Intrusion │ Вторжение

Элайджа не склонен к паранойе. Определенно, он предусмотрительный, осторожный и порой излишне перестраховывающийся, но не параноик, в отличие от единоутробного брата. У него есть некоторый кредит доверия к новым людям. Стоит признать, не слишком большой и гибкий, но он всё же есть. Элайджа не склонен к необоснованной подозрительности, только к здоровой осторожности. В отличие от Никлауса, он не торопится вешать ярлык “доверяю”, “не доверяю” в первые мгновения встречи. Никлаус в первую очередь основывается на своих “инстинктах”, которые, говоря честно, всегда были у него на до смешного низком уровне. Элайджа склонен думать, что их никогда не было вовсе. Даже у дикого, непредсказуемого, неуправляемого Кола некое внутреннее чутьё работало много лучше. Лучше, чем у них всех вместе взятых, если уж говорить откровенно. Но упрекать Никлауса в том, что он приписывает себе несуществующие качества и способности – равносильно трудам Сизифа. Много усилий, ноль результата. К тому же, это его только разозлит, а Элайджа не настолько глуп, чтобы дразнить цербера. Никлаус необоснованно доверяет тем, кому определенно не стоило бы, прощает им любые грехи и также бездоказательно не доверяет тем, кто не раз и не два подтвердил свою лояльность и преданность. Эту горькую правду Элайджа выучил слишком давно. Однако, всё ещё надеялся, что что-то изменится. Это определенно самая большая глупость в его долгой жизни. Доверие зарабатывается временем и деяниями. Элайджа честен с собой, у него не так много людей, которым он может доверять. Из всех родственников он действительно доверяет, пожалуй, только Колу. Как бы странно это ни было. Но, среди прочих, именно он никогда по-настоящему не предавал никого из семьи. Попытку создать кинжал, способный обезвредить Никлауса, Элайджа никогда не рассматривал как предательство. Это было честно, и часть его даже сожалеет, что он тогда не помог и не выгородил одного брата перед другим, может, всё сложилось бы по-другому, получись у самого младшего осуществить задуманное. Кол более чем имел право сделать то, что хотел, у него было более чем достаточно причин поступить намного хуже. Сейчас, пожалуй, ещё больше. В остальном же… Элайджа может лишь поражаться непоколебимости брата. За все годы их скитаний по миру он ни разу не отвернулся от них, не встал на сторону отца, хотя порой казалось – он может и даже хочет это сделать. Особенно в самом начале, в первую сотню лет, когда Кола эмоционально штормило после потери магии. И всё же он остался верен семье, и любые ссоры всегда обходились горой трупов и парой острых словесных пикировок, а не полноценным масштабным разладом. Более поразительно только то, что в девятнадцатом веке, после, вероятно, самой чудовищной конфронтации с Никлаусом Кол не обратился к отцу. Элайджа предпочёл бы забыть ту ссору, но... он и сам тогда в первый раз всерьез подумал, что, возможно, пора взглянуть правде в глаза и признать – единоутробный брат не тот, кого стоит защищать и о ком стоит заботиться, не тот, кого надо прощать. Впрочем, в тот момент Элайджа убедил себя в том, что то было лишь мимолётной слабостью. Вероятно, ещё одно решение относительно Никлауса и Кола, о котором он сожалеет. О котором он пожалел практически сразу и из-за которого он всё ещё испытывает вину. Кол не заслужил такого отношения к себе, какими бы острыми и ядовитыми ни были его речи. Ребекка… всегда была наивной, словно бы прожитые годы и опыт никак не откладывались в её голове. Её решения во многом были продиктованы капризом, а не разумными доводами. Она словно бы никогда не понимала цены и последствий своих решений и выборов. Она всегда была ребенком, и Элайджа даже не уверен, сознательный ли это выбор или сестра просто не способна повзрослеть. Глупо доверять наивному дитя, но это не значит, что он исключает её верность вовсе. Просто она не та, с кем можно поделиться важной информацией или значимыми выводами. Тем более её слепая верность Никлаусу зачастую выходит боком всем. Хотя лицемерно отрицать, что он не страдает тем же недугом. Но, кажется, исцеление постепенно его настигает. Финн… сложный вопрос. Он всегда был несколько себе на уме. Хотя Элайджа склонен думать, что старший брат, хоть и был зачастую эгоистичен и сосредоточен на самом себе, имел право на определенный кредит доверия. Не безоговорочно, но он мог бы ему довериться. Впрочем, спустя столько лет заточения, сложно сказать, будет ли он так же благосклонен к семье, как раньше. Где-то на корне языка горчило от этой мысли. К сожалению, бывает действительно поздно что-то исправлять и остаётся только надеяться, что не в этом случае. Никлаус. Больше всего на свете Элайджа хотел бы сказать, что хотя бы на мгновение доверяет Никлаусу. Но нет, разумеется, нет. Всё, к чему единоутробный брат прикасается, обращается в пыль, разрушается до основания. Все клятвы и обещания, все обеты, что он когда-либо приносил, были нарушены, с насмешкой втоптаны в землю. Иногда Элайдже казалось, что Никлаус делает это из принципа, специально, при этом не задумываясь о последствиях. И если сестра просто по-детски наивна и совершенно не злонамеренна в своих действиях, то с братом совсем другая история. Есть вещи, которые нельзя списать на случайность или слабость. И Элайджа всё же признает, что две сотни лет назад, в ссоре с Колом, Никлаус не просто зашёл слишком далеко, а переступил все мыслимые границы. Он действительно сожалеет, что ничего не сделал тогда. – Всё сделано, шеф, – неожиданно раздается звонкий бодрый голос за его спиной, и Элайджа выныривает из собственных невеселых мыслей, – В городе осталось двое соглядатаев, но они под колпаком. Вероятно, есть