Кровь

      Пальцы сжимают какой-то пакет с неизвестным содержанием — и это напоминает о том, как в день аварии он также шел, держа такой же бумажный пакет. Вслух не говорит, потому что, о подарках так не принято. С другой стороны, можно ли называть подарком то, что отдано в холодной и белой больнице? Правильно ли то, что люди сочувствуют ему, только потому, что Тилл не ответит на эти слова?       Мизи выглядит бледной, вся дрожит и методично отрывает заусенцы, портя красивый маникюр красными разводами. Иван морщится — на свои руки не смотрит. Продолжает изучать стены, а ещё игнорировать колкое чувство ожидания. Он даже не знает, сколько времени — в любом случае, так и не спал. Решил, что если приедет хотя бы примерно с утра, то его впустят раньше к Тиллу — понятное дело, все это лишь утешение собственных чувств. Подавлять эмоции рациональностью — это конечно все круто, но в данном случае, смотреть правда в глаза чуть-чуть тяжелее, чем обычно.       В любом случае, потом ему позвонила Мизи и разрыдалась в трубку — он даже не понял, откуда девушка узнала о произошедшем. Просто предложил приехать и это, кажется, немного заставило отрезвиться. Если честно, Ивану бы тоже хотелось, чтобы ему кто-то зарядил пощёчину. Потому что, все слилось в один день и ничего не дает продуху. Увидев девушку в домашней одежде, со спутанным пучком и широко раскрытыми глазами — ему стало страшно от мысли, а как вообще выглядит Тилл, если люди от его лица так удивляются.       Он думает о том, что нужно бы наверное, благодарить Мизи за то, что приехала. Но единственное, за что Иван благодарит — это за то, что здесь нет Ио. Это эгоистично по отношению как к Тиллу, так и к его маме, но ему бы просто не получилось посмотреть ей в глаза. Сейчас тоже стыдно — и этого не отнять, но хотя бы не так тошно. Ивану страшно представить одну реакцию этого человека, не то, что увидеть. Кто-то наверное бы сказал, что это вовсе не эгоистично, но на самом деле, будь его мама жива — все бы было не трагично или драматично, не как у них с Мизи сейчас.       Ему редко удавалось увидеть эту женщину серьёзной, грустной или злой, но когда все было плохо, а Тилл думал, что конец жизни совсем скоро и на полном серьёзе паниковал — Ио так хорошо держала себя в руках и просто была рядом с сыном. Тиллу важно, чтобы находились рядом. Даже если не признаёт и отрицает — окажись он в такой ситуации при жизни Ио, а ещё будь парень в сознании, наверняка бы говорил, что не хочет видеть мать, точнее, не хочет, чтобы она его видела. И та бы все равно уперто приходила каждый день, потому что собственная боль имеет наименьшее значение.       Иван всегда поражался этим семейным отношениям. Никто не знает, как правильно нужно жить и это пугало и напрягало на протяжении всей жизни, но то, в чем он не сомневался — в Тилле и Ио, а точнее правильности их семейных отношений. В какой-то степени, они для него тоже стали семьёй, именно той, которую называют ласково «домом». Ещё в детстве, сидя в гостях у Тилла, было четкое ощущение, что стены более знакомые чем в собственной квартире, что кровать более мягкая, чем у него в спальне и люди более доброжелательные, чем в его «семье», которая нужна.       Он скучает до сих пор, потому что это все несправедливо. Нужно будет сходить на кладбище. Без Тилла будет тяжелее, обычно, стоя у этой плиты Иван чувствует какое-то спокойствие — осадок от жизни. Единственный человек, чей след не искоренился после смерти. Ио была с ним такой мудрой, поучительной, но не надоедливо — с Тиллом было по-другому. Ему скорее показывали, чем объясняли. Стоит тому провинится, жди истории, где четко выделены последствия. В любом случае, Ивану нравилось их общение, всегда все в цель и нутро, но не больно, почему-то.       Мысли скачут от одной к другой, а зажмуриваясь перед глазами стоят лица, будто перелистывают воспоминания. Если он придёт на могилу к Ио сейчас, то ощутит вязкий дискомфорт. Но Иван извинится, за свой проигрыш, за то, что случилось с Тиллом, за то, что не получается быть рядом. — Дождь идёт, – слабый голос выводит из мыслей и Иван разжимает кулаки, которые для чего-то все время стискивал.       