Chapter Fourteen
28 июня 2025 г., 05:37
Комната встретила Адема тишиной, будто впитавшей в себя все эмоции и чувства — страх, обиду, напряжение. В затхлом воздухе ощущался запах сырости и старой пыли, осевшей на стенах, как память о тех, кто был здесь до Аси. Он остановился у порога и, не говоря ни слова, несколько секунд всматривался в силуэт девушки, сидящей на краю кровати, точно в центре сцены, вырванной из старого, черно-белого фильма.
Аси не переоделась. Ее напряженные плечи слегка подрагивали, а сжатые в кулаки руки побелели. Она сидела прямо, будто стержень внутри не давал ей согнуться. Только глаза выдавали ее настоящие чувства. Хладнокровие, сила, отвага и ярость, смешанные в один взгляд. Девушка битый час сидела в этом положении и хладнокровно думала, что случилось и как выбраться.
— Ты ослушалась, Айлин, — сказал Адем тихо, почти разочарованно, он говорил с младшей сестрой, а не с пленницей, надеясь на понимание Аси, — Я просил, чтобы ты привела себя в порядок. Здесь есть определенные правила и ты эти правила нарушаешь.
Ответа не последовало, Аси даже не моргнула.
Он сделал шаг назад, подзывая кого-то рукой, и в комнату вошли две женщины. Их словно вырезали из того же самого фильма: одинаковые платья тусклого пепельного цвета, собранные в тугой хвост волосы, потухший взгляд. Они выглядели живыми, но в их движениях и мимике ощущалась лишь пугающая пустота. Словно их лишили жизни, оставив лишь оболочку, которая просто существовала.
— Помогите ей, — коротко бросил Адем и вышел, закрыв дверь с глухим щелчком.
Аси вскочила, словно ее подбросило пружиной:
— Не смейте подходить ко мне! Кто вы такие?
Одна из женщин взглянула на нее, слегка склонив голову.
— Тише, девочка. Никто не любит громких женщин, — прозвучало тихо, почти ласково, но от этого не менее пугающе.
— Да плевать мне на то, что кому-то это не нравится! Я обязательно выберусь отсюда.
— Усмири свой пыл. Здесь выживают только те, кто умеют молчать. Это твой единственный шанс уцелеть.
— Вам же самим страшно! Почему вы смирились и подчинились?
Женщина, что помоложе, с чуть дрожащими руками, все же подошла ближе и прошептала:
— Мы выживаем. И ты выживешь, если станешь умнее. Покорность — это безопасность.
Они схватили ее без особой грубости, но с силой. Их руки были холодными, как вода из колодца. Аси вырывалась, пиналась, пытаясь смахнуть их руки, но никто не реагировал. Ее свободная одежда сменилась на тяжелую ткань, сдавливающую грудь и плечи. Она скрывала все, даже воздух вокруг казался вязким в этих тряпках.
Перед мутным, старым зеркалом теперь стояла другая девушка. В ней не было ни цвета, ни свободы. Только палящая ярость в глазах и стиснутые зубы.
Через несколько минут дверь открыли снова и вернулся Адем.
— Пойдем. Он хочет тебя видеть.
— Кто? — спросила Аси с каменным лицом.
— Господин Хакан.
— А это кто еще такой? Я для вас экспонат в музее? Почему меня постоянно тащат куда-то, переодевают, как куклу. Я не Айлин, я Аси. Ты ошибся, чертов идиот!
— Замолчи сейчас же, Айлин. Не испытывай мое терпение. Тут ты можешь кричать что угодно, но перед Господином Хаканом не смей. Иначе даже я тебя не спасу. Иди.
Адем схватил ее за руку и потащил вдоль темных коридоров. Иногда встречались другие люди, но они не смотрели в глаза, быстро проходили мимо, опуская голову. Здесь взгляд был роскошью.
Когда ее ввели в просторную комнату, свет там был блеклым. Хакан стоял у окна, как человек, ожидающий долгожданного гостя. Сцепив руки за спиной, он выпрямил спину, гордо поднимая голову. Услышав шаги, он медленно обернулся и на его лице расплылась улыбка.
— Айлин… — голос был почти ласковым, — Дитя мое. Сколько лет прошло, и ты вернулась. Мы молились и верили, что однажды ты будешь с нами.
Аси шагнула вперед, слова сами сорвались с губ:
— Я не Айлин! Я не принадлежу вам и никогда не принадлежала!
