На часах было 15:26

Такое чувство, что боль – это самый неприятный признак того, что человек живой и способен ощущать своё тело, этот мир и прочее, прочее. У Сергея складывается ощущение, что он самый живой на свете. Всё детство построено на боли со светлыми промежутками, когда появился Олег. Боль разного тип – от физической до моральной и обратно. И, честно, он бы предпочёл в таком случае быть мёртвым, чтобы ничего не чувствовать. Но последние несколько часов смерть дышит ему в затылок, а никак не настигает: пугает, убивает всех вокруг, а на него взглянула из вентиляции и умчалась дальше по своим кровожадным делам. Сергей – самый живой из всех живых. Голова трещит и ощущается, как расколотый арбуз. Ему даже кажется, что из неё что-то вытекает. А может, это просто кровоизлияние в мозг, которое в конце концов закончится для него одним закономерным исходом. Либо совершенно другим, тогда, всё для него станет в разы проще. Пробует пошевелить пальцем. Шевелится. Из груди рвётся жалостливый вздох. Открывает глаза и видит чью-то спину. Мужская тонкая фигура в чёрной рясе стоит на коленях и кровью выводит надпись на стене. Что именно – Сергей не видит, всё перед глазами плывёт, а вместо холода накатывает странный жар при любой попытке пошевелиться. - Наша беда в том, что устремились взглядом к звёздам, и сходством с Богом возгордились, - голос мягкий, шелестящий. Приятно слушать и действует как обезболивающие. Словно морфин, растекающийся по венам. За ним приходит лёгкость, боль отступает, - Но туман самообмана схлынет поздно или рано… Мужчина смачивает пальцы в крови. Серёжа слегка поворачивает голову, чтобы увидеть, во что погружается рука. Голова. Свежая, с короткой стрижкой, тонким ровным срезом разделена на две части, а внутри смесь чего-то, о чём Сергей старается не думать. Сглатывает, снова закрывает глаза. Когда открывает повторно, то видит, что мужчина в рясе закончил. Тот самый, что управляет Кризалисом. Глаза его зелёные, яркие, выразительные и будто светятся. Во взгляде столько пустой доброты, наигранной жалости, которую незнакомец пытается навязать кому-то другому. - Ты был бы идеальным сосудом, но не тебя предсказывали. Слишком слаб – духом и телом, - мужчина двигается ближе, сидит на коленях, подтягивает к себе чашу из головы. - Кто? – хрипло срывается с губ. - Не ты, - мягко улыбается, окуная два пальца в кровавую жижу. Сергей пытается пошевелиться, но вторая рука силой придавливает его голову к полу. Ладонь ледяная. Холодная, как у мертвеца. Мужчина вырисовывает спираль на лбу, опускает ниже, проходясь по носу, спускаясь к губам. Сергей зажмуривается. Холодная вонючая кровь очерчивает губы, - Но и тебя будем ждать, когда придёт время… Мужчина встаёт, забирает с собой чашу и уходит. Голова снова разрывается от боли, тело прошибает током. Взгляд на короткий миг фокусируется на стене.

«И воскрес из мёртвых Первенец из умерших.

Ибо, как смерть и мучение через человека, так через Него и воскресение мертвых».