Мизи выпрямляется, смотрит на окно, где и вправду начинается ливень. Капли скатываются по стеклу, размывая вид, который впрочем, не сильно отличается красотой. Спустя секунду, за окном начинает лить как из ведра и теперь звук более громкий, хоть и приглушённый. Капли барабанят будто по ушам. У него нет зонтика. И у Мизи тоже. Нужно вызвать ей такси до дома. — Всю неделю будет дождь, – не то, чтобы он смотрел прогноз погоды сегодня. Это просто было важно в другой день, да и, даже не для него. Уже и неважно. — Я не доверяю синоптикам, – говорит девушка, расплетая волосы.       Ну да, это же Мизи — не доверяю синоптикам ещё с детства и поэтому, в школу прихожу вся промокшая и злая, ведь, как же так, погода такая непредсказуемая, черт возьми! Когда у тебя ещё и зрение плохое, дождь пейзажа не делает. В любом случае, это же Мизи, что с неё взять — она правда такая. Доверяет всем подряд, но не верит синоптикам, потому что: «Предсказывать и я могу, не надо тут мне» — и все потом о ней заботятся, когда оказывается, что с предсказаниями все плохо.       Вообще-то, от этих воспоминаний приятно. Ему нравилось наблюдать за Суа исподтишка, которая с закрытыми глазами смотрит на все происходящее и просто расчёсывает мокрые волосы, совсем не причитая. К сожалению, волосы будут грязными, но знаешь, это ведь не проблема — сейчас есть много странной моды, так что, если кто-то спросит так и говори: «У меня на голове писк моды, чмошник» — и Мизи в эту же секунду сдерживая смех, смотрела на девушку с раскрытыми глазами и с красными щеками.       Иван разглядывает чужой профиль сейчас, который не отрывается от окна. Смотрит на волнистые пряди, которые странно секутся и на голубых концах совсем не ровные. — Твои волосы кажутся такими сухими, – говорит Иван и, не спрашивая разрешения, начинает теребить кончики её волос.        Мизи слабо улыбается, не сопротивляясь такому порыву — она оборачивается и наблюдает за ним ещё секунду, буду о чём-то думает, а после отвечает:  — Из-за постоянных окрашиваний, – опираясь подбородком на руку, девушка опускает глаза, говоря чуть тише, — я совсем не слежу за временем когда крашу волосы, а вот у Суа всегда идеально получалось.        Поджимая губы, Иван отнимает руку от её кончиков волос и снова сверлит взглядом облезлую дверь. Ему ясно, о чем думает Мизи. Он даже не удивляется когда чувствует, как к его плечу прижимается холодное тело. Эти самые волосы распадаются в стороны и путаются, пока девушка аккуратно подхватывает его за руку и утыкается носом. В голове пустота и её действия, хоть и кажутся такими привычными — совсем чужие, а слова громкие: — Иван, – втягивая носом воздух, она сильнее сцепляет пальцы у него на предплечье, — я понимаю, как тебе тяжело…        Её слезы раздаются тихо и приглушенно, ткань пропитывается этой жалостью. Иван криво улыбается, даже не смотря на то, что не для кого. Думает о том, что Тилл бы ужаснулся от этих искренних слёз — не переносит, когда Мизи плачет. Особенно из-за него — хоть и было таких случаев на пальцах сосчитать, да и, не специально совсем. Тяжкий вздох вырывается наружу, он другой рукой тянется к розовой макушке, чтобы погладить. Совсем невесомо касается, но девушку прорывает — слёзы скатываются с носа и капают на металлические стулья, всхлипы, что до этого были сдержанными, становятся порывистыми и уже безудержными практически. Иван чувствует дрожь её тела и отпуская пакет, хватает за руку, понятия не имея, что сделать ещё.  — Прости… Прости-прости, – севшим голосом и не пойми за что, извиняется она, на что тот только качает головой. Спустя мгновение, сжимает его ладонь крепче, — ты не должен меня успокаивать… — Я и не успокаиваю, – отрицает парень, внезапно от этих слов ощущая какой-то груз на плечах. Пару минут назад раздумывал о том, что о Мизи все заботятся, а сам этого дать не может.       Бросает взгляд на дверь, которая заглушает звуки вокруг — он отчетливо чувствует, как только что-то трескается. Мизи продолжает плакать, руки становятся потными, а переводя взгляд на их сжатые вместе ладони, на Ивана снова взваливается вся усталость, что скопилась без сна. Глаза болят и прикрывая их, ему под веки заползает чёткий образ Тилла: в больничной одежде, бледный, но отчего-то безмятежный, с перевязанной рукой и ногой. Людям в коме ничего не снится — так говорит интернет, но там также пишут о том, что они слышат и иногда чувствуют.       