайджа кое-что понимал об одиночестве в толпе, и это несомненно было именно оно, когда люди вокруг кажутся не более чем скучными безликими фигурами: простыми, понятными и предсказуемыми до отвращения. Он замер достаточно далеко, не собираясь, не планируя подходить ближе. Но у вселенной дурное чувство юмора. Элайджа готов был поклясться, что бусина на браслете девушки изначально была розовой, однако сейчас мерцала алым. Елена неотрывно смотрела на неё, словно бы ожидая чего-то. Догадка посетила его спонтанно, и вампир сделал несколько шагов вперёд. Бусина потемнела на несколько тонов. Интересно. Элайджа уловил участившееся сердцебиение и то, как напряглась спина девушки. Что же, нет смысла прятаться – он уже себя выдал. Не только как наблюдателя, но и как хищника. Он подошёл ближе, завороженно наблюдая, как бусина на браслете становится чёрной. Вероятно, это должно быть для него лестно. Любопытно, за тысячу лет общения с ведьмами ему не приходилось встречать подобного артефакта. Эта девушка не так проста, как хочет казаться. Именно поэтому он и поддался искушению. Ему безусловно всегда нравились интересные загадки. Однако эта девушка выбила его из колеи слишком сильно. За тысячу лет опыта Элайджа с уверенностью может сказать, что в каждой женщине есть некая загадка, изюминка. Он предпочитает её не разгадывать – из уважения или чтобы дольше сохранить интерес, не важно. Но за все десять веков своего существования он не встречал женщину, которая сама по себе была бы тайной. Не пазлом, не головоломкой, не изощрённой загадкой или многослойным ребусом, а именно тайной. Елена оказалась тайной во всём. Слишком широкий кругозор для юной американки, слишком легко она пошла на контакт, слишком легкомысленно восприняла встречу и слишком многое как-будто бы знала наперед. А позже и вовсе легкомысленно подтвердила, что является ведьмой. Это не прояснило для Элайджи ровным счётом ничего. Только усложнило и без того непростые размышления. Ведьмам подвластны тайны будущего и прошлого, бесспорно, однако не до такой степени. Она знала имя Никлауса, знала его цель, как и знала в итоге, что проклятие Солнца и Луны лишь фикция. Знала о двойниках, о свойствах их крови и, играючи предположив реальную причину многовековой охоты Никлауса за ними, попала точно в цель. Она его не боялась. С первого мгновения Елена знала, кто перед ней, но всё же из какого-то собственного невинного каприза предложила ему представиться. Её сердце в первую встречу забилось быстрее от волнения, не из страха, как он вначале решил. Она не бравировала, но и не пыталась играть с ним. Она, безмятежно улыбаясь и глядя прямо ему в глаза, легко заявила, что он ей ничего не сделает. Если бы на самом деле хотел, не стал бы тратить время на беседы и встречи. Элайдже казалось, что за сотни лет он разучился удивляться, однако эта девушка каждым своим словом, шагом, действием заставляла его вспоминать, каково это искренне не представлять, чего ожидать дальше. Поэтому предложение о прогулке по археологическому парку он озвучил с затаенным волнением. Она могла отказаться, но с той же вероятностью могла и согласиться. В какой-то момент в его голове родилась достаточно нелепая ассоциация с броском монетки неумелым игроком, для которого результат действительно непредсказуем. Елена согласилась. Это показалось абсурдно смешным, потому что у неё не было никаких причин это делать. Девушка просто приняла его появление как должное. Несколько фаталистично, но вместе с тем до безумия смело. И если сначала Элайджа воспринял решение о совместной прогулке как и её, и свою бессмысленную наивную прихоть, то уже идя с девушкой по парку и внимательнее приглядываясь к ней, ему показалось это какой-то извращённой карой от вселенной. Есть