Последний герой

—Я тебя ненавижу...— сказал Говард, когда увидел сестру на пороге дома. Она была вся в грязи из-за снега, который успел стать грязью смешанной с водой, волосы были растрепанны и непонятно как держались булавки, которые неряшливо запихнула в свою гриву Мэри. Говард сделал ужасную ошибку, когда все таки сдался под напором сестры и разрешил ей отпраздновать Новый год в доме Роджерсов вместе с их друзьями и Джеймсом Барнсом, которого, честно говоря, младший Старк недолюбливал из-за того, что он так стремительно забирал все внимание ее сестры. Но Мэри казалась счастливой с ним, так почему же не позволить ей побыть хотя бы одно Рождество в компании тех пацанов, которые так часто захватывали его сестру в ужасные и непонятные приключения, которые часто могли закончится плачевно? Старк никогда не любил тащиться за Мэри, чьи сумасшедшие идеи вызывали даже страх. Однако Говард все время шел за ней. Это его долг. По крайней мере как брата, который обязан защитить свою сестру перед тем, как она встретит нормального человека, который сможет постоять за неё, как за даму сердца. Это как бы негласный закон среди братьев. С каждым днем младшему брату становилось все страшнее за сестру. Она часто встревала в какие-то перепалки, сбегала из дома, проводила неприлично много времени для женщины такого благородного рода с людьми, которые и близко не стоят рядом. Нет, Говард не ненавидел Роджерса и Барнса, но он боялся за то, какой Мэри покажется остальным людям. Она была открытой, яркой, дерзкой и прямолинейной— противоположность женщине стандартов миллионов людей, а то и миллиардов. Но это была Мэри. «Нельзя сказать грязи не быть грязью», именно эта цитата из произведения Антона Чехова больше всего была сравнима со Старк. Она была непоколебима и неисправима. Много учителей просто–напросто отказались работать с ней из-за ее характера. —Ты ужасно потеешь,— сказал Говард, помогая Мэри снять пальто. —Уж простите, Ваше Величество Говард, что пальто слишком теплое для зимы в Нью-Йорке, — ответила старшая и завалилась на диван в гостевую. —Что ты там делала?— он постарался замаскировать свое волнение за безразличным тоном, одновременно наливая чай в две чашки из сервиза бабушки. Сервиз был особенным, как говорила старшая Старк. Он был выполнен в японском стиле, с гравировкой в виде гейш в безупречных кимоно, которые ходили по саду цветущих сакур. Каждое чаепитие из такого набора доставляло особое удовольствие и Элизабет Старк, которая специально хранила набор для праздников и особых случаев. Мэри вертела в руках чашку и рассматривала рисунок на ней. Наконец, она громко поставила ее на стол и закинула ноги на подлокотник кресла, а на второй подлокотник уперлась головой. —Ели,— только ответила старшая и тяжело вздохнула. Дом был очень тихим. Горничные и служанки ушли на выходные в Рождество и Новый Год, а Том Старк уехал с новой пассией в Италию. Казалось возмутительным то, насколько он был безразличен к своим детям. Это было сложно. Говард даже боялся иногда спрашивать что-то у отца, а когда и спрашивал, то перед этим раз сто прокручивал у себя в голове всевозможные исходы событий. Старшая же говорила все что думает, за что иногда получала от Тома. Он не считал странным прихлопнуть ребенка по руке или ударить, чтобы «Хоть что-то осталось в голове!». В общем, никто даже и не старался вводить это во что-то из ряда вон выходящего. —И все?