ещё шпионы в засаде, но мы их пока не выловили. Элайджа на мгновение прикрывает глаза, а затем медленно возвращает стальной кинжал, который разглядывал до этого, в узкую шкатулку. Он всё равно не решился. Снова. Стоя перед братом в апартаментах в Чикаго и смотря на него снизу вверх в заброшенном карьере на окраине Мистик Фоллс. Как же это... жалко. Убрав короб в дорожную сумку и отогнав сожаления, он всё же обернулся к помощнику. – Тело отдали Мартину? Прибывший вампир легкомысленно улыбается, встряхивая наполовину окрашенными в блонд волосами. Элайджа даже счёл бы эту улыбку настоящей, если бы не был знаком с Жаном шесть сотен лет. Всю жизнь последнего, если вдуматься. – Ага, он был не слишком рад почему-то. Кричал, что ты обманул его и всё в таком духе. В общем, сцену закатил отвратную. – Я обещал ему, что он увидит свою дочь. Кажется, тело почти не повреждено и его более чем возможно опознать. Не вижу причин для возмущения: он хотел её увидеть – он увидел. Прочих условий в нашем уговоре не было. – Я ему так и сказал, – Жан фыркнул и рухнул на диван, закинув ноги на кофейный столик, металлические протекторы на задней части его берцев глухо стукнули о дерево, – Он возмутился и ещё сыночка своего позвал присоединиться к скандалу. В общем, все три трупа вечером до крематория доедут. О, и тех троих, что твой брат в лесу порешил, уже сожгли, утром ещё. – Хорошо, приглядите за теми, кто ещё в городе. – Конечно, шеф. Кстати, нам благодарить леди Елену за то, что ты не побежал проверять обновленные клыки Никлауса собственным телом? Элайджа медлит долгую секунду. Будь это кто угодно, кроме Жана – уже лишился бы головы за такие комментарии. Но доверие – вещь исключительно обоюдная, иначе это не имеет никакого смысла и ценности. – Да, целиком и полностью. Жан ухмыляется, откидывает голову на спинку дивана и больше ничего не говорит. Пожалуй, одним из лучших качеств из всех, которыми обладает помощник, Элайджа считает его умение вовремя остановиться и закрыть рот, несмотря на катастрофически острый язык. Не все так могут, увы. Доверие зарабатывается и подрывается поступками. Забирая Елену, чтобы увести её в некий дом рядом с озером в Данхэм-лейк, Элайджа думает о том, что впервые за многие сотни лет он проверяет на прочность не собственное доверие, а чужое. В высшей степени неприятное чувство. Елена никак не комментирует произошедшее. Она словно бы принимает как должное, что Элайджа не выполнил обещанного. Он дал ей слово сделать всё от него зависящее и не сделал. В его руках был кинжал, чтобы обезвредить Никлауса, была возможность, но он ею не воспользовался. Это жжёт его изнутри, словно хорошая доза концентрированной вербены. От гнетущего чувства собственной слабости и лицемерия хочется отряхнуться или отмыться. Едва ли это может помочь. Но, вместо того, чтобы справедливо и обоснованно снизить градус своего доверия к нему, Елена, наоборот, делает то, что слабо вяжется с наградой за нарушенное обещание. Она отдаёт Хенрика. Разумеется, Элайджа понимает, почему она не сделала этого раньше. Откровенно говоря, у Елены в принципе не было, да и сейчас нет, причин доверять ему, так что Хенрик был для неё подушкой безопасности на случай, если что-то пойдёт не так. Элайджа не понимает, почему она сделала это сейчас. Впрочем, ответ настигает его быстро, после недолгих размышлений. Доверие можно купить. Немного грубо и прямолинейно, но это так. У Элайджи тоже не было особых причин, кроме бессознательной симпатии, доверять ей. Теперь есть. Изящный ход, чтобы после смазанного и непонятного разрешения вопроса с Никлаусом (разрешения ли?) удержать его от потери контроля и необдуманных шагов. Элайджа ни на секунду не недооценивал её, но всё же должен признать – Елена превосходно умеет разыгрывать имеющиеся у неё на руках карты и извлекать даже из шаткой нестабильной ситуации максимум пользы. И всё же она никаким образом не касается вопроса с нарушенным словом. Словно бы она ожидала чего-то подобного. С одной стороны, Элайджа знает и понимает – Елена достаточно умна и осторожна, чтобы никому не верить на слово. С другой, это значит, что она изначально не придала его обещанию той ценности, которую он в него вкладывал. Это… немного досадно. Не из-за Елены, конечно, ни в коем случае. Это скорее досада на самого себя за то, что не смог доказать обратное, превзойти ожидания. Впрочем, у него было чем заняться, чтобы в первое время задвинуть самобичевание на задний план. – Больше никого, шеф, – говорит Жан, когда они встречаются на окраине шоссе посреди леса. Несмотря на то, что на улице день, случайных свидетелей тут не предвидится. Элайджа отмечает, что младший вампир обновил покрас. На его тёмных волосах, даже с осветлением, пепельный блонд никогда не выглядел так, как должно, но первородный бы не стал одёргивать помощника. Зеленые линзы носить не начал – хорошо, иначе он бы всерьез забеспокоился о душевном равновесии подчинённого. Каждый скорбит по-своему, а в рамках бессмертного существования семьдесят лет слишком мало, чтобы смириться с потерей. Да и, в конце концов, не только Жан потерял близкого. Элайджа тогда лишился доверенного человека, одного из очень немногих. Идеальная память вампира превращает скорбь в вечное проклятие. Время, конечно, убивает чувства, но далеко не всегда. Он близок к тому, чтобы утверждать, что Жан – однолюб, а значит, возможно, тень потери никогда его не покинет. Но беспокойство о чувствах подчинённых сейчас было не первостепенным вопросом, хотя Элайджа всегда старался не пренебрегать ими. По крайней мере, в случае тех, кому он действительно доверяет. Элайджа терпеть не может шахматы. Двухцветная прямая