разница, неуловимая для неопытных смертных с быстротечными жизнями, в том, что значит быть похожим и быть идентичным. Елена безумно похожа на Катерину. Чертами лица, чарующей смелостью на грани нахальства и совсем немного взглядом. Она идентична Татье. Лицом, движениями, мимикой, ужимками, игрой голоса, цветом глаз, структурой волос. Единственная здравая мысль, за которую с некоторым отчаянием ухватился Элайджа – Катерина просто бракованный двойник, и на самом деле они все должны выглядеть, вести себя именно так. Как Татья. Как Елена. Здравая мысль, но смехотворная. Нельзя, имея разные вводные, получить один и тот же визуальный результат, лишь схожий. Искать различия нужно было в другом. Суждения Елены соответствовали текущему веку технологий и свобод, но то лишь мысли и взгляды. Они меняются со временем, с опытом, и даже кто-то вроде него самого, достаточно черствого и непреклонного перед изменениями, рано или поздно пересматривает свои убеждения под гнетом эпох, практичности и здравого смысла. На мысли и рассуждения нет смысла ориентироваться при сравнении, хотя Элайджа безусловно отдал им должное. А вот то, как незначительно дёргаются в стороны уголки губ, когда аргумент вертится на языке, но ещё не сформулирован до конца; как немного вверх изгибаются брови, когда полученная информация кажется неожиданной; как смешливо щурятся глаза, немного пряча радужку свинцового цвета со светлым узором-паутинкой; как немного приоткрываются губы, в мгновения задумчивости или крайней заинтересованности, в первом случае зрачки сужаются, во втором расширяются и немного подрагивают... Это всё безусловно можно сопоставить, сравнить, и Элайджа не находит и малейших отличий. Возможно, это лишь игры разума, и он выдаёт желаемое за действительное, сочиняет ложные факты, которых никогда не было на самом деле. Но от этой неправдоподобной схожести, идентичности, что-то над солнечным сплетением скручивается в тугой жгут. Он оставляет попытки найти разницу в языке тела и ищет её в другом. В характере, нраве, стуке сердца и реакциях, не тела, а сущности. Этим она была не похожа ни на одну из предшественниц. Елена не нервничает, кажется, вовсе, она не расстраивается из-за смены темы и принимает все пространные ответы, не пытаясь допытываться. Она по-хорошему любопытна и совершенно не назойлива. Она последовательна в вопросах и суждениях. В какой-то момент вампира нагоняет мысль, что Елена психологически значительно старше и Татьи, и Катерины. Она взрослее их. Мудрее, остроумнее, рациональнее, осторожнее, продуманнее в словах и действиях. Этому сложно научиться, сложно впитать в себя несвойственные изначально качества. Елена была такой сама по себе. Предыдущие двойники были очаровательно наивны и предсказуемы, Элайджа мог разгадать их так же непринужденно, как разыграть “Лунный свет” Дебюсси или “Весну” из “Времён года” Вивальди. Елену – нет. Она напоминает “Ночные видения” Мориса Равеля или Каприс №24 Паганини: верх искусства и техники, одного лишь взгляда на партитуру достаточно, чтобы понять, насколько это заоблачный уровень, даже принять вызов сыграть подобное произведение – уже испытание. Поэтому разгадать Елену он не мог. Не так просто, по крайней мере. На это требовалось время, куда больше, чем у них есть в этом городе, и, разумеется, её собственное дозволение и желание. Наверное, впервые за многие годы, века даже, Элайджа почувствовал, что он занимает не доминирующую, безусловно ведущую роль в разговоре. Это была не дискуссия с самим собой, как часто случалось с другими собеседниками. Елена легко принимала новые темы и с удовольствием высказывала свои мысли, соображения. Она готова была отстаивать свою позицию здравыми аргументами, выслушивала противоположные суждения