— недоверчиво переспросил Говард, который уже успел выпить весь чай. Он нервно топтал ногой и хмурился. —Ну да,— ответила Мэри и отхлебнула напиток прямо из чайника,— Включим музыку? Не дождавшись ответа девушка потянулась к граммофону, стоявшему на большом комоде рядом с камином. Поставив пластинку на место и направив иглу в "канавку", Старк улыбнулась. Легкая мелодия родилась в угнетающей тишине. Перезвон колоколов, мягкий мужской бас и скрипка: все создавало невероятную атмосферу Рождества и новогоднего чуда. Младший встал со своего кресла и подошел к сестре у граммофона. Девушка отошла от устройства и крепко обняла брата. —С Новым годом, ворчун. —С Новым годом, Мэри. Двое Старков прижались щеками друг к другу и стояли так пару минут, пока не закончилась песня и пластинка не заела. Говард вновь настроил иголку и сел за стол. —Помнишь, я говорил тебе про ту школу инженерии, в которую я подавал заявку? Старшая оживилась и приподняла брови. —Помню, тебе ответили?— она приподнялась с места. —Да. Ты же знаешь, мне это удается. Отец разрешил. И меня даже туда записали как первого в очереди на поступление,— ответил Говард и натянуто улыбнулся. Старшая подпрыгнула и рассмеялась, приобнимая брата, но она не упустила напряженного жеста Говарда и спросила: —В чем дело? Скажи,— она нахмурилась. Напряжение в зале можно было ножом резать. Дрова слабо потрескивали в камине и отчаянно пытался воссоздать прежний уют, который царил в доме буквально пару минут назад. —Сама школа находился в Лондоне... И, ну я сомневаюсь, что мы вообще будем видеться все время моего обучения, а оно будет длиться 7 лет. Старк замерла. 7 лет не видеть его недовольное лицо? Вроде не вечность, но ощущаете именно так. Он ведь этого хочет. У Говарда есть все возможности стать лучшим инженером во всем мире. Несомненно, он им станет. Отпускать его на такой продолжительный срок означало пропустить чуть ли не треть жизни, прежде чем они снова встретятся. Мэри смотрела в пол, и брат буквально слышал, как крутились шестеренки в её голове. —Мой брат станет лучшим механиком в мире!— наконец воскликнула старшая и вновь вовлекла в объятия парня, который сначала недоверчиво покосился на Старк, а после ответил на её объятия, прижавшись щекой к её шее. Конечно, девушка не была так счастлива из-за большого расстояния друг от друга на время учёбы брата, но она была рада за него. Пускай если это и будет больно для нее.

***

Все три Старка стояли на перроне. Было раннее утро, все только–только просыпались. Кондуктор стоял у вагона, просматривая билеты и фамилии пассажиров. Говард держал в руках три чемодана с марками. Парень был в качественном костюме с подтяжками и рубашкой из льна. На ногах красовались лучшие ботинки из итальянской кожи— подарок отца на 13 день рождения. Мэри стояла перед братом и вытирала слезы, которые все время пытались пролиться из глаз. Каждый раз, когда вода скапливалась в уголке глаз, она отворачивалась и быстро смахивала с лица, будто отрицая их существование. Она даже сейчас хотела быть авторитетом брату и делала все, чтобы остаться стойкой и непоколебимой перед отцом и Говардом. Том Старк сидел на лавочке у киоска с закусками и водой, наблюдая за поездом и осматривая вагон на предмет ржавчины или плесени. Он был горд сыном, а точнее, был горд достижениями сына. Он не видел, какими людьми вырастали его дети и всячески отрицал то, что скоро и Мэри уйдет из дома и даже не вспомнит о нем. Послышалось три гудка. Люди поспешно стали прощаться. Старки последовали этому примеру. Том подошел к детям и обнял Говарда, а после и Мэри. Старшая сначала удивилась, но не стала отталкивать отца и ответила на объятие. Говард отстранился первым, боясь опоздать, но перед тем, как зайти в вагон, он снял свой галстук и сказал сестре, пока Том не видел: —Держи, тебе он больше идет,— и подмигнул Мэри. Девушка усмехнулась сквозь слезы и взяла галстук из рук брата, сразу засовывая его подальше от глаз отца в свою сумку. Младший сел на свое место у окна и вздохнул. Поезд тронулся с шумом. Некоторые люди запрыгнули в вагоны, а