доска восемь на восемь клеток и тридцать две безмозглые бездушные фигурки с чётко заданной траекторией движения и примитивными правилами. Что может быть глупее? Ничего общего с реальной стратегией. Трое соглядатаев Никлауса, отравленные вербеной, бессознательными мешками привалены к корпусу тёмно-синего пикапа. – Ещё троих мы убрали, они были молодыми и слишком уж буйными. Эти сидели в засаде в аэропорту, а те трое на шоссе. Похоже, он действительно ждёт, что ты побежишь к нему в Чикаго. …Очаровательно! Живой двойник! Надеюсь, ты её ещё не трахал!.. С чего ты взял, что они у меня? Я же сказал – они все на дне Атлантического океана!.. Думаю, океанологи знают, куда их могло унести подводными течениями!.. Ладно! Сразу после ритуала дам тебе координаты. А теперь едем!.. Разве не ради этого я ждал тысячу лет… Так и быть, дам тебе время, чтобы ты оплакал очередного дорогого двойника! Вести девушек к смерти начинает входить у тебя в привычку, не так ли? Встретимся в Чикаго через пару дней, брат!.. Как будто только Никлаус чего-то лишился тысячу лет назад. Как будто вся их семья не положила на алтарь ту же тысячу лет ради этого бессмысленного ритуала. В голове звенит тявкающий хохот Никлауса, и Элайджа чуть кривит губы, выкидывая все его слова из головы. И на что он надеялся? Так ли он взрослее наивной Ребекки, раз верил, что Никлаус способен изменить своему эгоистичному, паскудному, неблагодарному характеру? Часть сознания вероломно напоминает слова отца о том, что бастарды – опухоль на теле мироздания, что они испорчены с самого начала, уже в утробе отравлены всеми мыслимыми грехами. В это жестокое отцовское напутствие вплетается менее категоричное, но достаточно твёрдое утверждение Елены. …Я протяну ему руку чтобы вытащить из бездны, но это сработает, только если он подаст свою в ответ. И если он скажет на предложение помощи: “Катись к черту, мне не нужны твои подачки”, я не стану тратить время, чтобы его переубедить… – Очевидно, ему предстоит разочароваться в своих ожиданиях, – наконец отвечает Элайджа, – Избавьтесь от них, Никлаус может разбить моё внушение при должном усердии, не стоит рисковать. Фигуры в шахматах не могут предать, не знают страха или благоговения, не ищут собственной выгоды, не способны выиграть в неравной схватке исключительно за счёт воли и упрямства. А игрок – лишь отстраненный от реального сражения наблюдатель. В жизни каждый и игрок, и фигура, подверженная риску. – Значит, пока остаёмся здесь, шеф? – Жан кивает исполнителям рангом пониже, и соглядатаев мгновенно утаскивают из поля зрения. – На месяц, может, чуть больше, – Элайджа помнит, что Елена собиралась уехать к родственникам в Норвегию на лето, хотя она ещё и не определилась до конца хочет ли. В любом случае, если она предложит, он без раздумий отправится с ней, – Никлаусу стоит думать, что я вновь покинул штаты. Мадрид, Каир, Прага для начала, а дальше... определитесь сами, но избегайте севера. Девушка в строгом наглухо застёгнутом пальто, стоящая поодаль, лишь кивает и исчезает. Элайджа высоко ценит Герду за её умение работать молча и не задавать вопросы тогда, когда в этом нет необходимости. – Вряд ли твой брат ожидает, что ты останешься на месте, это имеет смысл, – бормочет Жан и неожиданно подбирается, – Кстати, мы так ничего и не нашли на Петрову. Она действительно просто испарилась. Занимала комнату в гостевом доме, а потом ушла в никуда, ну, я тебе говорил уже. Но до сих пор так нигде и не проявилась. Ни в Дареме, ни в Балтиморе, хотя она раньше тусовалась там, как мы узнали. – Понятно. Можете оставить это. Что-то мне подсказывает, что она уже вряд ли появится хоть где-то. Елену действительно волновали планы Катерины поначалу, но в какой-то момент она перестала в принципе упоминать старшего двойника. Элайджа не спрашивал почему, ответ и так лежал на поверхности. Елена довольно ловко избавляется от тел вампиров – он уже был свидетелем. Ему даже не особенно интересно, как именно слишком самоуверенный двойник попал в капкан слишком предусмотрительного. Элайджа задумчиво смотрит вслед пикапу с закрытым теперь тёмной тканью кузовом и вычёркивает из головы вопрос с людьми единоутробного брата. Шахматы до отвращения примитивная игра. В ней нет места временным союзам, предательствам, альянсам, сделкам и чувствам. Нет места доверию и разочарованию. Никлаус всегда плохо играл в шахматы. И ещё хуже он играет в настоящую войну. Элайджа это знает. И хоть он ненавидит это слово, но должен признать, что Никлаус превосходная пешка. Зная его достаточно долго, не сложно заставить гибрида встать на нужную клетку, убрать лишнюю фигуру с доски... Элайджа терпеть не может шахматы, но противостояние с Никлаусом, как бы ни хотелось иначе, всегда было столь же простым и примитивным. Предсказуемым. Особенно если отодвинуть сентиментальные чувства и эмоции относительно него. С этим, в последнее время, у Элайджи почти не возникает проблем. Поэтому, отодвинув раздражающую пешку достаточно далеко от своих фигур, он может забыть о ней на некоторое время. Никлаус не кинется в Прагу "следом" за ним, это... предсказуемо. А значит, на какое-то время их пути вновь расходятся. Он даже не испытывает по этому поводу ни капли сожаления. В конце концов, за прошедшие восемьдесят лет их ссоры он привык, что может не беспокоиться о сохранности голов своих людей от припадков то ли ревности, то ли паранойи единоутробного брата. Вновь возвращаться к вечным перестраховкам на встречах и при раздаче поручений... совсем не хотелось. Элайджа ожидает, что не будет дёргать подчиненных пару недель, но в итоге вызывает Жана уже на следующий день после устранения людей Никлауса. У младшего