Охранники с каменными лицами быстро схватили ее за плечи, не издавая ни слова. Хакан подошел ближе, только теперь его улыбка исчезла, остался лишь холодный оскал.
— В тебе говорят грехи, гордыня заслепила твои глаза. Но мы очистим тебя и тогда ты снова станешь одной из нас.
— Себя для начала очистите!
Он поднял руку и с силой ударил ее по лицу. Удар был быстрым и резким, и Аси, не выдержав, упала на колени. Но глаза ее загорелись сильнее прежнего.
— Уведите ее. Пусть подумает над своим поведением, — приказал Хакан, поворачиваясь спиной, — Покорность — это дар божий. Она поймет это с нашей помощью.
Когда дверь за ней захлопнулась, он задержался у окна. За ним раскинулась бескрайняя степь его владений.
— Мы больше не можем ждать, — тихо проговорил он, не оборачиваясь, — Эджмель потерял жену, ведь та не смогла стать достойной женой и подарить ему наследника. Я принял решение. Айлин станет его женой и родит ему сына. Это единственный шанс, только так мы сможем спасти ее душу и сохранить наш путь.
Адем стоял в тени. Он слушал и вслух не возражал. Но внутри него что-то дрогнуло, тень сомнения, которая кричала, что его сестра не готова к этому.
— Адем, ты имеешь что-то против? Что значит твое молчание?
— Нет, что вы Господин. Я подчиняюсь каждому вашему решению. Ваше слово для нас закон.
Хакан кивнул и махнул Адему рукой, чтобы тот оставил его.
Пока Аси вели в ее комнату, в голове проносились тысячи мыслей, а внутри полыхала злость и ярость. Если они думают, что избиениями они смогут сломать ее, то они ошибаются.
Она — не Айлин и она не будет подчиняться. Она — Аси и она найдет выход.
***
Алаз в этот раз решил воспользоваться лестницей, медленно спускаясь и придерживаясь за перила, он сжимал в руке дневник и стопку документов, надеясь, что в них будет что-то, способное помочь им. Сердце грохотало в груди, а сознание цеплялось за один-единственный образ — лицо Аси, ее глаза, полные страха, ее дрожащий голос, оборванный в пустоте. С каждым шагом ему казалось, что стены сужаются, воздух становится гуще, и все это проклятое здание давит на грудь. Продвигаясь по пыльному первому этажу, в полумраке из-за закрытых окон, шурша ногами по осколкам разбросанного стекла, он столкнулся с Джесуром. Тот появился, выбежав из одного из боковых коридоров, с растрепанными волосами и свежей ссадиной на скуле, оставшейся после мелкой драки с одним охранником. — Нам нужно к отцу, — выдохнул Алаз, показывая рукой дневник и документы, — Тут может быть что-то важное. Что-то, что связано с этими людьми. — Поехали, — кивнул Джесур, — Я подвезу тебя. Но потом… мне нужно в одно место. У меня есть подозрение. Оно слишком глупое, чтобы казаться правдой, но если я прав, мы зря теряем время. Они выскочили на улицу, Джесур забрал часть документов из рук Алаза, облегчив его путь к машине. Низкие, серые облака нависали над головой, угрожая пролиться очередным дождем. Машина Джесура стояла чуть дальше по улице, скрытая за рекламной конструкцией. Парни в салоне напряженно молчали, слышно было только шелест бумаги и довольный рокот мотора. Алаз судорожно листал страницы документов и дневника, словно искал в них последнее спасение. — Я так понял, что это дневник того сумасшедшего, который считает Аси своей сестрой. Он называет ее Айлин и писал здесь обо всем! — в голосе Алаза дрожала ненависть. Он развернул потрепанный дневник и стал зачитывать отрывки вслух. — «Айлин вернется, я уверен. Я молюсь каждую ночь. Я знаю, где Айлин, но она забыла свое имя, свое предназначение, но я верну ее.», — Алаз прервался на секунду, стиснув зубы, затем продолжил. — «Грешники называют нас безумцами, но они не понимают и никогда не поймут нас. Господин Хакан говорил, что в мире полно тьмы, но наша задача нести свет. Это мое предназначение.». Он пролистал пару страниц, затем снова зачитал: — «Айлин наконец-то дома. Совсем скоро она вспомнит меня и снова назовет братом.». Алаз сжал дневник, как будто хотел сломать его об колени. — Про ритуалы, молитвы, его возвращение. Он писал, что должен