На часах было 15:26

Рвотные позывы ослабевают после очередной жёлто-зелёной жидкости, извергающейся из рта Сергея. Горло уже печёт и щиплет, а живот болит от невозможности выдавить из пустого желудка ещё хоть что-то. Колени подгибаются, ноги совершенно не держат. Хочется рухнуть прямо на холодный кафель и остаться там. Сергей ещё старается держаться. Вода течёт очень медленно, прерывисто. Какие-то жалкие капельки. Он может умыться, смыть непонятные кровавые узоры на лице и взглянуть на себя в разбитое зеркало. И лучше бы этого не делал. Собственный внешний вид ужасает. Узнать себя не получается совершенно. Нос вспух в районе переносицы, делая лицо визуально шире, кожа треснула, а кровь запеклась. Левый глаз тоже слегка припух, а синяк отвратительных сливовых и жёлтых оттенков растекается вниз по лицу вместе с отёком. Рыжие волосы слиплись от грязи, пота, наверное, даже от крови. Собственного запаха не чувствует, но, наверное, он ничуть не лучше внешнего вида. Никаких там ванильных и цветочных ароматов, один сплошной пот, кровь, моча. Благо недержанием не страдает, но это бы и не было постыдным в такой ситуации. В любом случае, даже если на нём чужие следы – это ужасно, мерзко. Серёжа старается не развивать эту мысль. Всё происходящее напоминает сплошной нескончаемый кошмар. Даже такое сравнение кажется безобидным. Настоящий Ад, только без огня, пепла и котелков. Вместо них холод, темнота, сырость. А прогресс дошёл до того, что котелки заменили кастрюлями и микроволновками. Хотя бы черти всё те же: страшные, нечеловеческие, изуродованные и до того жуткие, что от страха перед ними исчезает всё благородство, остаётся только визжать как девчонка, отбиваться, бежать и молить о возможности выжить, искупить свои грехи в дальнейшем. Что угодно, лишь бы не оставаться в Аду. Нет аппетита, нет желания сходить в туалет, все естественные потребности отключились разом. Единственного, чего хочется, так это пить, чтобы избавиться от неприятной горечи во рту. А ещё отдохнуть бы, поскольку всё сложнее становится двигаться и бороться за собственную никчёмную жизнь. Взгляд соскальзывает с отражения в разбитом зеркале на собственные грязные руки, хватающиеся за края раковины. Сергей закрывает глаза, после чего сползает на пол, забивается в тень под раковиной, немного переводит дух. В одной из кабинок труп бывшего врача, судя по белому испачканному халату. Ноги у него торчат из-под дверцы, а голова засунута в унитаз. Это зрелище не тронуло Разумовского раньше, когда он только зашёл сюда, не трогает и сейчас. Не до сантиментов как-то. Сергей понимает, что нужно двигаться, нельзя сидеть. Здесь он помощи не дождётся. А если и дождётся, то его либо пристрелят, как собаку приютскую, которая так и не обрела хозяина, либо утащат обратно в подвалы. Сергей пытается заставить себя встать, но здесь под раковиной так хорошо и безопасно, так тихо. И такое странное ощущение опустошённости после убийства человека. Человека ли? Сергей всё же решает дать себе отдохнуть. Совсем немного. Вот он лениво моргает пару раз, потом совсем закрывает глаза. Виском жмётся к изогнутой трубе под раковиной, дыхание замедляется, а сердцебиение успокаивается. Ступней он уже не чувствует. Сознание от тела отделяется, давая короткую передышку. Долгожданный сон не приходит. Темнота, за ней пляска странных болезненных узоров, раздражающие воспалённые глаза. Шум рассеивается. Его разбивает звук, с которым ботинок наступает на кафель. Такой глухой, одновременно с этим тяжёлый. Сергей пытается разлепить глаза. Видит чьи-то ноги. Больничные грязные штаны заправлены в высокие ботинки. Странную пьяную дрёму трудно согнать, но Разумовский пытается и чуть-чуть только не успевает. Руки хватают за щиколотки и выдёргивают из-под раковины. - Нет! – вопль не такой звонкий, скорее дикий, озверевший, как если дворовую собаку дёрнуть за хвост. Заезжает ногой в лицо мужчины. Тот слабо ухает, не столько от боли, сколько от неожиданности, а потом перехватывает ноги, падает на колено и рукой затыкает рот. Сергей собирается уже всерьёз драться, но успокаивается, когда видит знакомое лицо. Шевелит губами, зажёвывая имя Волкова и издавая лишь удивлённый невнятный звук. Олег устало кивает. А Разумовского одолевает одновременно радость, горечь, обида и страх. Сергей до сих пор не знает, какие чувства питает к нему