вампира очень сложное выражение лица, когда он получает список необходимого для ритуала. – Шеф… я, конечно, понимаю, что леди Елена – ведьма, но, если честно… Может, просто в ресторан её сводишь вместо материального обеспечения странных ритуалов? Я недавно заходил в один в Ричмонде… – Давно не проверял, как дела с бизнесом на Аляске, Жан? – не то чтобы Элайджа не думал о том, чтобы свозить Елену куда-нибудь, но всё же есть границы, за которые подчиненному лезть не следует. Даже Жану. – Понял, – буркнул он, оставив все дальнейшие измышления при себе. Все бы так. Элайджа предпочитает оставлять тяжёлые размышления для более спокойных времён, но вряд ли они предвидятся в обозримом будущем. Поэтому вопрос о доверии возвращается к нему в самой неожиданной вариации. Доверял ли он когда-нибудь матери? Возможно, это прозвучит чудовищно, но нет, никогда на самом деле. Она всегда была погружена в магию, одержима совершенствованием, хотя Элайджа не позволял себе допускать мысль, что она могла бы использовать их, собственных детей, как лабораторных крыс или ресурс. И всё же самые мрачные размышления и выводы, сделанные в особенно тёмные для него дни, оказываются правдивы. Элайджа не любит думать об этом, но вынужден признать – существует слишком много вещей, относительно которых отец был прав. Например, что нет ничего хуже, чем недооценивать чокнутую женщину. Вряд ли отец имел в виду собственную жену, когда говорил это, но у вселенной своеобразное чувство юмора, слишком часто основанное на злой иронии. Элайджа давно не испытывал такого калейдоскопа чувств за столь короткое время. Но они продолжают зажимать его со всех сторон. Разочарование. В единоутробном брате, в матери. Элайдже не хотелось винить Никлауса в смерти Хенрика, да и младший, кажется, не считал его ответственным за собственную смерть, но… слишком часто самые мрачные предположения оказывались правдой. О матери он и мыслить не хочет, даже называть её таковой, если честно. Где-то под горлом встаёт ком из другого чувства, рождающегося из первого... Злость. Это очень опасное чувство в его случае. Потеря контроля чревата катастрофическими последствиями. Но он всё равно злится. И хуже того, злится на самого себя. За слабость, нерешительность, мягкотелость, излишнюю сентиментальность и сочувствие к тому, кто этого никогда не заслуживал. Это сильнее разочарования – и это плохо. Впрочем, есть и светлые проблески в его давно мёртвом сердце. Признательность. Елена воспринимает клятву, данную когда-то Татьей – а Элайджа ни на секунду не сомневается, что это была она – как свою собственную. Это одновременно цепляет и вместе с тем приносит горечь. В отличие от него, Елена не отворачивается от клятвы, которую даже не приносила. Да, у них одна душа, как она сама говорила, но не личность, а она в вопросах обязательств всё же важнее. И она готова идти до конца, хотя впереди этого пути роятся совсем уж мрачные тени. Настороженность. Теперь, когда стало известно о возможном возвращении матери, где-то под его солнечным сплетением туго закручивается жёсткая пружина напряжения. Элайджа не строит иллюзий. Если она раньше использовала собственных детей как ресурс, подопытных кроликов, то ничто не остановит её от того, чтобы продолжить это делать, вернувшись к жизни. Отец их хотя бы любил. Холодной и своеобразной, но всё же родительской любовью. Он учил их выживать, выгрызать себе место в жестоком и ещё более холодном мире, давал им то, что может пригодиться в будущем. Да и, говоря честно, даже сейчас он ненавидит лишь Никлауса. Конечно, отец никогда не отказывался от своих амбиций ради собственных детей, но и не клал никого из них на алтарь во имя их исполнения. Для матери же они все, очевидно, не более, чем материал для магических экспериментов – ни о какой любви речи и быть не может. Увлечённость. Определённо это чувство преследует его с момента знакомства с Еленой, но со временем оно не ослабевает, а лишь усиливается. Элайджа любит интересные загадки. Елена остаётся тайной в целом, но она также предоставляет ему достаточно загадок, над которыми интересно подумать. Он не любит просить о подсказках или дополнительных намёках, так что использует лишь крупицы, проскальзывающие в оговорках и действиях. Это отвлекает от трагедии его семьи и приносит слабые отзвуки надежды. Элайджа старается сосредоточиться на последнем чувстве. Во-первых, чтобы не дать негативным эмоциям поглотить самого себя. Никлаус буквально несколькими предложениями подрывает его самоконтроль, а его полная потеря опасна. Слишком опасна. Во-вторых, это чувство всё же необходимо держать в узде, потому что оно не должно перерасти в одержимость, а с пошатнувшимся самообладанием это становится вполне возможным развитием ситуации. В одержимости нет ничего хорошего. Это сделает его агрессивным, неспособным на компромисс и эгоистичным. Это может стать опасным и отталкивающим для самой Елены, поэтому Элайджа предпочитает контролировать чудовище, которое может вырваться наружу. Чудовище, думающее лишь о себе, собственном благе и удовлетворении, не заботясь о желаниях и чувствах других, даже близких. Определенно, кто-то столь же наивный, как его сестра, применил бы слово "любовь". Элайджа не считает это хорошим словом. Любить можно что угодно: хорошую книгу, натуральную арабику, гулять по субботам в парке и спать в воскресенье до обеда. Слишком абстрактное слово. Надолго полноценно увлечь может меньшее и специфическое количество вещей. Это что-то более личное, менее пространное, чем любовь. Любви не нужно отдавать ничего, она просто есть, не требуя и... не предлагая. Увлеченность же поддерживает некий пламень в душе, который побуждает