В следующий раз Сергей приходит в себя, когда его куда-то волокут. Тянут за ноги по пустому тёмному коридору с редкими просветами в кабинетах, коридорных окнах. Этого кого-то весьма сложно разглядеть. Высокий худощавый мужчина, с голой спиной, в больничных штанах, которые болтаются на тазовых косточках. Волосы короткие, на левой части головы есть проплешины, будто кто-то или выдрал клочки волос, или выпадали сами. Руки длинные, сильные. Движения дёрганные, хаотичные: иногда головой водит, иногда дёргает плечом, слышно, как стучит зубами и что-то бормочет. Сил воспринимать происходящее как реальность, попросту нет. Сергей снова закрывает глаза, погружаясь в состояние близкое к дремоте. Слабость и усталость берут своё. Но при этом слышны и шорохи, и странный металлический грохот, скрежет дверей, снесённых с петель. Становится так плевать на всё происходящее, что Разумовский, предвидя свою участь, совершенно не боится её. Будто при падении отбил какую-то часть, выбил шестерню из механизма, а теперь тело ему и не принадлежит. В нос бьёт запах затхлости, чего-то мокрого, что-то капает на кафель. Лучше не знать, что это, но Сергей догадывается. На какой-то момент движение прекращается. Рука упирается в стену: холодную, влажную. Комната маленькая. Мужчина совсем рядом. Он копошится. Разумовский приоткрывает глаза. Картинка всё ещё плывёт. Пациент высокий. Очень. Длинные пальцы завязывают за спиной тоненькие завязочки кухонного фартука. Тот ему коротковат, не достаёт и до середины бедра, заканчивается где-то выше. Мужчина начинает мелодично мычать под нос, а ужас потихоньку одолевает Сергея и желание жить снова просыпается мощным импульсом. Сознание начинает медленно к нему возвращаться, бедные измученные надпочечники снова заводятся, сердце начинает ухать в груди, словно только-только забилось. Разумовский медленно ворочает голову. Какой-то закуток с выбитым стеклянным окном. Побитые и целые тарелки, чашки. Поворачивает голову в другую сторону. Кухонные тумбы, подносы, что-то круглое, маленькое на одном из них… глаза. Человеческие глаза. Сергею думается, что ему мерещится, но на полу кровь, в мусорном ведре в углу торчат ноги, руки. Паника подступает к горлу, становится тяжело дышать, всё пульсирует. Виски простреливает болью и хищные жёлтые глаза снова начинают пялиться на него среди странных узоров. Мужчина в фартуке оборачивается. Лицо вытянутое, глаза маленькие и глубоко посажены. Большой кухонный нож вонзается в деревянную доску. Они в столовой. Но на минусовых этажах столовой не было, значит первый. Смирение покидает Серёжу в один миг, когда он понимает, что с ним будут делать. В теле резко появляются силы. Словно пойманная в сети рыба, Сергей взбрыкивается и вскакивает на ноги. Разворачивается, но тут же падает на четвереньки. Голова невозможно кружится, а жить хочется. Попытки доползти на четвереньках ничем хорошим не заканчиваются. Да и вообще провальная идея бежать от того, кто отлично себя чувствует и уверенно стоит на своих ногах. - Тр-р, жеребёнок, куда собрался?! – утробно урчит пациент всего одним шагом преодолевая короткое расстояние между ними. Хватает за щиколотку. - Нет! Нет, не надо! – вопль отскакивает от стен, эхом разлетается куда-то дальше. Разумовский пытается дотянуться до дверного проёма, но его оттаскивают назад. Он переворачивается на спину, начинает отчаянно пинаться, - Пусти! Мужик тянет острые уголки губ в стороны, хищно или улыбаясь, или скаля подгнившие зубы. Такой здоровенный. Ни одна мышца не дёргается, пока Разумовский пытается отбиться от него. Второй ногой Сергей метит в колени, в кисть, в пах. Но всё время промазывает, либо просто не достаёт. Мужик оттаскивает его дальше, к столу перед окошком выдачи блюд – то