сопровождающие их на перроне махали вслед. Мэри позволила себе расплакаться только когда поезд ушел так далеко, что его не было слышно. Слезы напали на щеки, а с щек на тёмно–коричневое платье. Однако она вспомнила все правила приличия и, тяжело вздохнув и опустив плечи, она двинулась в сторону отца, который задумчиво глядел в сторону поезда. Когда оба Старка приехали обратно домой, все показалось пустым. Некому больше было нудить и поучать жизни, хотя он являлся младшим в семье. Некому было говорить о том как безрассудно поступила сестра, когда снова ушла вечером к Стиву и Баки. Мэри зашла в комнату брата: постель аккуратно заправлена, как всегда делал Говард, шкафы убраны, а на книгах не было ни пылинки. Чертежи все еще висели над столом и безнадежно ждали хозяина, который возможно потом и не вспомнит про них. Перед сборами младший Старк положил на кровать две жилетки, чтобы выбрать, какая лучше подойдет к брюкам. Эти две жилетки так и остались лежать на кровати, потому что Говард выбрал подтяжки. Старшая села на кровать у изголовья и провёл рукой по тому месту, где она случайно толкнула брата ногой, и он ударился головой так сильно, что пошла кровь и пару минут сестра держала ладонь у рта Говарда, чтобы он не позвал миссис Ньюман. Мэри подумала, что тогда они напоминали картину, где Иван IV держит на руках своего сына, которого он убил в порыве гнева. Все эти воспоминания уехали вместе с Говардом, как и его детство. Теперь они никогда не смогут также беззаботно играть, не смогут вновь посетить Роджерса и Барнса, потому что Мэри стало скучно. Никогда не смогут вместе прочитать любимую книгу Говарда. Никогда не смогут придумать проделку для миссис Ньюман, которая была только рада, что стало на одного неугомонного Старка меньше. Несколько месяцев девушка не находила себе места. Она редко гуляла с Барнсом и Роджерсом, практически не уходила из дома и стала чаще убирать комнату, что совсем на нее не было похоже. Два месяца назад она нашла на чердаке книгу по машиностроению, которую подарил Говарду Уоллес. И Мэри действительно увлечённо читала ее. Она воображала гигантские изобретения, автомобили, дирижабли и не могла остановиться. Массив железных открытий скапливался в её голове и она все больше и глубже изучала тему. Половину из слов в книге она не понимала, но примерно к середине она стала замечать более мелкие детали и полностью отдалась инженерной науке. Все следующие четыре месяца она собирала по всему Бруклину и Манхэттену книги и журналы про технику изготовления каркасов автомобилей, разновидности моторов, отличительные черты между грузовиком и легковым автомобилем. Потом она начала пробовать в тайне собирать из подручных материалов модели двигателей и салонов автомобилей. Сначала получалось ужасно. Старк ломала все, что не получалось с первого раза. Но вскоре стало что-то выходить, отчего занятие стало интереснее в несколько раз. От автомобилей девушка перешла к машинам других отраслей. От техники она двигалась к физике и химии, получала знания оттуда, откуда только можно. Стив и Баки не видели больше ее так часто. Иногда она приходила к ним, чтобы отдохнуть от себя же. Мэри настолько сильно стала скучать по Говарду, что иногда казалось, что они не увидятся больше никогда. Роджерс поступил в старшие классы художественной школы. У него действительно случались успехи в искусстве и даже рисовал портреты людей на заказ маслом, чтобы хоть как-то помочь миссис Роджерс, которая в последнее время все чаще простужалась и болела. Семейство Барнсов открыло собственную мастерскую и автозаправку, чтобы удержаться на плаву под конец Великой депрессии. Отец Баки отлично разбирался в машиностроении и чинил автомобили. Джеймс учился у Джорджа и помогал ему работать.