искренне и без оглядки отдавать и отдаваться в жертву этому чувству, получая взамен удовлетворение лишь от одного его существования. Элайджа, по крайней мере, предпочитает трактовать это именно так. Быть одержимым же... это сходно тяжёлой неизлечимой болезни, которая очевидна каждому, кроме тебя самого. Элайджа одержим своей семьёй. Он это знает. Порой одержимость доводит его до абсурдных, необъяснимых, опасных и предосудительных решений. Может ли он что-то с этим сделать? Нет. И никогда не пытался. Хотя его семья определенно готова была многое отдать, чтобы избавиться от этого в некоторые... особенно острые моменты. Да, он превращается в чудовище, ставящее во главе лишь свои интересы и желания, когда дело касается семьи, никак не считаясь с желаниями и мыслями родственников. Он ничего не может с этим сделать. Но они все прокляты не только бесконечной жизнью и жаждой крови, но и друг другом. С этим стоит просто смириться. Элайджа предпочёл бы, чтобы его чувства к Елене оставались рациональны и, возможно, несколько холодны. Это лучше для неё же. Потому что у неё в таком случае останется выбор. Она сможет отступить и уйти, если того пожелает. Если это всё останется в рамках простой увлеченности, он примет любой её выбор. Определенно, её уход расстроит его, но время залечит это, хоть и не скоро. Останься она... Элайджа будет счастлив, разумеется. И всё же, не переступая опасную черту, он сможет видеть не только свои, но и её желания. Если же эти чувства превратятся в одержимость... он искренне не хочет, чтобы Елена столкнулась с неприклонным, эгоистичным и скорым на расправу чудовищем. С кем-то, кто думает лишь о своих интересах и чувствах. Хотя её излишняя… снисходительность не упрощает ему задачу. Елене стоило бы быть жестче и строже, особенно после того, как он нарушил своё слово, а не обещать ему слишком… многое. Элайджа привык полагаться только на самого себя, если дело касается его семьи: доверить это ещё кому-то – значит подвергнуть этого кого-то невообразимой опасности и трудностям. Всё равно что нарисовать мишень на чужой груди. Елена это понимает. И не отступает. Кому-то из них двоих придётся очень дорого заплатить за этот союз, и Элайджа лишь надеется, что это будет он сам. Елена делает, пожалуй, слишком много для него и его семьи, и он сомневается, что когда-либо сможет вернуть хоть десятую часть сделанного. Поэтому он не имеет права выпустить чудовище наружу. Он не может позволить себе только брать и не отдавать ничего в ответ. А одержимость приведет именно к этому, он знает. Определенно, Елена покупает его доверие целиком и полностью, но он даже не собирается как-то переживать по этому поводу. Она более чем заслуживает это и даже больше. Но всё же, горечи в его жизни всё ещё больше, чем светлых чувств. Встреча с Хенриком что-то ломает и крошит внутри него. Элайджа не хочет винить Никлауса в этой смерти. Но вместе с тем не может этого не делать. Глядя в глаза самому младшему из своих братьев, он испытывает лишь горечь. Только её и ничего более. Хенрик – призрак. Это выражается далеко не только в его эфирном существовании. Хенрик – призрак самого себя, тень живого. Это не заметит тот, кто никогда не был с ним знаком. Но Элайджа видит различия слишком чётко. В Хенрике мало чувств и эмоций. Со стороны он кажется восторженным ребенком, но в этом и проблема. В нём нет ничего другого. Кажется, всё что осталось от него прежнего – неправдоподобная, даже несколько искусственная радость. Этот Хенрик иногда испытывает нечто похожее на грусть, но эта эмоция исчезает слишком быстро и бесследно. Он не способен по настоящему расстроиться, в принципе не может разозлиться или насторожиться. Хенрик кажется лишь нечётким отпечатком живого себя. Элайджа надеется, что, вернувшись к жизни по-настоящему, младший брат вновь сможет испытывать полный спектр чувств, а не улыбаться и смеяться скорее механически, словно пустая кукла. Елена делает слишком многое для него. Элайджа чувствует злость на самого себя снова, когда у неё идёт кровь носом и когда её тело обессиленно виснет в его руках. Они могли бы подождать. Он мог бы найти других ведьм, чтобы ей не пришлось делать всё в одиночку. Безусловно Элайджа рад, что Хенрику теперь не грозит исчезнуть в небытие из-за амбиций матери. Но это не повод жертвовать собой. Однако он не может сказать Елене "нет". Потому что её уверенность и непоколебимость дарит ему надежду или что-то ещё, другое, но такое же пьянящее и слишком хрупкое, чтобы от этого легко отказаться. Он просто не может отгородиться от этой сладкой иллюзии, что всё когда-нибудь будет хорошо. Счастье... слишком эфемерное понятие. Особенно в его случае. Что принесёт ему счастье? Единение семьи, вероятно. Разрешение всех застарелых конфликтов и недосказанностей между братьями. Возможность спокойно повернуться к родственникам спиной, не ожидая вероломного удара. Смотреть в зеркало и не видеть там Зверя, закованного в тысячи цепей и титановый намордник. Не видеть Зверя в принципе. Знать, что человеку, что решит остаться рядом с ним навечно, не грозит ничего: ни семейные распри, ни козни многих врагов, ни он сам. Елена неуклонно пробирается ему под кожу своими речами и действиями, и Элайдже слишком тяжело этому сопротивляться. По правде говоря, он не хочет сопротивляться, но знает, что должен. Его счастье не должно быть получено ценой чужого несчастья, поэтому он держит чувства в узде. По крайней мере, он верит, что действительно держит. Елена обещает слишком многое. Это было бы легко принять, если бы она не осуществляла обещанное маленькими, но неуклонными шагами. Она не знает, что дразнит чудовище, чутко дремлющее где-то в глубине