привести Аси обратно любой ценой. Что это его долг. Все эти члены сообщества: Адем, Хакан… какие-то маньяки. — Да какое это сообщество! Это настоящая секта, — мрачно отозвался Джесур, ведя машину, словно в тумане. Его руки сжимали руль так, что побелели костяшки пальцев, — У безумцев нет границ. И у верующих фанатиков тоже. Машина свернула на подъездную аллею у дома Серхана. — Давай я тебе помогу подняться, Алаз, — Джесур собрался выйти из машины, но Алаз схватил его за руку, останавливая. — Не надо, я сам. Не будем терять времени. Если найдешь что-то… звони сразу, — сказал он, глядя другу в глаза. — Хорошо. Береги себя, — бросил Джесур и, как только дверь захлопнулась, резко дал по газам. Джесур не мог отделаться от навязчивого ощущения, что упустил что-то важное. Что-то ускользнуло, словно песок сквозь пальцы. Где пролегла граница, за которой его брат превратился в предателя? В какой момент Толга свернул с дороги, по которой они шли когда-то рядом, и оказался на темной стороне? Он цеплялся за слабую надежду: если удастся поговорить, заглянуть в глаза, услышать правду, возможно, все еще можно понять. Или, может быть, простить? Первым делом он поехал к их дому. Тот самый скрипучий, покосившийся от ветхости дом, где стены еще помнили их совместный смех за ужином. Но сейчас он встретил его звенящей, зловещей тишиной. Быстро распахнув двери, Джесура встретил тревожный беспорядок, будто кто-то что-то нервно искал. Разбросанные вещи, вывернутые ящики, перевернутый в спешке стул. Он шагнул в комнату, взгляд метался от одной стены к другой. Осмотрев шкаф, Джесур заметил, что пропало только одно — вещи Толги. Не было ни его куртки, ни старого рюкзака, даже его любимого свитера, который однажды подарила ему Аси. Он сбежал. Не теряя ни секунды, Джесур поехал к бару. Возможно, он зашел к Рюзгару за деньгами. Надежда упрямо жила, пока не растаяла в голосе бармена. Энгин, протирая стеклянный бокал, нахмурился: — Толга? Дня два назад уволился. Сказал, новая работа. Новая работа. Как будто удар под дых. Джесур прикусил губу, раздумывая о какой «работе» может идти речь. Под «новой работой» могли скрываться грязные дела людей, причастных к исчезновению Аси. Он дрожащими пальцами достал телефон и набрал номер брата. Гудки. Один. Второй. Сердце глухо пропускало удары. — Алло? — раздался голос брата, когда-то до боли знакомый, но сейчас до отвращения чужой. — Где ты? — Джесур говорил сквозь сжатые зубы, сдерживая себя. — Я... на работе. Что-то случилось? — Я еду к тебе. Нам надо поговорить, братец. — У нас тут толпа. Не смогу поговорить, — и звонок оборвался. Он остался стоять, вжав телефон в ладонь. Воздух вокруг сгустился, Джесур не верил. Не мог верить и не хотел верить. Объехал старый гараж, где Толга иногда сидел с друзьями, базар, заброшенный дом, где Толга ночевал когда-то в одиночестве. Пусто. И тогда он понял — осталась лишь одна точка на карте их прошлого. Место, где однажды все началось. Полуразрушенное здание на окраине Тарбалаши. Чердак, который когда-то стал их первым домом. Припарковав машину, Джесур свернул в переулок, ускоряя шаг. Камни под ногами скользили, сердце грохотало как барабан. С каждым шагом внутри него нарастала буря. Дыхание участилось, как только он вошел в здание. Пахло затхлостью, сырой штукатуркой, давно пролитым спиртным. Пыль плясала в лучах восходящего солнца. И у дыры в стене, которую они считали окном в детстве, стоял Толга. Он стоял, будто вырезанный из камня. Только когда Джесур приблизился, он повернул голову. Когда-то знакомое лицо теперь казалось чужим. — Символично, да? — хрипло усмехнулся он. — Здесь все началось. Здесь и должно закончиться. — Нет. Это не конец, — голос Джесура был тяжелым, как молот. Он схватил брата за ворот куртки и сильно встряхнул, — Ты знал, на что идут эти люди. Ты знал, что они могут причинить ей вред. И ты все равно был с ними. Ты помогал им! Я видел это своими глазами! Толга даже не вздрогнул. Только опустил взгляд. — Я не хотел ей зла. Я... я хотел убрать Алаза. Я хотел, чтобы