самое разбитое окошко. Только на секунду выпускает ногу, как Сергей снова пытается убежать, развернувшись к нему спиной – чего делать нельзя категорически. Сильные пальцы хватают за шиворот и легко поднимают с пола. - Смазливый, - урчит, разворачивая к себе лицом. Держит слегка приподнятым, так, чтобы Разумовский самыми носочками мог стоять на полу, а руками вынужден хвататься и оттягивать ворот, чтобы ослабить удушье. Смердит от пациента ужасно, Сергей едва способен разобрать чем, да ему и не до этого, - Как баба, - хмыкает, смеётся, - На уроках труда бывал? А на женских? Сергей молчит, старается не вдыхать отвратительную вонь гнили, пота, мочи и чего-то ещё отвратительного, чем может пахнуть только человек вмещающий в себя целый Ад. Пациент снова лыбится, голову поворачивает, назад оглядывается. Разумовский пользуется моментом и заезжает ногой прямо в пах. - С-сука! – мужик сгибается, сводит колени, выпускает Сергея всего на миг. И этого мига не хватает. Тут же вздёргивает вверх. Ноги отрываются от земли, словно Разумовский ничего не весит. Зато силы у пациента хоть отбавляй и то, не убавится. Он со всей силы обрушивает Сергея на столешницу. Воздух выбивает из лёгких моментально. Перед глазами всё цветёт, темнеет, а из горла рвётся полувздох, полукрик. Адреналин продолжает херачить с такой силой, что и тут Разумовский приходит в себя достаточно быстро. Мужик рычит, морщится, скалит зубы и протаскивает его по столешнице к большой микроволновке, вокруг которой слизь, кровь и прочие внутренние прелести. Стекла нет, значит чья-то голова там уже побывала. Чья-то, а теперь очередь Сергея. - Урок первый. Нельзя включать повреждённую микроволновку, - столько ярости, что Разумовский сразу понимает к чему всё. Выставляет руку вперёд, сгибает, закрывает проём печи. Ногами старается подтащить себя, отпинаться, взбрыкнуться и вывалиться за пределы окна. - Помогите! Кто-нибу-у-удь! – орёт отчаянно, надеясь привлечь ещё какого-нибудь психа. И по началу кажется, что слышит шорох, но никто на помощь так и не приходит. - Ори, ори. Так интереснее! – может прибить одним ударом, вот только не делает этого, очевидно, чувствуя своё преимущество и желая посмотреть на страдания очередной жертвы. Сергей старается не зажмуриваться, чтобы контролировать происходящее. Осколки стекла впиваются в предплечье. Мужик начинает оттаскивать его от микроволновки, грубо бьёт по руке, Сергей в ответ тоже лупит, на что снова оказывается впечатан в столешницу. Пытается выгнуться, игнорируя пылающую боль в спине и груди. Второй рукой цепляет микроволновку и спихивает в сторону. Пациент хватает её. И тут Сергей видит за его спиной тёмную фигуру. Сначала ему кажется, что это тот самый дух, дымка, нечто, но у этого глаза сверкают серостью, а зрачки сужены и очертания вполне человеческие. Мужчина подбивает каннибала под коленями с такой силы, что тот начинает выть, а следом прикладывает башкой об стол. Сергей свободен от хватки и сразу переваливается по другую сторону разбитого стекла, где полно стульев, столов, тел, разбитых тарелок, но всё ещё стоит и работает автомат с газировкой. Разумовский наступает на осколки. Ступни отказываются что-либо чувствовать. - Беги! – голос знакомый до щемящей нежности в груди, до боли, до радости, до отчаяния. Стоит сделать тени шаг в свет, как Сергей видит искажённые язвами такие любимые ранее черты лица. Олег смотрит на него яростно, бешено, приказывая бежать не то от него, не то от очухавшегося каннибала в фартуке, который уже с настоящей силой и яростью бросается на Волкова. Разумовский замирает растерянный, когда видит, как мужчины схлёстываются между собой. Каннибал выше Олега, плечи широкие, а Волков по виду ослаблен, но то, как разлетаются в стороны