до конца и могла даже поступиться своими соображениями, если доводы казались ей убедительными. Похвастаться такой психологической зрелостью не всегда могут и прожившие сотни лет вампиры. Поэтому, когда настало время расстаться во второй раз, после прогулки по парку, что-то внутри него взбунтовалось, не желая отпускать девушку. Все вампиры территориальные собственники по своей природе. Хищники, живущие во многом руководствуясь инстинктами, желая того или нет. Поэтому, получив что-то, кого-то, так чудесно удерживающего его внимание, заставляющего испытывать нечто болезненно похожее на… давно забытое и, казалось, совсем утерянное за столетия чувство увлеченности, азарта, потребности продолжать, отпускать не хотелось. Искушение в чистом виде. Идея забрать Елену с собой и спрятать её от Никлауса где-нибудь в особняке в предгорьях Альп уже не казалась столь глупой. Его отрезвила лишь – как иронично! – вскользь и без какого-либо скрытого намерения оброненная Еленой мысль о братьях и сестре, пронзенных кинжалами, лежащих где-то в океане, если его источники верны, или под боком у Никлауса, что куда вероятнее. С младшего брата бы сталось подкинуть ему ложную информацию, лишь бы так и держать всю семью во мраке своих непомерных амбиций и эгоистичных желаний. Греческий колдун, с горечью напомнил себе Элайджа. Он приехал сюда ради встречи с колдуном, который возможно – маловероятно в самом деле, но он не хотел терять надежду – сможет создать кинжал, подобный тем, что сейчас пронизывают сердца его семьи, но лишенный одного рокового недостатка. Никлаус бы ощутил на своей шкуре, каково это недели, месяцы, века лежать во тьме без снов и чувства идущего времени. А все остальные в это время могли бы спокойно выдохнуть и жить, путешествовать, наслаждаться свободой, строить планы и воплощать задумки, не оглядываясь опасливо в ожидании вероломного блеска проклятого лезвия. Поэтому Элайджа отпустил её руку, позволяя скрыться с глаз, чтобы не обострять искушение ещё сильнее. Увы, как он понял позже, уже добравшись до своей виллы, отсутствие Елены поблизости делает соблазн ещё жгучее, невыносимее. Слишком уж она… не походила ни на кого другого. Ни на предшественниц, ни на любых других людей, которых Элайджа встречал за сотни прошедших лет. С лицом женщины, которую он когда-то, слишком давно, слишком сильно любил, но с характером и разумом, которые привлекали его сейчас, спустя многие годы побед, проигрышей, ошибок и опыта. Это почти сводило с ума. Сама их встреча казалась неправдоподобной иллюзией. Это по всем мыслимым законам мироздания было просто невозможно, ирреально. А ещё это ожерелье… Элайджа был уверен, что оно сгинуло в погребальном костре Татьи тысячу лет назад. Металлическая бусина с изображением ласки должна быть искажена с одной грани, оцарапана клыками зверя. Его клыками. Это должен был быть комплект. Ожерелье, серьги, браслет и кольцо. Второе подарок на свадьбу, третье к новости о первенце и четвертое к рождению. Так было принято, и он никогда не противился этому. Ему даже нравился такой порядок вещей. Сейчас Элайдже это видится далёким неправдоподобным сном, правда, почему-то слишком чётким и детальным. Неподаренные украшения всё ещё у него. В хранилище в Швейцарии вернее, но за сотни лет они всё же так и не обрели владелицу. У Элайджи нет их на руках, но он словно бы взаправду чувствует, как серебро обжигает ему пальцы, так же как это делает солнечный свет, если снять зачарованное кольцо. Он отправляет в Швейцарию помощника утром в день “Зигфрида”, рассчитывая, что увидит украшение уже вечером. В конце концов, Элайджа любезно отправил его частным рейсом. Елена никак не возражает против его компании в ложе, так что он может… ему просто надо убедиться. Подтверждение