Ивану бы не хотелось, чтобы Тилл слышал дождь, чтобы слышал слёзы, чтобы услышал его громкие мысли и тихие вздохи. Почувствовал стыд, а ещё слепую надежду в то, что это сон. Или даже раньше — точно не хотелось бы, чтобы тот слышал удар машины об его тело, чьи-то крики и перешёптывания, а ещё чувствовал его тщетные попытки найти пульс. И после всего, холодное серебро на пальце, вместе с дрожащими руками. Иван, наверное, мазохист, раз продолжает прокручивать это в голове.       Мизи его отпускает внезапно, тепло с руки ускользает и она заставляет посмотреть на себя — просто инстинктивно. Красные глаза, взмокшие щеки и лицо, что не выражает ничего кроме какой-то скорби. Хочется стереть это с её лица — или прикрыть руками, ничего не видеть. — Иван… – голос у той снова подрагивает, но уже как-то по-другому. На её лице к скорби примешивается вина, — кольцо…       В первые секунды, даже не понимает, о чем речь — Мизи прочитала его мысли? В конце-концов, все оказывается проще. Девушка, видя, что он замер, берёт его за руку и проводит пальцами по безымянному пальцу. Кажется, что чересчур нежно, учитывая, что именно прошло это серебро — парень даже толком не помыл его от засохшей крови, поэтому, наверное на нём все ещё есть какие-то остатки этого. — Вы чт-       Та не успевает договорить, в её глазах и так виден немой вопрос, поэтому, не желая слышать его вслух, Иван перебивает её: — Я хотел.       Она кривится, сжимает его ладонь крепче. Все понимает. В последнее время, они почему-то мало пересекались с Мизи, поэтому, девушка могла не знать о ближайших планах на будущее. С другой стороны, никто ведь не знал. Иван никому не рассказал, боясь того, что кто-то может проговориться. Единственные, с кем он поделился своими мыслями и планами — была Ио и Суа. С Ио это было вот совсем на днях, когда они с Тиллом приезжали навестить её могилу, да прибраться — все просто потому, что ни мог ей не рассказать. Ну, а с Суа это произошло ещё раньше, только потому, что им всегда нравилось бесить друг друга посменно. Шутливо, но с едким привкусом, мол: «Тилл никогда тебя не заметит, придурок», или «Он уже меня заметил, а вот ты для Мизи точно никогда не являлась особенной, иначе она бы общалась только с тобой, ну, правда же?» — то есть, совершенно не правда. Короче, поэтому, ему просто нужно было рассказать, чтобы наконец-то утереть ей нос с её вечными приколами.       Мизи прикрывает рот другой ладонью, бледнеет куда более заметнее — осознает полностью. Сейчас, Иван наверное, жалеет, что никому не рассказал об этом. Тогда, не было бы столько удивления или таких вопросов. Ему бы вообще не хотелось бы акцентировать внимание на этом, просто чтобы люди вокруг приняли это как факт и все. С другой стороны, кого-то винить сложно — он пока сам не осознал полностью. Ему нужно увидеть Тилла. Дождаться врачей. Получить благоприятные прогнозы. Выдохнуть и может быть, при хорошем раскладе, даже поспать. — Тилл предполагал, что ты это сделаешь… – вновь подает голос девушка и в этот раз как по сердцу. Иван молчит, — Думал о том, как это будет… Мне это напомнило о прошлом.       Иван кусает губы, молчит, чтобы не сказать чего-то лишнего. В голове сплошная каша — отвратительные чувства. Кольцо на пальце жжёт и он даже не может четко сформулировать мысли в голове. Слова Мизи повторяются и наслаиваются на картинки того дня снова, о счастливом прошлом речи не идёт — его не вспоминает, потому что марево перед глазами куда более отчётливое. Оно отрывает по кускам его лёгкие, чтобы добить.       Ему снова вспоминается о насмешке, о проигрыше, о коме и безмятежном сне. Иван будто постоянно тянется вслед за неизвестностью, но та всегда выворачивается из его рук, стоит поймать. И ничего не остаётся, кроме как тянуться опять. Тилл думал об, догадывался — и Иван не успел узнать это от него. Если честно, до этого он толком и не представлял чужую реакцию на такие выпады. Только обдумывал и сомневался на счёт того, каким будет ответ. А теперь… Когда это бессмысленно — представлять реакцию и эмоции на лице Тилла. Это режет без ножа.       