котелки, стеллажи, доски – непонятно кто и правда сильнее. И только, когда каннибал переваливается через окошко, Разумовский выходит из ступора. Он тут же бросается бежать прямо по коридору, игнорируя и боль, и усталость. Его организм работает на износ, попросту не замечая большинство вещей и происходящего. Коридор. Поворот. Кто-то сидит в углу, а он бежит. Бежит. Плевать совершенно на всё. Сбоку вылетает ещё один пациент, Сергей грубо отпихивает его, спотыкается, едва не падает, но минует преграду из завалов всякой херни в виде шкафов, досок, чего-то ещё. Желание забиться в ближайшую комнату велико, но Разумовский понимает, что нужно выбраться на открытое пространство, нужно иметь пути отхода. И вот он в холле. Останавливается. Понимает, что погони больше нет. Сергей оглядывается. Лёгкие скручивает от частого и рваного дыхания. Воздух кажется ледяным. Всё внутри горит. Разумовский задыхается. Приходится шлёпнуться задом на какую-то уцелевшую тумбу возле стены. Спиной приваливается к стене, прикрывает глаза и расслабляется. Ноги трясутся, руки ужасно дрожат. Даже на физ-ре Сергей так не бегал. Даже от уебков, которые пытались отпиздить его после школы. Хочется снова отключиться, но очередной разряд тока в висках, странные картинки перед глазами заставляют дёрнуться, заскулить и пытаться удержаться в сознании. Видимо, так просто не умереть. Сергей осматривается, пытаясь отдышаться. Заброшенный входной зал с двумя ответвлениями коротких коридоров, из одного он как раз выбежал. Это не главное здание. Разумовский не уверен, что вообще был здесь когда-то. Взглядом пытается зацепиться за хоть какую-то табличку, но не находит её. У входа есть план здания. Нужно будет дойти до неё. Тихо. Подозрительно тихо и никого нет. Пару трупов сотрудников, где-то ещё пациентов. Сергей хватается рукой за больничную футболку, сжимает ткань в районе груди. Дышать больно до сих пор. Жив. Вырвался из лап каннибала, только пока непонятно сколько времени есть в запасе. Олег был там. Спас его. Выберется ли сам? Нужно было остаться и помочь, однако Сергей понимает, что сам бы ничего не сделал, зашибли бы как месячного котёнка. Камеры нет. Видимо, осталась в той подсобке. И помещение то погружено во мрак, то где-то горят лампы, где-то лунный свет падает с улицы. Ночь. Разумовский старается зацепиться хоть за что-то, чтобы составить полную картину происходящего и начать соображать хоть немного. При попытке полностью встать на ноги, тут же едва не взвизгивает от боли и усаживается обратно на тумбу. Руку опускает вниз, ощупывает и достаёт осколок. Один, второй, - столько же на другой ступне. Все они перемазаны кровью. Раньше бы Сергей ужаснулся, побежал бы обрабатывать, но не сейчас. Сейчас настолько весь мир кажется нереальным, а собственные ощущения притуплёнными, что он игнорирует раны и боль. Снова встаёт на ноги и плетётся прямо к своей цели – к табличке с планом здания. Взгляд попутно цепляется за окна, которые естественно с решётками, за дверь, ведущую во внутренний двор. Попробует её открыть, только что-то подсказывает, что она заперта. «Мужское отделение». Глаза бегают по плану первого этажа, есть ещё второй, третий и четвёртый. Минусовые, конечно, не указаны. Нет, здесь он не был. Это какое-то другое медицинское отделение, которое отличается от того, в которое ему приходилось ходить, чтобы перезагружать принтеры и компьютеры. В плане указаны комнаты, кабинеты, туалеты, но всё без конкретики. К тому же, это Сергею ни о чём не говорит. Видит столовую и понимает, что пробежал через половину здания в такой дикой панике. На карте всё чисто, ровно, красиво. Буквы и чёрточки, обозначающие стены. А по факту, вокруг сплошной мусор, кровь и полнейшая разруха. Радио здесь нет. Но