человек, в чьих мучениях он виноват. На диванчике куда приятнее сидеть, чем на холодном грязном кафельном полу. Из разбитых окон тянет прохладой. На маленьком столике стоит какая-то металлическая миска местами погнутая. В ней вода. Рядом валяются тряпки и худо-бедно собранные бинты. Олег сидит на полу и сосредоточенно, осторожно, вытирает окровавленные ступни, иногда приподнимая их и рассматривая на наличие мелких осколков. Сергей собственные ноги чувствовать перестал. Даже щекотка не беспокоит его, хотя раньше от любого взаимодействия с чувствительными стопами начинал гоготать и пытаться вырваться. Его взгляд цепляется за уродливые раны, что образовались на местах волдырей. Видел, как они буквально на глазах заполняют собой половину лица, шеи, уходят дальше, на ключицы, плечи, грудь. Некоторые волдыри расползлись в язвы, которые до конца не заживают; на месте других же, грубые рубцы. Сейчас на мужчине типичная одежда пациента, только вымазанная в крови. В районе плеча совсем грязная и мокрая. - Я виноват, - вдруг выпаливает, хотя место не располагает к откровенным разговорам. Но если не сейчас, то когда? В любой момент их может не стать. - Возможно, - холодно отвечает Олег, заканчивая обмывать ступни и начиная перевязывать бинтами. - И всё? - Серый, что тебе надо? – взгляд поднимает на Серёжу и в серых глазах нет ничего такого зверского. Сейчас нет. Волков будто бы дома на их съёмной хате, просто обрабатывает ногу Разумовского, после того, как он разбил кружку и случайно наступил в осколки. - Я… - теряется, - Просто хотел извиниться за то, что с тобой случилось… Я не знал, но догадывался о том, что здесь происходит. Олег молчит, смыкает губы, опять опускает голову. - И чем ты им не угодил? - Отправил письмо журналистке, - теперь даже не уверен, что это письмо дошло куда нужно. В голове сплошная каша, - Твои язвы так быстро затянулись? – кивает на лицо, - За день? - За неделю, - Олег остаётся равнодушным, спокойным. Его не волнует поступок Сергея, признание, страх и непонимание. Он свыкся? – Мы виделись неделю назад, - поднимает взгляд на Серёжу, пока берёт другие бинты. Внутри всё переворачивается. Тревога резко стихает. В голове наступает тишина и пустота. Разумовский не знает, как реагировать. Слишком нереально это звучит. - Неделя? - Да, а система накрылась дня два назад, - жмёт плечами, - Тебя отрубило? - Видимо, - хмурит брови, пытается заставить себя вспомнить, что с ним делали всё это время, но не получается, - Не помню. - Это нормально. Иногда от их экспериментов часть воспоминаний просто стирается, - возится со второй ногой. Серёжа потихоньку начинает чувствовать боль. Даже дёргает ею, но Волков перехватывает за лодыжку и удерживает на месте. - Ты понимаешь, что здесь происходит? - Не совсем. Думал, тебе известно больше. - Здесь проводят опыты на людях, - Сергей пытается собрать информацию воедино, объяснить самому себе, что всё-таки всё это значит. В голове пока не укладывается, - Отбирают психически нестабильных и что-то с ними делают… - Вот это я понимаю сбор данных, - саркастично замечает Олег, заставляя Сергей обиженно нахмуриться, стиснуть зубы. - В любом случае, их опыты направлены на то, чтобы модифицировать людей… не знаю, может так? - Почти. Одних модифицировать, сделав послушными солдатами без чувства боли, страха, - опять жмёт плечами, даже немного улыбается, будто забавляясь, - А других пытались подключить к какой-то выебанной системе, которая поддерживает жизнь Августа Хольта. Сергей о чём-то таком слышал, но значению этому не придавал. - В общем, как я понял, младшенький взбесился и стал управлять… чем-то. Я не знаю, что это, - заканчивает с бинтами и присаживается на пол. В этой части больницы тихо. Пациенты разбрелись кто куда, напуганные не меньше самих учёных. Разве кроме тех, на ком эксперименты и вправду дали положительную динамику, если так можно выразиться. Такие бродят по коридорам и просто убивают того, кого захотят: некоторые образуют группы и делают это вместе, а другие предпочитают одиночную охоту. - Это похоже на странное чёрное облако, которое разрывает людей на части? – решает уточнить. Олег выглядит задумчивым, напряжённым, потом медленно кивает. - Оно самое. Значит, он тоже это видел. Но система отбора у Хольта какая-то своя. Одних убивает, других не трогает. Героическая миссия попытаться остановить