она увидела правду. Но все пошло не так. — Ты предал ее! Предал нас всех! — Вы предали меня первыми! — голос его стал громче, — Она никогда не смотрела на меня так, как на него. Я для нее был... пустым местом. Даже после Кенана... даже после его подлости... Она все равно отвернулась от меня. А я был рядом. Всегда. Я держал ее, когда она падала. Я защищал, надеялся и любил. — Из-за этого ты отдал ее этим людям?! Из-за ревности?! Ты хоть понимаешь, что натворил?! Аси пропала, ее могли убить! Алаз жив, а она в чертовом неведении и в опасности! — Алаз жив?! — Толга побледнел, — Но я... Я был там. Они выстрелили прямо в сердце. Я видел, как он падал. У него не было никаких шансов выжить. — Он выжил. И он ищет ее. И если с ней что-то случилось — молись, Толга. Потому что я своими руками прикончу тебя. Клянусь всем, что у меня есть. Толга отвел взгляд. Его губы задрожали. То ли от злости, то ли от обиды. Он и сам не знал, что чувствует в этот момент. — Если бы она... хотя бы раз дала мне шанс. Хоть раз. Все было бы иначе. Но нет. Кенан. Алаз. Даже ты! Все, кроме меня. Я всегда был лишним. Даже в нашей семье. — Поэтому ты решил мстить? Позволил всему этому случиться? Мы были одной семьей, Толга. Ты осознаешь, что ты натворил? — Джесур встряхнул его сильнее. — Я дал ей шанс. После того как все случилось в баре... — Толга задышал тяжело, гнев наполнял его голос, — Она должна была понять, что Алаз не тот, за кого себя выдает! Он не спас ее, а воспользовался. — Что ты имеешь в виду? Какой бар? Что ты хочешь этим сказать? Толга осекся. Но уже было поздно, Джесур вспомнил, что случилось с Аси в баре. — Говори, — прошипел Джесур и ударил его по лицу. Кулак врезался в скулу, и по подбородку брата потекла кровь. — Ты думаешь, Кенан сам придумал подсыпать ей что-то? — прошептал Толга сквозь разбитые губы, — Он бы и пикнуть не посмел. Это я... Я подтолкнул его. Я убедил. Он был трусливым щенком, а я направил его. Но Аси в очередной раз выбрала не меня. Внутри Джесура что-то оборвалось, ярость ослепила и он снова занес руку, но остановился. — Мне даже противно бить тебя. Ты был нашим братом. Мы росли вместе. Ели с одной тарелки. Защищали друг друга. А ты... ты стер все. Сжег мосты. — Я стал тем, кем вы меня сделали, — хрипло ответил Толга, сплевывая кровь. — Ты ничтожество и в этом нет ни моей вины, ни вины Аси, — голос Джесура упал до шепота, — Ты для нас больше не существуешь. Но не думай, что все кончено. Ты еще нужен. Ты сейчас поедешь со мной, потому что есть один человек, которого я обязан спасти. Мою сестру. Единственного родного человека. Он схватил Толгу за плечо и выволок наружу. Джесур, стоя у выхода из старого, полуразрушенного здания, где только что рухнули последние мосты между ним и Толгой, едва заметно выдохнул. Он вытер вспотевшие ладони о джинсы и, сжав зубы, достал телефон. — Алаз, — сказал он в трубку, — К сожалению, предатель все это время был среди нас. Вы с отцом что-то нашли? — Какой предатель? Кто? — Мы сейчас приедем. Кабинет Серхана наполнялся светом восходящего солнца. На массивном столе в хаотичном беспорядке громоздились распечатки, договоры, выцветшие отчеты, блокноты с исчерченными страницами. В углу груда папок, на которых копилась пыль. Тиканье часов на стене отбивало время, как удары сердца, и каждый их щелчок словно резал тишину. Алаз сидел у стола, ссутулившись, его пальцы дрожали, правая рука время от времени сжималась в судороге. Он пытался сосредоточиться на строках, но буквы плыли. Боль под лопаткой разрасталась, напоминая о себе с каждой секундой — тупая, нарастающая, выматывающая. Серхан, стоя у окна, листал что-то на планшете. Он был сосредоточен, но в его взгляде чувствовалась настороженность. — Я нашел кое-что, — сказал он, не оборачиваясь, — В этих бумагах одна и та же компания, ее зарегистрировали на имя Юсуфа Тепели. Похоже на подставное лицо. На нем числится сразу несколько объектов, включая то здание, где ты нашел эти папки. Ни биографии, ни социальных следов этого Юсуфа нет. Его просто не