должна быть комната охраны. Кажется, она находится прямо за толстым стеклом и решёткой. Это немного подождёт. Сергей волочится к входной двери, касается рукой холодной ручки и дёргает. Заперто. И сколько бы сил не было приложено, а она не поддастся. Она заперта не просто на какой-то замочек - тогда бы ходила ходуном и гремела, а наоборот, сидит очень плотно, значит при закрытии стоят ещё блоки вверху и внизу, уходящие в толщу стен. Такие даже тот здоровяк Кризалис не вынесет. Медлить дальше нельзя. Он начинает ощущать дикую жажду. Найти бы чего попить. Благо, что аппетита совсем нет. После увиденных мерзостей, Сергей не уверен, что если выживет, сможет в ближайшее время есть мясо. От двери и рядом разбитого окна тянет холодом, свежий воздух пробивается внутрь. Манит. Свобода так близка и так недостижима. Сергей подходит к маленькому вертикальному окошку, вытягивает шею, подставляет пульсирующие местами лицо под холодные порывы слабого ветерка. Сколько же раз Разумовский думал о смерти, хотел покончить с собой, чтобы перестать терпеть постоянные побои и насмешки, чтобы избавиться от утомляющей тревоги. В итоге, именно здесь и сейчас желание умереть заменилось обострённой потребностью жить, а собственная тревожность будто вовсе успокоилась, оказавшись в среде, где абсолютно всё и вся несёт в себе прямую угрозу. Не успевает даже подумать о том, что кто-то столкнёт его с вентиляции, как это происходит. Шорох за спиной заставляет отлипнуть от окна, медленно обернуться. Никого нет. - Первый этаж… - тихонько шепчет, заставляя себя сосредоточиться. Обшарить первый этаж, чтобы найти хоть что-нибудь, пробраться в комнату охраны, или вообще в любой технический кабинет. Может кто-то что-то успел задокументировать? И найти бы дополнительный источник света. Сергей медленно и осторожно плетётся через холл, Видит окошко, за которым находится комната охраны. Так призрачно близко, и так далеко. Решётки и прочные стёкла не предоставляют Сергею возможность пробиться коротким путём. Он идёт дальше. Уходит в сторону противоположную той, откуда он прибежал. Прислушивается к каждому шороху. Двери в кабинеты приоткрыты, всё брошено так, как есть. Здесь не такой дикий беспорядок, как внизу. Всё же что-то есть уцелевшее. Хотелось бы покопаться в бумагах, материалах, но на это нет времени. Сергею приходится вглядываться в темноту, чтобы разглядеть хоть что-то. Не пройдя и двух шагов, сворачивает ещё раз. Кабинет охраны. Можно попробовать попасть внутрь. Дёргает ручку один раз, другой. Замок простой, судя по тому, как легко гуляет дверь. Сергей не прям разбирается, просто есть с чем сравнить. Да и как-то выбирался с Олегом из чулана, в котором их заперли. Тоже пришлось замок сносить. Взглядом обводит коридор, в поисках чего-то тяжёлого. Брошенный красный огнетушитель. Серёжа направляется в его сторону. Замечает докторёнка в белом халате с проломленной головой. Какое интересное сочетание цвета невинности, скорби, и вот эти красные, уже схватившиеся и подсохшие, разводы крови. Страсть, боль, дикая любовь и ненависть. Сергей сам не замечает, как смотрит на это с каким-то эстетическим наслаждением. От себя самого становится жутко. Но только за последние пару часов он столько всего увидел, что реагировать на мёртвого палача как-то не находится сил. Подходит, кое-как наклоняется, ощущая тянущую боль в спине. Берет огнетушитель. Направляется обратно. В движениях больше нет паники, хаотичности, при этом взгляд остаётся шустрым, а слух острым, как никогда. Сергей и сам становится хищником, в попытках спастись и защититься. Олега до сих пор нет. Он и не говорил, что они встретятся, что найдёт его. Он сказал бежать. Сергей сбежал. Замерев напротив двери, Разумовский перехватывает