его сердца. Его семья хорошо знакома с этим зверем, но Елена... сейчас видит в нём совсем не того, кем он на самом деле является. Только Элайджа не хочет разрушать эту иллюзию: он и так терял слишком много и слишком часто. Но всё же, он обещает себе, что не даст этому увлечению превратиться в одержимость. Пока самолёт пересекает Атлантический океан, Элайджа задаётся вопросом, как давно посещал Норвегию. Он бывал на выставках и приёмах в разные года, но действительно значимым было лишь воспоминание тысячелетней давности, когда они бежали прочь от отца и причалили к, казалось бы, родному, но совершенно незнакомому берегу. И ещё одно, но это скорее неприятная ассоциация. Он не хочет вспоминать на самом деле. Сейчас, казалось, ничто не способно действительно выбить его из колеи. Кроме Елены, пожалуй. Определенно, по всем параметрам она была неразрешимой тайной, выдающей иногда хитрые загадки и оставляющей его без единой подсказки. – Вампиры-культисты, подчиняющиеся колдуну, – медленно констатирует он скупую информацию, которой располагала девушка. Даже учитывая, что с Джереми Гилбертом он знаком скорее заочно, тот даже теми мизерными фактами, что ему известны, невыносимо напоминает Кола. Хотя бы способностью оказываться в абсурдно непередаваемых неприятностях вопреки феноменальному чутью. Это возвращает ему отголоски тоски и сожаления, но он старается сосредоточиться на светлых чувствах, однако... Елена неожиданно собирается куда-то уехать. Это действительно выбивает из колеи, хотя он и не подаёт виду. Элайджа напоминает себе о спящем чудовище, которое только радо будет проснуться при попытках удержать девушку рядом с собой. Это не должно превратиться в одержимость. Елена мрачна и больше увиливает, чем отвечает прямо, когда сообщает об отъезде к родственникам. Элайджа не настаивает, хотя подсознательно его всё же одолевает беспокойство, потому что о родственниках Гилбертов из Европы известно примерно ничего. На бумагах таких, по крайней мере, не существует. Впрочем, если они колдуны – это объяснимо. На евразийском континенте ведьмы более осторожны, менее подвержены гордыне и в целом куда приятнее в ведении дел, чем их американские коллеги. Это не значит, что он принимает тот факт, что Елена собирается отправиться одна при том, что сама озвучила ему существование потенциальной угрозы. Он не настаивает на своей компании, но это не значит, что оставит её без присмотра. Хотя определенно, в тот момент, когда он размышлял об этом, ему стоило бы вспомнить и о том, что Елену ни в коем случае нельзя недооценивать. Она ускользает от его подчинённых так легко, что кажется, они с самого начала следовали лишь за искусной иллюзией. Элайджа бы не удивился. Отсутствие податливого теплого тела на соседней стороне кровати раздражает что-то внутри него, но он отмахивается от этого чувства. К хорошему быстро привыкаешь. Это не должно превратиться в одержимость. Элайджа знает, что Елена вернётся через неделю или две, но всё равно прислушивается к тишине дома, пытаясь уловить чужое сердцебиение, и раздражается чуть сильнее, не находя его. К нему не пытаются прижать холодные стопы в ночи; не хватают за локоть тонкими, но цепкими пальцами, когда он задумывается слишком глубоко и идёт быстрее, чем стоит при неторопливой прогулке; никто не одергивает его от меланхоличной рефлексии неожиданным каверзным вопросом. Это расстраивает, потому что, по правде говоря, где-то глубоко внутри он этого ожидает. Жаждет. В какой-то момент это действительно начинает его злить. Она предупреждала, что не будет звонить, но он всё равно смотрит на телефон и снова раздражается, не видя там желаемого. Элайджа стискивает зубы от досады, когда не утыкается носом в пахнущие шоколадом волосы, поворачиваясь на бок ночью. Он неосознанно берет две кружки вместо одной, непозволительно долго для вампира размышляет о количестве приборов за ужином и слушает-слушает-слушает тишину дома, злясь сильнее. Пожалуй, хорошо, что Джереми согласился присмотреть за Хенриком. Элайджа не мог заставить себя переключиться с одной тоски на другую. В мыслях о Елене хотя бы была надежда, а смотря в глаза младшему не-живому брату, он испытывал лишь всепоглощающую горечь. Это становилось всё более невыносимо с каждым часом, и Элайджа вынужден признать, что давно не ощущал столь медленное течение времени. Впрочем, переключиться в итоге всё же получается. На более сильные и безжалостные злость и раздражение. Они могут как затуманить разум, так и неплохо отрезвить. Неожиданно возвращается один старый и, казалось, давно похороненный вопрос, сплетаясь воедино с недавно узнанным. Старая история вспыхивает словно феникс из пепла, осыпая солью давние, всё ещё не зажившие раны. Жан, которому было поручено искать информацию о культистах, молча протягивает ему небольшую карточку с рисунком. Элайджа глушит просыпающуюся ярость, разглядывая изображение меча, овитого петлёй и заключённого в пояс из рун. В отличие от общеизвестного, на этом рисунке, ко всему прочему, на фоне угадывался знак зоннерад. Лицо Жана не демонстрирует ни единой эмоции, но едва ли за этим бесстрастным выражением скрывается такой же покой. Семьдесят лет для опытного вампира слишком мало, чтобы смириться с опустошающей потерей. А для него самого, первого, сильнейшего вампира слишком мало, чтобы смириться с тем, что победа обошлась слишком высокой ценой. Да и победа ли, если врагу удалось улизнуть? Победа ли, если потери были тяжелее, чем у проигравших? Победа ли, раз он видит это изображение вновь? Что ж, очевидно, те вампиры не культисты, а сектанты. Сути это не меняет. – Надеюсь, доктор Альтхайм ещё при деле, – медленно проговаривает