не принесёт ему радости или покоя, но закроет отчаянную потребность знать. Гештальт, закрытие которого привнесёт только больше вопросов. Погнутая, оцарапанная бусина издевательски блестит всё там же, прямо под сонной артерией. Искажённая ласка в слабых, едва доносящихся до ложи лучах сценического света, словно бы ожившая, подпрыгивает и перебирает лапами. В какой-то момент вспышка со сцены окрашивает всё в алый цвет. Элайджа на несколько секунд прикрывает глаза, чтобы избавиться от чудовищного наваждения разорванной женской шеи. Благо, Елена не замечает этого, увлеченная сражением с Фафнером. Поздно вечером он рассматривает серебряные серьги с крупными жемчужинами и бусинами с изображением зверей и думает лишь о том, что, встретив Катерину, он и не вспомнил об этих украшениях. Впрочем, даже если бы вспомнил, то не подарил бы ей ни одного из них. Слишком она была легкомысленной и поверхностной. А вот Елена определенно оценит такой подарок. Серьги жгут ему руки, и Элайджа думает, что они будут куда лучше смотреться на красивой живой девушке, чем на окровавленном растерзанном призраке-воспоминании где-то в глубинах его сознания. Колдун звонит ему утром, чтобы предупредить о скором приезде. Элайджа лишь вежливо отвечает, что с нетерпением ждёт встречи, заперев в глотке раздраженный рык. В возможность создания нового изменённого и лишенного некого недостатка кинжала почему-то верится с каждым мгновением всё слабее. Кол был уверен, что дело в материале, но Элайджа не может утверждать точно. На несколько долгих минут его затапливает раздражение: на себя, на брата, на ситуацию в целом. Мысли о прекрасной Елене определённо могли бы отвлечь его, но Элайджа не позволяет себе смешивать многовековую семейную драму и фантазии о желанной девушке, которой лучше бы никогда не вступать в это затхлое болото. Отчаянная мысль, что в последнее время часто посещает его на перепутьях решений, шипит, скалит зубы и скребёт когтями по черепу изнутри. Элайджа мог бы найти отца. Примириться и избавить их семью от Никлауса… навсегда. Это было бы самым простым и, вероятно – он до сих пор отрицал это, как неистовые слепые фанатики веры отрицают астрономию – правильным. Потому что чем дольше это продолжается, тем сложнее доказать самому себе, что у Никлауса есть шанс, что он лишь запутавшийся, раненый ребенок, а не злокачественная опухоль на теле их семьи и, кажется, всего мироздания. Возможно, Микаэль был прав, когда решил избавиться от даже не своего бастарда... В конце концов, именно Элайджа всегда был любимчиком отца и примириться даже спустя столько лет злобы и вражды ради восстановления семьи было бы… нетрудно. Он пресекает эти размышления, как и всегда, до того, как они смогли бы обратиться в нечто осязаемое, опасно реалистичное. Никлаус всё ещё его единоутробный брат. Всё ещё родная кровь, и он не может позволить трещине неуверенности поползти дальше. Это было бы сродни капитуляции, проигрышу, а Элайджа никогда не проигрывал войн, какие бы потери ни грозили и сколько бы сил и времени победа ни отнимала. Иногда приходится отступать и перегруппировываться, иногда скрипя зубами объявлять временное перемирие, иногда принимать поражение в битве, но окончательная победа всегда остаётся за ним. Не сейчас, но через какое-то время он найдет способ объединить семью и положить конец неизмеримому своеволию Никлауса. Уже сидя в ложе во время финальной части тетралогии, вновь соскользнув взглядом со сцены на чудесную Елену, его сковало каким-то несвойственным, даже пугающим отчаянием. Очевидно, это их последняя встреча. На ближайшее время, по крайней мере. Элайджа не уверен, стоит ли ему следовать за девушкой. Встреча с двойником всегда была трагедией для них обоих. Так было