огнетушитель удобнее, прицеливается и начинает бить им по замку. Кисти рук начинают ныть, вибрировать от каждого удара, приходится плотно сжать губы, чтобы не взвыть. Взгляд сосредоточенный, жилки взбухивают на напряжённых висках. Трещит, звенит, надрывается, но не вываливается. Сергей пятится, прислоняясь спиной к стене. Безвольно сползает, роняет огнетушитель. По холлу и коридорам тут же разлетается звон. Сергей пытается отдышаться. Ему хватает ума, чтобы действовать, но совершенно не хватает сил. Можно попробовать поискать обходные пути, запасные ключи на мёртвых телах. Это всё очень долго, к тому же, кажется, замок он уже повредил. Значит ключи здесь бесполезны. - П-пожалуйста, н-не надо, - доносится жалобный голос из комнаты. Сергей вздрагивает, не веря собственным ушам, - Я ничего не сделал… - Простите, - выдыхает Серёжа, понимая, что речь осмысленная, а не бессвязное бормотание. Он осторожно перемещается к двери, замирает, смотрит на покосившуюся дверную ручку, - Пожалуйста, откройте. Я… я не пациент. Я работал здесь. - Мы все здесь работали… - зубы стучат друг о дружку, человек злится, боится, сожалеет. Такая вот предсмертная агония чувств, когда ощущает всё и разом, и справиться с этим никак не может, - Все. Никого не отпускали. Машка моя… Машка… ждёт же. - Послушайте, я понимаю. Я вас не виню, но мы можем вместе выбраться отсюда, - слова странным неосмысленном потоком льются изо рта вонючей лживой желчью. Ему не нужен этот незнакомец. Ему нужен план, нормальная карта, возможность вызвать помощь, какие-нибудь ключи. В игре на выживание, увы, каждый сам за себя, - Просто откройте дверь. Мне нужно понять, где находится радио, тогда сможем запросить помощь. Тишина. - П-помощь? – голос вздрагивает. - Помощь. И ты вернёшься к своей Машке, а я… я вернусь домой, - смотрит на ручку двери, как зачарованный, успевая пересчитать все царапины, оставленные им же. Сам не замечает, как переходит на «ты». Ручка трясётся. Что-то скрипит, скребётся. Дверь пытается открыть. Серёжа задерживает дыхание, ладонью накрывает шершавое дерево. - Никакой помощи не будет… неужели не понимаешь этого? – всхлипы и дрожь, близкие к смирению доносятся совсем рядом. Он там, прямо всего в нескольких сантиметрах, - Отсюда не выбраться. - Можно попытаться, - Сергей умоляет себя думать, подбирать выражения. У него всегда было плохо с коммуникацией, но сейчас от этого зависит возможность попасть в одну комнатушку, в которой, может и не быть ничего, - Если открыть главный вход. - Не откроется, - в голосе всё больше отчаяния, смирения, - Систему безопасности не вскрыть простым ключом… - А как тогда? – слушает, жмётся ближе. Снова поскрипывает сбитая дверная ручка. - Н-не знаю… да и какая разница, - смиренное спокойствие, - Я всё равно не вернусь… Прости меня, Машка, - всхлип. Скрип. Дверь приоткрывается. Сергею приходится выпрямиться, слегка попятиться. Полоска слабого света от настольной лампы, валяющейся на полу, ползёт к окровавленным ступням Разумовского. Стелется по узорчатой плитке. Гробовая тишина. Ничего. Будто он совершенно один. Сергей заглядывает в комнату охраны, проходит внутрь и замирает. У противоположной стены лежит юноша, вернее, труп не первой свежести. Ноги в стороны, на стене и выше кровавый след с мясистыми ошмётками. Рядом валяется пистолет, а в вытянутой руке скомкана бумага. Никого живого здесь нет. Дыхание спирает. Сергей не может даже пошевелиться. Пытается сделать вдох, но словно позабыл как правильно дышать. Накатывает истерика. В висках резко начинает пульсировать, боль нарастает, становится пронзающей, острой, невыносимой до того, что Серёжа хватается за голову руками, стонет, скулит, почти визжит, падая на колени. Перед глазами странные вспышки. Комната