существует. — В дневнике Адема встречается имя Господина Хакана, — хрипло произнес Алаз. Он провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него усталость, — Фамилии там, конечно же, нет. Мы не сможем сами справиться с этим, мы должны обратиться в полицию. Серхан отложил планшет и обернулся: — Ты хочешь обратиться в полицию? — Я хочу. Сейчас же. — Алаз с трудом поднялся, но ноги его не слушались. Мир закружился, и Алаз оперся на край стола. Кожа на лбу покрылась испариной. Серхан мгновенно оказался рядом: — Ты бледный как полотно. Сядь, не глупи. — Времени нет. Аси может быть в опасности… — Эти люди, скорее всего, сотрудничают с кем-то наверху. Может, даже с полицией. У нас ничего нет: ни фамилий, ни доказательств, даже эти документы не помогут. Только догадки. Нас просто выставят за дверь, — жестко отрезал Серхан. Неожиданно раздался дверной звонок. — Это скорее всего Джесур, — Алаз намеревался встать, но отец остановил его. — Я сам открою, сиди. Через несколько мгновений в комнату вошли Джесур и… Толга. Алаз замер. — Это он предатель?! — с трудом выдавил он, вставая. — Я даже не знаю как это сказать, Алаз. Он знаком с этими людьми, — попытался объяснить Джесур, но Алаз уже шагал вперед. — Ты, сукин сын! Ты был для нее братом! — рыкнул он и со всей яростью ударил Толгу в лицо. Толга отшатнулся, но не упал. Он резко врезал Алазу кулаком в грудь, достаточно сильно, чтобы тот закачался, схватившись за бок. — Хватит! — взревел Серхан, бросаясь к ним, — Ты что творишь?! Кто это такой? — Где она?! — закричал Алаз, голос его сорвался в крик, — Где Аси?! Толга вытер губу, где выступила кровь, и с презрением посмотрел на него: — Она тебя не любит, никогда не любила, но она всегда тянулась, к таким как ты. Ты ее погубил, а я мог стать ее спасением. Если бы она выбрала меня… — Где Аси? — выдохнул Алаз, шагнув ближе. Его тело дрожало, но взгляд был твердым. — Ты не достоин ее. Она ошибалась, и теперь сама расплачивается, — процедил Толга, — Мне жаль, что ты остался жив. Ты должен был умереть. — Отвечай на мои вопросы! Где она?! — снова крикнул Алаз, уже почти теряя сознание от напряжения и боли. В голосе его не осталось ничего, кроме любви и страха. Он держался из последних сил. Джесур крепко схватил его за плечи: — Хватит. Мы криками ничего не добьемся. Серхан провел рукой по лицу, затем медленно заговорил: — У меня есть знакомые люди, которые могут знать больше. Я поеду к ним сейчас же. Надо копать глубже. Эти секты, как паутина. Он повернулся к сыну и смягчился: — Я отвезу тебя домой. Переоденься, прими душ, поешь и отдохни. Ты в полуобморочном состоянии не поможешь Аси, если тебе станет хуже. Я не хочу потерять еще и сына. Алаз долго смотрел на него, прежде чем попытался заговорить. — Даже не смей мне перечить, ты сейчас ничего не сможешь сделать. Пару часов ничего не изменят, но тебе они пойдут на пользу. Джесур, ты оставайся здесь с этим псом, может у тебя получится что-то узнать. Алаз отвернулся, стиснув челюсть, а затем кивнул. — Я поеду позже на такси. Я тоже хочу поговорить с ним, — Алаз уставился ненавидящим взглядом на Толгу. — Алаз, ты меня плохо слышишь? Или ты уже не соображаешь? Я сказал, что ты сейчас едешь домой, значит ты едешь домой.***
Квартира встретила его тишиной. Замок щелкнул и в проеме открылась их с Аси жизнь — застывшая, оставленная, но до странного целая. С порога пахло ее духами, тонким шлейфом ванили и чего-то прохладного, свежего, как весеннее утро. Алаз задержался у двери, не спеша заходить, будто боялся, что если он войдет в квартиру, этот запах развеется и пропадет. Он прошел внутрь. Все оставалось на своих местах: чашка с недопитым чаем, которую Аси оставила перед выходом из квартиры в то проклятое воскресное утро. Плед, небрежно накинутый на диван, под которым они лежали за вечер до этого. На столе уже засохший букет тубероз, таких значимых в их отношениях, который она собиралась выкинуть по приезде домой. Эти мелочи били сильнее любого удара: они были живыми доказательствами того, что она здесь