Элайджа, складывая листок с изображением пополам, так и не решив, как его лучше уничтожить, – Потому что я всё же хочу получить его голову… лично. Жан вскидывает подбородок и резковато кивает. – Всё-таки стоило узнать о том обществе подробнее, – с лёгкой досадой замечает младший вампир, – Может, они всё же как-то связаны. – Ещё успеется, – Элайджа опускается на корточки и протягивает сложенный листок к тлеющим углям камина, не без удовольствия наблюдая, как бумага вспыхивает и стремительно изъедается огнём, – Об “Августине” побеспокоимся, когда вернёмся в Штаты. Тем более, это общество создано обычными смертными, ты ведь сам узнавал. Они мало на что способны, в отличие от Эммериха. А сейчас… переверните город, допросите каждого жителя, если нужно, но найдите мне хотя бы одного вампира из этой секты. А потом и доктора, или кто бы ни был сейчас у них лидером. – Леди Елена сказала про колдуна… ты думаешь, это действительно Альтхайм? Всё ещё? Ему должно быть уже больше сотни. С большей вероятностью это его наследник или последователь... – Он был весьма искусным и изворотливым колдуном, ты и сам знаешь, – Элайджа мрачно усмехается, вспомнив немного надменные, но вместе с тем абсолютно точные и хорошо заземляющие даже кого-то вроде него слова, – Да и так ли много нам известно о ведьмовских тайнах? В самом деле, много ли ему известно о том, как сбежать от смерти? Он располагает лишь одним, откровенно говоря, не слишком эффективным способом. А жажда абсолютного бессмертия Альтхайма не знала границ и семьдесят лет назад. Доверие – многогранная штука. Элайджа уже давно убедился в этом. Есть те, кому доверяешь несмотря ни на что, а есть те, кому вопреки всему. Вопреки тому, что терпеть человека не можешь, вопреки мелочным обидам, вопреки острым словам. – Мистер Майклсон, – с насмешкой тянет до боли знакомый женский голос. Элайджа прикрывает глаза и медленно втягивает холодный даже в это время года скандинавский воздух, – Какая встреча. Да ещё и в чьей компании! Он бы предпочел, чтобы это была вернувшаяся без предупреждения Елена. Но, разумеется, как и многие его желания, это тщетно. Хенрик рядом округляет глаза и смотрит на старую знакомую неверяще. – Сейдж! – мальчик спустя недолгую заминку бросается вперед и, видимо, виснет у первой обращённой вампирши на шее, – Это правда ты! К сожалению, – про себя добавляет Элайджа. К сожалению, именно она одна из тех немногих, кому он может безусловно доверять. Вопреки взаимной неприязни, основанной на смешных и в общем-то абсурдных придирках. Вопреки тому, что не так давно их взгляды на Никлауса имели диаметрально противоположный характер. Сейчас уже, возможно, и нет, Элайджа пока не уверен до конца в собственных неуклонно меняющихся убеждениях. Вопреки тому, что почти каждая их встреча заканчивается крупной ссорой, он может ей доверять. – Похоже, есть много новостей, которые я пропустила, – ухмыляется рыжая бестия, всё ещё обнимая Хенрика. – Немало, – подтверждает Элайджа, понимая, что всё же есть вопросы, которые можно доверить не каждому. Увы, недобитые давние враги – та проблема, которую он не имеет права от неё утаить. В конце концов, та борьба была их самым плодотворным и наименее деструктивным союзом. Доверие – забавная вещь. Иногда оно строится исключительно на том, что кто-то другой доверяет, а ты вынужден принять это на веру. – Без проблем, – Джереми легко пожимает плечами и пропускает Хенрика в дом, принимая кольцо. Не то чтобы вампир сомневался, что младший брат Елены согласится снова посидеть с ребёнком, пока они с Сейдж… заняты, но уточнить всё же было вежливо. Доверяет ли Элайджа этому юноше, чем-то возмутительно напоминающему ему Кола? Скорее да, чем нет. Джереми беззаветно предан сестре, и этого достаточно, чтобы Элайджа как минимум не сомневался в его помыслах и мотивах. Когда теряется доверие между людьми, это досадно, обидно. Когда теряешь человека, которому доверял, именно человека, а не доверие между вами, это больно, как открытый оскольчатый перелом рёбер, как кинжал, пропитанный пеплом белого дуба, загнанный в сердце на долгие годы. Это мучительно больно. Жан с размаху, с неконтролируемой злостью, швыряет что-то похожее на то ли микроволновку, то ли печатную машинку, Элайджа и не пытается разобрать, просто молча прослеживает траекторию снаряда куда-то в сторону горизонта. Склад на окраине города, почти что свалка, не худшее место, чтобы вымещать гнев, смешанный с отчаянием, хотя изначально они прибыли сюда по другому поводу. Сейдж сочувственно поджимает губы и переводит взгляд на мёртвого вампира перед ними. – Это была магия, – озвучивает очевидное она. Разумеется. У вампиров не разрывается сердце само по себе при попытке первородного влезть им в голову. Элайджа сжимает челюсть и вновь глушит собственную ярость. В кармане оседает новая карточка со всё тем же проклятым изображением. Слишком насыщенная в последнее время на раздражители жизнь приближает его к потере контроля. Он яростно сжимает зубы, жалея, что Елены всё ещё нет. Она прекрасно отвлекает его от всех темных мыслей, что клубятся под черепом, и заставляет сосредоточиться на светлых чувствах. Она прекрасно тормошит его и взывает к голосу разума, который неотвратимо затихает под натиском нескончаемых раздражителей. Неожиданно тело вампира-сектанта вспыхивает и стремительно самоуничтожается. Это похоже на то, что делала Елена, только пламя совершенно обычное и возникло из ниоткуда, само по себе. Никто уже не удивляется. Сейдж приваливается к электрическому столбу и запускает руку в карман, вытаскивая оттуда пачку сигарет и зажигалку. Элайджа просто слушает, как вампирша закуривает, а Жан громит всё, что попадётся