***

—Ты ведь придешь на мой матч?— спросил Баки Стива, пока они сидели в его комнате и блондин рисовал портрет Бекки, потому что преподаватель сказал, что у него не правдоподобно выходят детские черты лица. —Куда я денусь...— тяжело вздохнул Стив, отдаленно отвечая Барнсу. —А Мэри?— вдруг заметил Джеймс и его взгляд заметался, будто оценивая все варианты событий, что она может ответить на приглашение. —Я думаю Старк тоже придет. Главное пригласи ее нормально, а не так, как ты это сделал на прошлой неделе, приглашая к нам. Стив усмехнулся и вспомнил, как его друг по–товарищески хотел толкнуть Мэри в плечо, но не насчитал силы и хорошенько пришибил ее своей рукой. —Ой, не напоминай...— Баки поморщился и посмотрел на аккуратный набросок карандашом профиля Старк, который Роджерс рисовал в прошлом месяце во время прогулки по Центральному парку. Барнс осторожно провел кончиками пальцев по бумаге и снял лист со стены. По сравнению с наброском, сделанным Стивом три года назад она выглядела более женственнее и прекраснее, хотя казалось, что больше не куда. Баки повесил портрет обратно и прыгнул на кровать друга, мечтательно смотря в потолок. Все трио значительно выросло. Стив, по крайней мере, перестал вечно болеть и пропускать школу, а так Роджерс практически не изменился. Все также попадал в неприятности, все также носил с собой гору всяких антиаллергических препаратов и шмыгал носом. Баки вымахал до 180 сантиметров и уже занимался в профессиональном боксе, где выигрывал денежные призы и премии для семьи. Барнс точно также вытаскивал Роджерса из драк и все также был безнадежным идиотом, который цеплял абсолютно всех девушек в радиусе 20 метров. Мэри же не отличалась от друзей и вечно что-то выдумывала. Каждую неделю они гуляли по всему Бруклину, смеялись на всю улицу, дважды за пять минут нарушали все правила и наставления родителей. За один день они однажды успели объехать Квинс, Бруклин и Манхэттен, хоть и вернулись в десять часов вечера голодные, все в пыли, но счастливые. Ребекка потихоньку присоединялись иногда к старшему брату и его друзьям. Ей нравилось с ними проводить время, хоть она и цеплялась за ними по всюду. Баки иногда смотрел на то, как хорошо ладит его сестренка и Старк, отчего на душе становилось теплее. Барнс даже завел себе девушку. Ту Элис, с которой Джеймс часто гулял вечерами и приглашал пару раз к себе домой. Помимо мелких проблем Старк обзавелась и крупными: недавно она искала клей в кабинете отца и нашла счета за свет и воду. А еще позднее она нашла доходы от компании Тома. Бюджет стремительно сокращался и сейчас они находились на грани банкротства. Сначала девушка оторопела, подумала, что это чужие счета и все смешалось, но перепроверив имя в правом углу, она поняла, что ей не показалось. Подпись отца тёмными чернилами. Рука при письме дрожала, а перо чуть не продавило буквы на листе. Из кабинета Мэри вышла без клея, но с тяжелым чувством страха за будущее и свою дальнейшую судьбу. Все решилось слишком быстро, что девушка кое-как успела упаковать свои вещи в чемодан, запрятать ожерелье матери, чтобы Том его не продал, и уехать в марте тридцать третьего в захудалый домишко в Нижнем Ист-Сайде Нью-Йорка. Она даже не успела рассказать про это событие Стиву и Баки, отчего каждый вечер на своей кровати-раскладушке, матрас который был покрыт плесенью, а каркас давно проржавел, сожалела и вспоминала двух друзей с Бруклина, которые наверняка думали, что Старк их бросила. Конечно, эти новости разлетелись по газетам. Десятки журналистов караулили девушку на улицах, что становилось страшно выходить из дома. Только несколько снимков проданного поместья Старков и лиц отца и дочери с бледной кожей и синяками под глазами мелькнули в заголовках от Нью-Йорк Таймс до самых маленьких газет, в