его кажется ужасно глупой. Господи, он совсем потерял счёт дням. Что с ним делали всё это время? Слишком много всего. Слишком. Даже его гениальная голова не справляется с таким потоком абсурда. К стопам будто возвращается подвижность. - Как ты тут оказался? Я писал тебе, пытался узнать хоть что-то, но… мне ничего не говорили, - Сергей не сводит взгляда с расслабленного Волкова. - У нашей организации контракт с Хольтами. И, меня и мою группу после неудачной миссии отправили якобы на реабилитацию. Ну знаешь, ПТСР всякое, чудили некоторые из нас, - говорит об этом спокойно, а Сергей не решается расспросить о том, что же всё-таки случилось с Олегом в Сирии. Явно ничего хорошего. Достаточно было видеть всякие новости в сети, чтобы понять – Волков там не на курорте, а человеческая жестокость выходит за грани понимания, - Мы здесь полгода где-то. Из них, три месяца были абсолютно нормальными. Условия шикарные для больницы, питание, процедуры, не вызывающие подозрения. А потом началось, трубки во все места пихали, уколы, после которых кажется, что сдохнешь в моменте. Фильмы стрёмные. Ну и дошли до этой хуйни подвальной. Олег излагает всё кратко, опуская подробности, которыми не то, чтобы боялся травмировать Сергея. Просто вспоминать об этом неприятно даже ему, видевшему за время службы всякое дерьмо. Молчание тянется липкой мерзкой жвачкой: во рту она разваливается в кашицу, а в руках становится отвратительно цепкой. Одно сплошное отвращение – не к пальцам, скреплённые жвачкой, а к самой липкой массе, которая образует между ними связь. - В тюрьме есть радио… - Помощь не придёт, а в тюрьме и тебя, и меня размажут по стенам ещё на входе, - Волков передёргивает плечами, смотрит на Серёжу, - Единственный выход находится в главном корпусе, но, думаю, группа реагирования в лице наёмником тоже будет там. Если повезёт, то успеем проскользнуть и затеряться в лесу. Неплохо было бы ещё оружие раздобыть. - Внизу пистолет. Нашёл у охранника, но… - сглатывает, образовавшийся ком в горле, вспоминая, что только недавно сделал. По спине бежит холодок, сзади шахта лифта. Там внизу лежит тело каннибала. Становится дурно. - Там нет патронов, я уже проверил. Сергей удивлённо смотрит на Олега. Значит, он искал его? Искал ли? Наверное, да, раз всё-таки нашёл. Глаза снова цепляются за пятна на одежде, под которыми помимо язв, скрыты ещё и свежие раны. - Я его убил? – спрашивает про каннибала, словно и правда сотворил что-то ужасное. Заслуживал ли мужчина смерти и был ли таким до больницы? Сергей никогда не кидался в такие крайности. Закон, должен быть законом для всех, и наказания должны быть продиктованы им, но никак не просто человеком в такой же больничной одежде. - Ага, похоже. Он меня здорово встряхнул, пришлось самому делать ноги, - чешет затылок в лёгкой задумчивости и стыде. Олег ведь никогда не любил сбегать, но, видимо, произошедшее поменяло и его некоторые принципы, - Голова. - Болит? - Не, это его прозвище. Голова. От фамилии, кажется. Один из первых подопытных. В прошлом маньяк, якобы расстреляли, а сам он подписал контракт и сюда перевели, - Олег поднимается на ноги, потягивается, плечи разминает, - А на свободе детей пытал, некоторых жрал. Поэтому, он, вполне заслужил. Тело бросает в дрожь, пот скатывается по затылку и вискам, становится жутко. И всё равно, может Голова этот и был убийцей, маньяком, но Сергей же не такой. Рваной выдох, словно его ударили под дых, срывается с бледных губ. Олег вытаскивает из кармана штанов сложенный плотным конвертом листочек. Сергей смотрит с недоумением. - Карта памяти из камеры, - объясняет и убирает обратно в карман. - Ты следил за мной? - Выследил. И не сказать, что это было сложно. Шуму от тебя больше, чем от буйных, - что правда, то правда, хотя Серёжа очень старался вести себя тише, - Надо двигаться дальше. Чем дольше отсиживаемся, тем больше вероятность, что до нас доберутся быстрее. Серёжа поднимается на ноги. Теперь боль чувствуется куда острее, зато нет ощущения чего-то инородного в стопах. Да и куда легче ходить, когда ступни перемотаны бинтами и тряпками. Олег встаёт следом, придерживает Сергея за плечо, но не даёт завалиться на себя. Только помогает устоять и заново почувствовать опору в ногах. - Осмотримся, потом поднимемся на чердак, если не будет прохода в соседний корпус, то выйдем на крышу. Попробуем