была. Что они были. Вот здесь, на полу, они устраивались на ковре с вином, сыром и парочкой сериалов. Там, у окна, она пела перед парами, распустив волосы, пока солнце касалось ее плеч. А здесь, у двери, он поймал ее в объятия, когда она пыталась тайком сбежать, чтобы купить их любимый кофе в кофейне у дома. В этой квартире было все: их ссоры, примирения, поцелуи, страхи и нежность. И каждое воспоминание обрушивалось на него, как лавина. Он медленно открыл дверь в спальню. Пройдя внутрь, Алаз просто сел на край кровати и провел ладонью по простыне. Казалось, что ткань все еще хранила ее тепло. Он наклонился и взял ее подушку, вдыхая ее запах. Слезы подступили внезапно, обрушившись тяжелой волной. Он прижал подушку к груди, затем лег, уткнувшись в нее лицом. Внутри него что-то надломилось, словно последняя нить оборвалась. Он не знал, сколько пролежал так, без сна, без мыслей — просто существуя рядом с ее следом. Он не хотел закрывать глаза. Боялся, что увидит ее, но не сможет дотянуться и спасти. Боялся проснуться в мире, где она не рядом с ним. Но тело сдалось. Изможденное, истощенное, обессиленное болью, оно погрузилось в сон. Последним, что он почувствовал, был ее запах, ее невидимое присутствие, словно она сейчас рядом с ним. И он знал, что скоро они снова заснут вместе на этой кровати.***
Аси сидела на краю кровати, обхватив колени, и молча смотрела в окно, где багряное солнце медленно сползало за горизонт, оставляя на небе кровавые потеки. С каждым мигом оно словно таяло в дымке, уступая место кромешной, темноте. Солнечный свет касался ее щек, как прощальный поцелуй мира, из которого ее силой забрали. Решетки на окне отбрасывали длинные тени на пол, напоминая ей, что каждый ее день теперь — клетка, из которой нет выхода. Воздух в ней был спертый, как в музее, где экспонатом стала она сама, и лишь едва качавшаяся от сквозняка занавеска была здесь единственной вещью, подававшей своим движением малейшие признаки жизни. Ее глаза были сухими, внутри все разрывалось. Каждую минуту любой звук за дверью отзывался осколком под кожей. Все было невыносимо медленно — и, вместе с тем, слишком быстро. Будто жизнь ускорилась именно в тот момент, когда она хотела, чтобы все остановилось. Дверь отворилась бесшумно, и в комнату скользнули две женщины, которые приходили к ней вчера. Их движения были плавными, почти ритуальными, как у служительниц в забытом храме. В руках одной из них был аккуратно сложенный наряд, ткань которого мерцала, как ледяной туман. Они приблизились к кровати, не издав ни звука, только шаги, как удары в сердце. Аси не сдвинулась ни на дюйм. Она подняла голову только когда одна из них прикоснулась к ее плечу. — Не нужно. Я переоденусь сама. Выйдите. Женщины остановились, между ними пролетел взгляд полный недоумения. Они были готовы к сопротивлению, к слезам, даже к истерике. Но не к этому ровному безразличному голосу. Молча одна из них положила наряд на край кровати, а другая чуть дольше задержалась, разглядывая лицо Аси, будто пытаясь уловить в нем подвох. Затем обе исчезли, оставив за собой тишину. Аси развернула наряд. Платье молочного цвета мягко скользнуло в ее руки. Оно было странно торжественным, слишком легким, несвойственным мраку этой тюрьмы. Воздушным, невинным, почти девичьим. Ни одной грубой нитки, ни единого пятна. Такое платье надевают невесты, которых ведут к свадебному алтарю. Или мученицы, которых ведут к жертвеннику. Страшные мысли поселились в ее голове, когда она продолжила рассматривать это одеяние, но весь ее план провалится, если она начнет сопротивляться раньше времени. Переодеваться было мучительно. Казалось, что ткань отталкивает ее кожу, что само платье знает, что она не хочет быть в нем. Каждый его шов был как напоминание: это не твой выбор. Смущенная, униженная, но еще не сломленная, Аси провела пальцами по складкам платья, словно прощаясь с собой. Она подошла к двери и, после короткой паузы, постучала. — Я готова. Дверь распахнулась. Два охранника стояли напротив, широкоплечие, каменные, безэмоциональные. Один