с Татьей, так было с Катериной. Только… они обе были совсем другими. Совершенно не такими, как Елена. Татья была во многом простой, наивной, бесхитростной. Чудесной, но, встреться они сейчас, едва ли она смогла бы чем-то его зацепить. Эту любовь Элайджа всё ещё бережно хранит в памяти, но скорее как напоминание самому себе о ещё существующих, слабо тлеющих где-то в глубине его сердца остатках человечности. Катерина тоже порой отличалась наивностью, к тому же мнила себя хитрой, будучи лишь изворотливой, а ветреный характер вовсе превращал это всё в гремучую, но совершенно непривлекательную смесь. Минутное увлечение, и то девушке бы стоило благодарить за это своё лицо, а не характер. Елена же – тайна. Во всём. От серых глаз до седой пряди в волосах, от мечтательной усмешки до тонких пальцев, которыми она выстукивала что-то напоминающее “Танец феи драже” Чайковского, пока Элайджа вёз её до отеля. В ней было что-то необъяснимо манящее и вместе с тем уверяющее – как было раньше, не будет. Элайджа почти уверен, что нечто привлекающее его в этой девушке на самом деле очевидно, лежит на поверхности, и это внезапное взаимное влечение объяснить просто. Некая элементарная причина, почему ему не хочется отпускать Елену, кроме хищнических инстинктов. Но этот, казалось бы, банальный ответ не желал находиться. Он знает, что это не вульгарная похоть, не простой интерес: его было бы слишком мало, чтобы так сильно зацепить. Это даже не иллюзия: уж слишком Елена отличается характером от предшественниц. Девушка не помещалась ни в один из образов, похороненных в его голове, слишком они были для неё тесными и мелкими, простыми. Запутавшиеся мысли, однако, не мешают Элайдже отдавать себе отчёт в действиях. Это абсолютное искушение, и он никогда не умел с ним по-настоящему бороться, да и не видел смысла. Это было легко, но при этом словно бы слишком много. Спонтанно, но взвешенно. Играюче, но безумно серьезно. Просто, но невыразимо сложно, чтобы пытаться облачить это в слова или даже мысли. Уже когда ритм сердца безмятежно заснувшей у него под боком Елены выровнялся, а дыхание стало размеренным, Элайджа позволил себе поддаться краткой слабости и вообразить, что будет, если он всё же не отпустит её. Увезёт… по большому счёту неважно куда. Смазанное наваждение о вечерах в театрах и прогулках по галереям и паркам, долгих беседах обо всём на свете переросло в очаровательный, но, кажется, совершенно недостижимый в реальности сон. В этой иллюзии, помимо хитрой улыбки Елены, ему виделся сдвоенный задорный хохот Кола и Ребекки, весёлое фырканье Финна и, совсем слабо, другой звонкий смех, который казался знакомым и вместе с тем давно забытым, далёким, увы, вспомнить, кому он принадлежал, никак не получалось. Из размытых грёз о семейных прогулках по Болонье и набережной Вероны Элайджу вырвал звонок собственного мобильного. Елена не проснулась от этого звука, но беспокойно вздрогнула, и он поторопился ответить, даже не взглянув на номер. Колдун прибыл на Сицилию и буквально через пару часов будет в Сиракузах. Сон окончательно развеялся, оставив после себя терпкое послевкусие. Ничтожный ничем не подтверждённый шанс заполучить оружие против Никлауса лёг на одну чашу весов, а подобающее прощание с Еленой на другую. Выбор был очевиден. Элайджа не смог бы её отпустить, если бы взглянул в эти серые глаза ещё раз. Впрочем, оставляя записку и украшение, он пообещал себе, что, если встреча с колдуном не принесёт ничего существенного – он действительно последует за девушкой. В конце концов, впервые за многие столетия подобное решение не кажется ему предвещающим трагедию или несчастье. Возможно, у вселенной дурное чувство юмора, но Элайджа всегда точно знал, что она не шутит ни с кем просто так.