Сколько они уже здесь сидят? Час? Когда им разрешат зайти? — эти вопросы в голове вертятся раз за разом и он знает, что глупо винить хоть кого-то. И винит себя — не посмотрел сколько время, не позаботился о том, чтобы Мизи не ехала сюда так рано, или вообще ехала, учитывая какие проблемы с ментальным здоровьем она испытывает, да в конце-концов о Тилле. Нужно было почитать информацию обо всем этом, а не сидеть в прострации, пытаясь лишь заглушить в себе мысли — но он просто не верит, до сих пор не может поверить. Ему кажется, что зайдя внутрь палаты, Тиллу будет просто сильно-сильно больно, но все будет почти хорошо. Просто восстановиться, просто лечится и обследоваться — а потом снова стать счастливыми. Иван бы мог над ним шутить во время лечения. Тыкать пальцем в ссадины и слизывать кровь с ранок, чтобы тот опять сделал такое лицо, будто он в жизни не видел ничего ужаснее.       Телефон Мизи внезапно восклицает уведомлением — девушка сама вздрагивает, выпрямляется, вытаскивая из кармана смартфон. С таким же прискорбным лицом кому-то отвечает, а потом снова поворачивается к Ивану, сжимает его плечо: — Скоро приедут Дьюи и остальные, – шелестит голосом, после чего отводит взгляд, — ты никому не отвечал кроме меня? — Я не смотрел на сообщения, а ты позвонила.       Отвечает только на вопрос, потому что Дьюи и остальную группу Тилла ему не то, чтобы хочется видеть. Он все ещё задается вопросом, почему ему никто не позвонил — почему они закончили раньше? Ему трудно будет быть вежливым, особенно если те начнут пересказывать, как это вообще произошло. Вряд-ли Тилл перебегал дорогу конечно, но очень интересно, что только он решил куда-то перейти, в то время как остальные целые и невредимые. — Они много тебе писали, пытаясь узнать адрес больницы, – вздыхает, — кажется, они видели, как вы уезжаете на скорой… — Ясно, – просто кивает.       Мизи изучает его взглядом, ощутимо, осязаемо — хочет что-то спросить или сказать, но все не решается. В итоге говорит другое. — Им тоже стыдно, – неуверенность сквозит в её голосе, но не то, чтобы это исходило от её слов, — перед тобой… Перед Тиллом…       Грудную клетку стискивает желчью, но он не обращает на это внимание, молча. Мизи знает его хорошо, но недостаточно, чтобы выслушивать. Это в целом, звучит странно. Выслушивать… Нет смысла. — Я никого не виню, – твердо говорит Иван, не упоминая о нюансах. — Может выйдем на улицу? Встретим их там… – получая в ответ несколько отрицательных мотаний головой, Мизи грузно вздыхает, протирая глаза, предлагает ещё раз, — Врач ещё не скоро разрешит войти, ещё слишком рано. Иван, просто постоим, проветримся, а потом вернёмся.       Стискивая зубы, он поворачивается на неё и ему хочется заверить, что все в порядке. Мол, ты можешь спуститься одна, если тебе так нужно. Но у Мизи скатываются слёзы по щекам, уже не сдерживаемо и говорить уже в целом трудно. Поэтому, просто встает с места, слушая облегчённый вздох.       На улице свежо, но мокро. Дождь бьёт по земле, отскакивая. Они стоят под козырьком вдвоем, в полном молчании ещё минут пять — все это время в абсолютном неврозе, девушка сдирает заусенец, за заусенцем, а парень сжимает собственные плечи, пытаясь сосредоточиться на завораживающей погода. А потом приезжает машина, из которой выходят трое человек: сам Дьюи, Исаак и Хёнву. Выглядят те серо, а после того как пару секунд проходят под дождем ещё и мокро — почти также, как и погода, в общем.       Мизи робко с ними здоровается, пока Иван молча заходит в больницу обратно. В такой же тишине они поднимаются на второй этаж обратно и, наверное, это именно из-за него обстановка такая некомфортная. Впрочем, ему все равно. Он садится на стул, продолжая следить за облезлой дверью. Хёнву что-то торопливо шепчет Исааку, пока Мизи присаживается рядом с ним. Вскоре, тот начинает диалог, подходит ближе, кулаки сжимая. — Иван, – голос как ни его, слабый и без той звонкости, что преследует обычны. Губы подрагивают, а грудная клетка ходит ходуном, желая выхватить больше воздуха.       