из них протянул руку, намереваясь взять ее под руку, но Аси резко отпрянула. — Не трогайте меня. Я иду сама. Вам не нужно применять силу. Женщины, все еще стоявшие позади, с улыбкой кивнули: — Вот и хорошо. Ты сделала правильный выбор. Смирение — путь к свету. Аси кивнула, не отрывая взгляда от пола. Театральное смирение, но внутри — клокочущая ярость. Она делала шаг за шагом, как актриса на сцене чужого спектакля. Вся ее душа кричала, но ни один мускул не дрогнул. Она знала, ей нужно казаться покорной. Она запомнила дорогу и поняла, что они ведут ее в гостиную. Комнату заливал мягкий, желтоватый свет ламп, преломлявшийся в резных деревянных панелях и тусклом стекле. Здесь пахло воском, ладаном и чем-то сладковатым, липким, как мед, забытый в жару. За массивным столом сидели трое. Напряженный Адем с каменным лицом, Господин Хакан и рядом с ними — незнакомец. Мужчина был лет пятидесяти. Его лицо было влажным, как у тех, кто всегда потеет, глаза — хищными, а пальцы — короткими и толстыми, украшенными кольцами, которые переливались в свете ламп. Мужчина не улыбался, но губы его были чуть приоткрыты, как будто он вот-вот произнесет нечто мерзкое. Одежда говорила о нем как о человеке с деньгами, а его выражение лица кричало о пошлости, власти и гнили. — Айлин, — сказал Хакан с мерзкой улыбкой, — Познакомься. Это Эджмель. Твой будущий муж. Слова падали как камни. Мир вокруг Аси будто потемнел. Воздух сделался вязким и она застыла. — Вы с ума сошли?! — рвано выкрикнула Аси, — Я не вещь, чтобы мной распоряжались! Это бред! Я не стану частью вашего безумия. — Мы и не спрашиваем разрешения, — отозвался Хакан, — Сегодня ваша помолвка. Она отпрянула, но руки охранников уже сомкнулись на ее плечах. Аси рванулась, закричала, изо всех сил брыкалась: — Отпустите! Это абсурд! Вы не можете! Я не ваша вещь! Мои родители найдут меня и я выберусь отсюда. Эджмель брезгливо поморщился и фыркнул: — Она слишком строптивая. Я не хочу с ней связываться. Женщина должна быть мягкой и податливой. — Не беспокойся, — Хакан поднялся, — Она научится. Мы сделаем ее хорошей женой. Даю тебе мое слово. Церемония началась с чтения молитв на арабском — бормотание одного из старейшин разносилось по комнате, как монотонный зов. На низком столике перед Хаканом стояли подносы с финиками, розовой водой и тонкими свечами, аромат которых густо висел в воздухе. По традиции, две семьи обменялись символическими дарами — кусочками лукума и шелковыми платками. На подносе, украшенном лентами, лежали золотые обручальные кольца — массивные, тяжелые, словно кандалы, способные лишить свободы навсегда. Женщина в платке произнесла короткое благословение, и кольцо не спеша, как в замедленной съемке, надели Аси на палец. Ее руки сжимали охранники, пальцы впивались в ее кожу, не давая дернуться. Она ощущала, как металл касается ее кожи — и все внутри нее оборвалось. Когда-то она мечтала, что Алаз будет тем, кто наденет кольцо ей на палец. Все это походило не на обряд, а на казнь. Ее не спрашивали, ее отдавали. Она не кричала, только едва дышала, но в этих вдохах была ненависть. Горячая, отчаянная. Аси смотрела на кольцо, как на клеймо. Оно жгло ее, не физически — глубже, будто становясь с ней одним целым. Вдруг раздался звонок телефона. Один из охранников судорожно вытащил телефон и, не глядя, сбросил вызов. И этого было достаточно, чтобы Аси заметила. Гул голосов стих, свечи догорели и церемония подошла к концу. Эджмель, поднимаясь, вытер руки платком, будто прикасался не к будущей жене, а к чему-то грязному. Он пожал руку Хакану, пробурчал несколько фраз и покинул комнату, не удостоив Аси и взглядом. Но именно это безразличие и отвращение она ощутила на себе, как клейкую пленку. Его последний взгляд, скользнувший по ней, был не просто мерзким — он был властным и холодным. Как у человека, который получил вещь, но разочаровался в ее качестве. Хакан неторопливо поднялся и внимательно оглядел всех в комнате, затем остановился на Аси и сказал: — Больше не кормите