вдруг кажется совершенно другой. Пальцы зарываются в грязные рыжие волосы, воспалённый от боли взгляд мечется по стенам, измазанным кровью. Заперты. Заперты. Заперты. А потом резко всё исчезает. Голова становится лёгкой. На стене только кровавое месиво отчаянного поступка и ничего больше. - Я схожу с ума, - тихо бормочет себе под нос, отшатываясь в сторону стены, которая только недавно была вся исписана всего одним словом. Разум пульсирует загнившим воспалением. Внутри множество мелких бугорков гноя, которые разрастаются, сливаются в одну жёлто-зелёную дрянь. Гной уже сочится. Скоро фурункул дозреет, рванёт и тут два развития события – либо наружу и станет легче, либо внутрь и тогда обратного пути не будет, безумие полностью завладеет им. Сергей старается не думать об этом, отключить всё человеческое, что в нём есть. Поплачет и подумает обо всём, когда будет далеко отсюда, желательно с Олегом. Пистолет. В горле образуется плотный ком. Сергей выдыхает через нос, заставляет себя подойти к трупу, наклониться и подобрать оружие с пола. Металл холодит кожу, а сам пистолет тяжело ложится в руку. Вещь хорошая, но Серёжа даже не уверен, что сможет проверить, есть ли в нём патроны и как правильно стрелять. Смотря всякие фильмы, гоняя в игры, он всегда думал о том, какие же придурки, что игнорируют существование огнестрела. А сейчас у него в руках то, что может помочь ему в самообороне, а он без понятия как этим пользоваться. Попробовать стрельнуть сейчас? Глупо. Если так просто, то потратит патрон и поднимет шум, чем может привлечь чьё-то нежелательное внимание. А он и так достаточно шумел. Может просто взять с собой и, когда загонят в угол, попробовать воспользоваться. Так и решает. Откладывает пистолет на стол, присаживается перед трупом и разжимает пальцы, ослабляя их безвольную хватку. Достаёт клочок чего-то скомканного. Сердце тут же ухает куда-то вниз. Смятая полароидная фотография молодого охранника, которого обнимает маленькая девчушка, очень на него похожая – дочь или сестра. Разворачивает приложенную маленькую бумажку с короткой фразой: «Прости». Сергей возвращает бумагу и фотографию в руку, выпрямляется и начинает осматриваться. Не время для сантиментов. Он мог бы забрать, попытаться выбраться, найти эту девочку, рассказать всё как есть, но понимает, что даже не знает этого человека, да и собственная робость, зажатость не позволит этого сделать. Сергею уже не до правды. Он предпочтёт забыть всё, что здесь видел и слышал. Среди всего наполнения, находится какой-то общий план эвакуации каждого здания. И в здании тюрьмы находится заветная точка с радио. Возможность вызвать помощь, но если призрак мертвеца прав, - или же воспалённое опытами сознание Разумовского, - то смысла туда двигаться нет. Выбраться на улицу возможно, но там двор, скорее всего, закрытый. Даже если перебраться к главному выходу, то там должны быть ворота – об их состоянии Сергею неизвестно. В любом случае, нужно сначала оказаться на улице. На первом этаже окна точно за решёткой, через которую никак не пробиться. А вот, что на верхних этажах – следует проверить. Этот процесс проверки, определённо пройдёт быстро. Ведь стоит Сергею только медленно выплыть в коридор, как его отшвыривают в сторону сильные тонкие, длинные руки. Пистолет отлетает в сторону. Туда же едва ли не откатывается голова. Всё же, такими темпами, он точно рискует сдохнуть. Времени на обдумывание происходящего нет. Быстро вскочить обратно, пытаясь поймать равновесие и двигаться в сторону холла. Страх берёт своё, но здесь он лучший помощник, который заставляет голову соображать быстрее и искать варианты спасения. Слева находится подъём на этаж выше. Тут же лифт, но проверять, работает он или нет – желания