под руку. – Это похоже на Альтхайма, – наконец резюмирует женщина, откидывая докуренную сигарету. Снова очевидное, – Может, всё же привлечь эту твою Елену? Против колдуна нужен другой колдун. Элайджа сжимает зубы крепче, скользит острым взглядом по вампирше и подавляет желание швырнуть её так же, как Жан сейчас швыряет металлолом. Имя девушки из уст вампирши звучит для него почему-то слишком пренебрежительно, сухо. Он подавляет желание сжать её горло и заставить произнести эти слова более уважительно и мягко. Или вообще не произносить никогда. Потому что это привилегия – говорить о ней, и у Сейдж её нет. Они даже не знакомы. И всё же он сдерживается. Рыжая бестия никогда не отличалась умением держать язык за зубами, ничего нового. В любом случае, Элайджа не может, не имеет права вовлекать Елену в это. Она и так делает слишком много для него, и втягивать её ещё в эти разборки… нет, ни при каких обстоятельствах. Тем более заранее зная своего врага. Елена звонила и должна скоро вернуться вместе со своими родственниками, но Элайджа не стал бы и их просить. Хотя такая мысль посетила его на несколько мгновений. Но они, вероятно, достаточно дороги Елене, и он просто не может подвергнуть их опасности. Тем более, они готовы заняться воскрешением Хенрика, а вопрос семьи для него всё же стоит выше мести. Он старается прогнать воспоминание о телефонном разговоре, чтобы не погрузиться в мрачные размышления ещё глубже. Живя в собственной бесконечной семейной драме, он порой забывает, что и в жизнях других могут происходить опустошающие трагедии. Напоминание об этом всегда даётся ему слишком тяжело и каждый раз выбивает из колеи, как в первый. Хотя за тысячу лет он, казалось бы, должен был научиться смиренно и равнодушно относиться к таким вещам, как смерть чужого ребёнка или даже просто тяжёлые волнения в по сути незнакомой ему семье. Несмотря на прошедшие века, Элайджа всё ещё продолжает примерять такие ситуации на себя, особенно будучи не готовым услышать нечто подобное в ничего не предвещающем разговоре, вместо того, чтобы просто заглушить последние остатки человечности. Он, конечно, научился хладнокровию по отношению к врагам и тем, кто представляет для его семьи опасность: отец ещё до превращения в вампира вбил в него такие заповеди намертво. Однако лазеек в его не до конца мертвое сердце всё равно осталось, пожалуй, слишком много. Отец бы скривил от презрения губы и напомнил бы тяжёлой затрещиной о необходимости всегда быть бдительным и ни при каких обстоятельствах не опускать защиту. Элайджа ненавидел признавать отцовскую зачастую жестокую, но правоту. Сейдж фыркает и отворачивается. Она и без слов понимает посыл его холодного выразительного взгляда. – Какое благородство. Нет, она, конечно, молодец, спасибо ей за Хенрика, предупреждение о вашей чокнутой мамаше и всё такое, но девочка могла бы и ещё поработать. Не сахарная – не растает же. Элайджа не сдерживается. Хватает вампиршу за горло, с размаху впечатывая её в столб, на который она опиралась. Провода над ними вздрагивают. – Не помню, чтобы спрашивал твоего совета или мнения, Сейдж. Может, сама найдешь колдуна, способного выступить против доктора Альтхайма не только магически, но и психологически? – вампирша скалится, и вокруг её глаз проступают чёрные вены, она брыкается, но не может даже оцарапать ему кожу своими коротко стриженными ногтями, – Или, может, стоит использовать кого-то из твоих "студентов" в качестве пушечного мяса или приманки? Сейдж вздрагивает, оставляет сопротивление и опускает руки, капитулируя, вены вокруг её глаз начинают бледнеть. Элайджа отпускает её шею, и женщина соскальзывает на землю, впрочем, не падая, а лишь склоняясь, упираясь руками в колени. – Ты, как всегда, джентльмен, прямо как ваш папаша, Элайджа, и дамский угодник, конечно, – сплёвывает она, выпрямляясь, – И аргументы такие разительно неоспоримые и убедительные, сколько бы лет ни прошло. – Странно, что ты до сих пор считаешь, что это может измениться, – равнодушно отвечает он, глазами находя всё ещё спускающего пар Жана. – Конечно, – сипло выдыхает Сейдж, – Давно я не видела, как твоя крыша едет из-за женщины. Тысячу лет, кажется? Микаэль наверняка гордится – сынок весь в него: такой же ублюдский характер, лицемерные заявления и слепое поклонение пизде слишком много о себе мнящей ведьмы. В этот раз он даже не пытается контролировать силу, так что голова вампирши крошит бетон, и вокруг разлетаются капли её крови. Мысленно он, конечно, извиняется перед Финном, но едва ли испытывает искреннее раскаяние за свои действия. – Единственная причина, почему ты до сих пор жива, Сейдж, то, что ты успела обвенчаться с моим братом. Но если ты думаешь, что я буду безропотно принимать всё, что вылетает из твоего рта, то очень ошибаешься. Мы оба знаем, что моё терпение не бесконечно, и сейчас ты ходишь опасно близко к его краю, – Элайджа не ослабляет хватку ни когда женщина начинает дёргаться, ни когда её вдохи становятся рваными и отчаянными из-за не поступающего в лёгкие кислорода. Чтобы его слушать, дышать ей не нужно, – Уверяю тебя, моя любовь к брату не остановит меня, когда ты перейдешь черту. Поэтому, сделай милость, закрой рот и не открывай его без острой необходимости ближайшие пару десятилетий. Надеюсь, твой инстинкт самосохранения не атрофировался окончательно. Он отпускает. Вампирша падает на землю, жадно глотает ртом воздух и оставляет всё, что могла бы сказать, при себе. Элайджа отступает и прикрывает глаза. Тьма затапливает его разум слишком вероломно, и он лишь лелеет надежду, что Елена вернётся как можно быстрее. Потому что, кроме неё, некому напомнить ему о существовании света.