ее. Пусть поймет, что значит смирение и послушание. Голод — лучший учитель. Адем резко повернулся и нахмурился. Его голос дрогнул, но он сделал шаг вперед: — Она и так ослабла, Господин. Ей может стать еще хуже. Хакан не повысил голос, но его взгляд говорил больше, чем его слова: — Ты слишком мягкий. Ты пока что ей не брат, она не достойна быть твоей сестрой. Адем опустил голову. В нем боролись страх и вина, но он не сделал второго шага. Аси видела эту борьбу в нем и таила надежду, что если он и вправду считает ее своей сестрой, то не допустит этого ужаса. Коридоры, по которым ее вели обратно, казались бесконечными. Новость о «замужестве» растоптала все ее надежды на спасение и побег с этого проклятого места. Но не сосчитать количество раз, когда надежда уходила от нее, когда казалось, что все закончится, что ей пора сдаться, Аси всегда находила в себе силы двигаться дальше. Свет тускло мерцал, отражаясь в каменных стенах, напоминая в какой тюрьме она сейчас находится. Охранники держали ее за локти, словно вели к расстрелу. Шаг за шагом, с каждым эхом от стука ее обуви, она чувствовала, как в ней нарастает решимость. Не просто гнев, не просто злость, а план по освобождению, становящийся будто лучом солнца в кромешной тьме. Она сделала вид, что оступилась. Один из охранников потянулся к ней, и в ту же секунду ее ловкие пальцы скользнули в его карман, схватив телефон. Все произошло за секунду. Он что-то выкрикнул, пытаясь схватить ее, пока второй не понимал, что произошло. Спрятав телефон в декольте платья, Аси сделала вид, что бежит дальше, пытаясь убедить охранников, что ее единственная цель — побег. Быстро перебирая ногами, она вспомнила свое детство с Джесуром и Толгой, когда будучи детьми с пустыми желудками, они воровали хлеб на рынке, пытаясь спастись от голодной смерти. Она помнила, как неслась на всех парах, как сердце колотилось в груди, как прятала еду под одеждой. Тогда на кону стояла жизнь. Сейчас истории суждено повториться. Ее все равно поймали, ведь с этого места не убежать. Дверь. Грохот замка. Мгновенное возвращение в комнату. Ветер за спиной стих, и тишина накрыла с головой, будто гробовая крышка. Тусклый свет уличных фонарей едва пробивался через окно, освещая серые стены, голый пол и угнетающую пустоту, в которой все кричало: «Ты одна». Аси бросилась в ванную, будто в спасательный отсек тонущего корабля. Закрыла защелку и прислонилась спиной к двери. Колени подкашивались, пальцы дрожали, она не верила и не понимала, как это удалось, но это было правдой. В руке — телефон. Дрожащими пальцами она нажала на кнопку и экран загорелся. Нет блокировки. Открытый, как спасательный круг, протянутый в самую пучину волн. Глухо и прерывисто она всхлипнула. Пальцы скользнули по экрану, едва не уронив устройство. Помня номер человека, в которого она верила даже тогда, когда все казалось потерянным. Тот, чья жизнь была важнее ее собственной. Алаз. Гудок. Второй. Третий. Каждый из них, как выстрел в грудь, как упавшая капля крови на что-то белое. Но в этот момент, в их комнате, он спал, не слыша сигнала телефона, боясь вернуться в реальность. Спал на их кровати, в темноте, обняв ее подушку. Тихое сопение, изредка вздрагивающий лоб и пальцы, сжимающие наволочку, будто это могло остановить все, что рушилось вокруг. Аси смотрела в экран. Слезы скатывались по щекам. Губы задрожали. Она сдерживалась до последнего, но все в ней сдалось, когда звонок оборвался. Телефон выскользнул из рук, словно сам не выдержал ее боли. Глухой удар о плитку ванной. Он не разбился, но что-то внутри нее — да. — Он правда умер… — прошептала она. Шепот был хриплым, как последний вздох умирающего. Слезы рванули бурей, плечи задрожали, руки бессильно опустились и она рухнула на пол, сжавшись в комок. Не было крика, только всхлипы и ощущение полного отчаяния. Все исчезло: надежда, вера, желание жить. Мир для нее рухнул. И осталась только тишина. Глухая, как в могиле. И она — в ней, одна. С этим телефоном, с этой болью в сердце, с этим мраком внутри себя. Одна.