не имеется. Лифты вообще отличаются своей медлительностью в экстренных ситуациях, и быстротой, когда нужно сорваться с торса и поделить кого-то на две рваные части. - Сука! Я вас всех сожру! – яростный вопль, который стремительно заполняет собой всё пространство и разрезает тишину. Сергей не оборачивается. Перед глазами ещё стоит кровавая морда, разбитая башка и вытекающий глаз, болтающийся на нерве. Существует ли у этих сраных созданий хоть какой-то болевой порог? Впрочем, Разумовский и свой утратил, а понятия усталости и вовсе не существует, когда он несётся вверх по лестнице, едва успевая поворачивать корпус. Падает, на четвереньках взбирается, поднимается на ноги на лестничной клетке, пока в спину ему дышит разъяренный каннибал. Тот уже не говорит, только вопит, рычит, пыхтит и издаёт звуки страшнее звериных. Четвёртый этаж. Сергей впечатывается плечом в решётчатую дверь, которая легко поддаётся. Не ожидая такого, он снова валится на пол, пытается ползти, задыхаясь и понимая, что сейчас начнёт плеваться лёгкими. Желудок скручивает, голова кружится, в ушах одна сплошная пульсация. Позади лестница и шахта лифта с выломанными дверями. Сергей ползёт прямо в своеобразную зону отдыха. Ему кажется, что там есть где спрятаться, но не понимает до конца, что смысла в этом нет. Топот чужих ног уже совсем рядом. Под ними вздрагивает пол, дрожат стены – так кажется Сергею, в моменте, пока всё вокруг сужается до маленького колотящегося сердца в груди. За ногу дёргают назад, протаскивая по полу, разворачивают и кулак прилетает прямо по скуле, заставляя Разумовского обмякнуть на какие-то пару секунд. Потолок, кажется, становится ближе. Тело отрывается от пола и удушье больничной рубахи обхватывает горло, поверх ложится здоровенная влажная лапа. Ноги безвольно болтаются в воздухе. Сергей руками хватается за кисть мужчины. Тот скалит зубы, тянет разорванные нити губ в стороны, обнажая кровавый рот. Щурит единственный целый глаз. Ничего не говорит, только тяжело дышит и наблюдает за тем, как задыхается Серёжа. В висках пульсация. Странный шум, словно чёрное нечто приближается, совсем рядом, нависает над Разумовским и заставляет решиться. Тонкие ледяные пальцы бросаются вперёд, хватая за нерв, на котором повисло глазное яблоко, и резко дёргает. Чавкающий звук рвётся, сменяется на истошный визг. Сергей падает на пол, судорожно начиная откашливаться, пока мужик пятится назад. - Больно! Больно! Больно! – визги пацанячьи, надрывные, режут по ушам. Страх Сергея сменяется на злобу прежде, чем он может понять причину этой злобы. Жертвам не положено злиться на хищников, только бояться. Копилась ли эта злоба всю его жизнь, или только последние часы? Но Сергей видит, как мужик отступает назад, хватается за часть головы, откуда вырвали глаз, рыдает кровавыми слезами. Разумовский встаёт: сначала на четвереньки, двигает плечами; дышит загнанно, но постепенно выравнивает дыхание – медленно, вдох и выдох. Чуть приподнимается, делает рывок и плечом сталкивает мужика в двери лифтовой шахты. В последний момент уходит в сторону, цепляется руками, чтобы не свалиться следом. Последний писк-вздох, глухой удар, затихающий хрип-стон. Плечом жмётся к сетке, пальцы цепляются за холодное сплетение металла, чтобы попросту не рухнуть. Осознание ещё не пришло, но наступившая тишина почти убаюкивает. Сергей лишь погодя заставляет себя развернуться, выглянуть за двери, чтобы увидеть пациента, распластавшегося на крыше лифта. Пальцы ног и рук слегка дёргаются, затем замирают. Мёртв. Разумовский потихоньку сползает на пол, закрывая глаза. Странное умиротворение. Совсем не то, что должен испытывать человек, когда кого-то убивает. Спокойствие. Тишина. Странная лёгкость. Гнойник прорывается внутрь.