Он так давно знает Хёнву — и даже если они не были близки, у них никогда не было пауз в разговорах или ступоров в понимании. В конце-концов, это также близкий друг Тилла. Они часто проводили время все вместе, а уж эти двоя ни на секунду не сомневались, когда создавали группу. Даже если средств и продвижений не было. Просто так повезло встретиться, двум искренним и бескорыстным людям. Поэтому, сейчас Иван предельно не понимает, что происходит и почему Хёнву, убирая руки за спину, наклоняется и рассыпается в извинениях. Эта ситуация давит. Зачем перед ним все извиняются?        В любом случае, поднимаясь с места, Иван треплет парня за плечи, заставив того поднять блестящие глаз на него снова. Он говорит три слова:  — Ты не виноват, – Хёнву вздыхает судорожно, а Иван заставляет его выпрямится и только после этого отнимает руки.        Тем не менее, это не особо помогает и тот снова ссутулится, прячет лицо в руках. Содрогается пару раз и Дьюи хочет подойти ближе, дабы попытаться успокоить и предотвратить еще не начавшиеся слёзы, но его останавливает Исаак. Осознает ситуацию куда лучше. Тот в целом — всегда был более сдержанным и сообразительным, хоть и со своими приколами. И попал в группу уже в последствие, так как Тилл был потрясен от Джейкоба и его умении играть на пианино, все пытался упросить присоединиться к ним. В итоге присоединился младший брат, который может быть в каких-то местах звучит хуже, но не уступает и старательно учится.        Иван пытается себя отвлечь этими мыслями, только чтобы не фокусироваться на том, как у Хёнву сквозь пальцы стекают слёзы. Всхлипывая, парень пытается утереть нос и остановить слёзы, но в конечном итоге просто смиряется и смотря на Ивана, спрашивает глухо: — Можно тебя обнять?        Ему жаль. Просто кивая, Иван разрешает использовать себя в качестве подушки для слёз опять. Он понимает, что Хёнву и Мизи точно не сговорились, но ощущает себя странно. Все-таки, Хёнву обнимает по-другому. Стискивает его одежду в пальцах и плачет совсем тихо — кажется, его действительно успокаивает, что кто-то находится в такой же ситуации, как и он. Хотя, все ещё неловко. Они фактически одного роста, но Иван чувствует себя маленьким в таких объятиях. Даже не смотря на то, что именно Хёнву свернулся у него на плече и пропитывает ткань слезами.        У него глаза сухие. И дыхание ровное. Только сердце колотится, стоит подумать немного. В конце-концов, когда от него отстраняются, не проходит и секунды, как к нему снова обращаются, пока парень утирает остатки слёз.  — Все произошло так быстро, что мы не успели среагировать… Не знаю, видел ли ты, что выкладывают в интернет, но…  — Даже знать не хочу, – отрезает Иван, внезапно осознавая откуда Мизи могла узнать о случившемся.  — Верно, лучше этого не видеть, – кивает Дьюи, — один из водителей умер на месте, второй в реанимации.       Глаза сами по себе как-то распахиваются — было две машины? И он этого даже не увидел, значит ли это, что Тиллу ещё повезло… — Дьюи, не думаю, что лучшее время об этом рассказывать, – Исаак останавливает мысли, также останавливая Дьюи. Но это в любом случае, поселило свое зерно и теперь оно прорастет. Ноги уже словно ослабли. Если что, сзади стул, он грохнется на него. — Иван, сам-то ты как?       Он открывает рот, чтобы тут же ответить: «Все в порядке», но когда на него смотрят скорбящие лица это делать будто неправильно. Один раз, когда Иван соврал так Тиллу, тот ударил его по лицу. И было больно-приятно, что о нем беспокоятся. Сейчас ему просто больно. И он без понятия, что ответить. Сзади сидит Мизи и её взгляд все ещё обжигает, перед ним стоит заплаканный Хёнву и его руки все ещё дрожат, Дьюи поджимает губы, чтобы не сказать ещё чего-то, а Исаак видит его насквозь и все точно понимает.       Все это ощущается растертой кровью: эта больница и ожидание, Мизи, Хёнву и их слёзы, Исаак и Дьюи, Тилл, медсестра, коматозное состояние, неизвестность, Ио, проигрыш и выигрыш, кровь на асфальте и под ногтями. Словно руки в этом до сих пор, в засохшей и растертой по пальцам крови и все тянется, и тянется. Под рукава одежды до линии челюсти, чтобы забраться под кожу и там растекаться по телу. Но эта чужая кровь. Переливания не удалось. Иван не верит, до сих пор не верит. Смотря то на облезлую дверь, то на собственные руки, так ничего и не придумывает: — Я… – и опускаясь на стул из него выходит жалкое, — я не знаю.