которых публиковались только сплетни. Барнс купил газету рано утром перед тренировкой в зале и ахнул. Естественно, он знал, что у Старков после американской депрессии были проблемы с доходами, как и у всех жителей Америки, но она никогда не говорила, что проблемы настолько масштабны. Элис слабо потянула Баки за локоть, чтобы поторопить молодого человека на тренировку, но тот не сдвинулся с места и продолжал смотреть в лист бумаги и не верить в написанное. Элис последовала взгляду Джеймса и прочитала заголовок. Она приподняла брови и теперь оба читали заголовок и статью, как самую шокирующую новость века. В голове у нее уже были мысли, как красочнее рассказать подругам об утренней новостной колонке, а у него лишь догадки, что сейчас с Мэри. Изменения в образе жизни сильно ударили по Старкам. Гордость Тома не позволяла до этого года даже смотреть в сторону таких районов Нью-Йорка, как этот, но теперь он жил в сыром, со старой мебелью, обветшалом доме, а точнее в своем худшем кошмаре. Он срывался, кричал, иногда Мэри казалось, что он сходил с ума, но в конце концов безумие и неприятие прошло. Его бросила та итальянка, что полностью добило отца и он начал пить. Не просто пить, а отключаться от количества алкоголя. Девушка прятала деньги, чтобы Том не тратил их на выпивку. Мэри начала подрабатывать в овощной лавке, чтобы хоть как-то оплачивать аренду, а после брала ночную смену официанткой в протухшем баре, где ежедневно до нее домогался какой-нибудь идиот, который перебрал виски и считал долгом тронуть ее зад или грудь. Говард продолжал обучение в школе, несмотря на вести из Нью-Йорка, которые печально сообщала в своих письмах сестра. Старк активно принимал участие в олимпиадах, чтобы получить любой доход для сестры. Конечно, она не говорила всю правду и часто преуменьшала свои условия жизни и запой отца. Девушка увольнялась с одной работы на другую. Работала как ломовая лошадь, чтобы обеспечить себе жизнь. О Томе она даже уже не думала. Она надеялась только на то, чтобы он умер когда она станет совершеннолетней, чтобы ее не запихнули в какой-нибудь приют, в котором точно можно было бы похоронить свое будущее и психику. Старк писала длинные письма друзьям раз в месяц, чтобы экономить деньги за отправку сообщений на почте. Барнс все бы отдал, чтобы на маленькое мгновение повидать ее. Роджерс продавал рисунки в метро для небольшого процента в доходы девушки. Она отправляла деньги обратно друзьям, не желая принимать помощь. Мэри погрузилась в работу, для нее стерлась грань между обыденностью и трудным днем. Механику она забросила вместе проданными книгами. Некоторые чертежи она сохранила только из-за того, что рука не поднялась их смять. Старк не могла их выбросить после дней усердной работы. К семнадцати годам ее блеск в глазах угас и появились темные мешки, которые уже прочно залегли и держались как морщины, резко контрастирующие с молодым и измученным лицом, руки стали холодными, грубыми и шершавыми, кожа загорела после дней на пекле в забегаловках и на улице, где она выполняла какую-то мелкую работу. Волосы стали выпадать и редеть из-за постоянного стресса. Утром девушка надевала что-то мешковатое, чтобы в подворотне не прижали, к шести утра она была у ресторанов, чтобы убрать мусор за жалкие центы, в семь утра работала в овощной лавке, а после пяти вечера бежала в бар, чтобы замешать напитки и разливать их литрами по стаканам жадных придурков, так и глазевших на тело Мэри. Сначала она зажималась, не выходила из дома и судорожно оглядывалась по сторонам каждую минуту, но спустя год жизни в Ист-Сайде даже не удивлялась мужскому вниманию в самом ужасном смысле. В два часа ночи она возвращалась домой, бубнила что-то отцу, чтобы он шел спать, а сама засыпала за пропахшим спиртом столом, даже не сняв ботинки.