таким путём пробраться, если и там не получится, но спустимся обратно в лабораторию и через подземные ходы будем двигаться, уж они все взаимосвязаны, - Олег уже всё спланировал, спорить с ним нет желания. Только, очевидно, вниз спускаться не хочется. Там ещё остались разъярённые подопытные, да и дымок шастает, а большинство проходов перекрыты. Серёжа будто снова оказался в детстве, в тот момент, когда у него появился человек, который защитит от всех угроз, решит все проблемы и не даст в обиду. Сейчас, когда Волков снова рядом, берёт на себя ответственность вывести его, Сергей внезапно для себя расслабляется. Он совсем не думает о том, что Олег мог измениться за время службы в Сирии, что здесь его сознание и тело подвергалось экспериментам, которые ещё непонятно как могут повлиять на его поведение. Сергей не видит опасности в Олеге. Наоборот, после стольких лет разлуки, он снова может почувствовать себя в безопасности, даже в таком хаосе, где за каждым углом может быть, что угодно, или кто угодно. - Идти сможешь? - Да, смогу, - кивает Сергей, поймав равновесие. Стоять можно. Идти тоже в состоянии. - А бежать? – щурит водянистые глаза, будто бы лишённые всякой жизни и азарта. Нет привычного обжигающего холода, нет и задора. Одна серость бетонных стен. - Однозначно, - старается ответить шутливо, не сдерживая смешок. Однако никакого эффекта на Олега это не производит. Тот в ответ лишь слабо кивает, почти не моргая, и они двигаются дальше. Плутают по одиноким вытянутым коридорам, оставаясь на верхнем этаже. Множество дверей ведут в палаты, какие-то из них пустуют, в каких-то двери нараспашку и можно увидеть, как просто беспорядок, так и чьё-то брошенное изувеченное тело. Только в двух комнатах остаётся кто-то живой. Дрожащее бормотание выживших, их молитвы доносятся из запертых дверей. Сергей хотел было хоть кому-то предложить помощь – видимо, осмелев в присутствии Олега, но он как раз запретил это делать. - Всех не вытащить, Серый. Тем более, что каждый из них – бомба замедленного действия, непонятно в какой момент рванёт, - звучит вполне логично и справедливо. Разумовский лишь ненадолго задумывается, являются ли же они такими же бомбами? Здравая мысль не укореняется в его расшатанном сознании. В себе угрозу разглядеть сложно, потому что более жалкого и беспомощного человека не найти, а вся его агрессия – сплошная случайность, наложенная на отчаяние. В Олеге же нечто подобное проглядывается, но Серёжа наивно верит с самого детства, что это его не заденет. И пускай, что прилетало от самого Волкова множество раз, но по мелочи, Серёжа это за серьёзную угрозу не принимал никогда. И сейчас не примет. - Кто такой Кризалис? – вдруг спрашивает, когда Олег сворачивает в один из кабинетов, начиная рыться в шкафчиках, что-то ища. Впрочем, любое «что-то» в дальнейшем им может помочь. Если они отсюда выберутся, то им ещё бежать через лес, искать поселение, людей. Просто найти бы кого-то, кто поможет. - Ты думаешь, что я тут со всеми знаком? – огрызается, взгляд поднимает. Серёже это не нравится. - Мало ли. Просто… столкнулся с двумя. Один двери вышибает, людей давит, как мух, а другой… управляет им? На священника похож, - из приоткрытого окна дует холодный ветер. Здесь нет решёток, что странно. Можно было бы выбраться тут, но тогда они попадут во двор и могут оказаться в ловушке. Серый решает ничего не предлагать, пока его не спросят. Сейчас всем процессом руководит Олег. Вряд ли ему понравится чужое вмешательство, если даже на простые вопросы так реагирует. -А, эти, - вдруг резкая раздражительность пропадает, Волков снова опускает глаза вниз, роясь в тумбочке, - Всей истории не знаю, но, вроде, нормальными были. Теперь парочка сумасшедших кентов. На проповедь дрыща нас водили в качестве одной из терапий. Странный он, возомнил себя проповедником, хотя, это была уже часть его терапии. Умеет внушать, что угодно. У них даже что-то вроде своей секты образовалось. Но, я не въезжал, если честно. Олег находит какие-то инструменты, пока Серёжа, слегка прихрамывая, расхаживает по кабинету, изучает уцелевшие книги, пособия, папки с делами пациентов. Некоторые из бумаг даже на английском, но они стоят особняком. Знакомых фамилий и имён не видит. Ночной свет заливает комнату, превращая её в какую-то заброшенную таинственную обитель доктора-психопата. Но это не кабинет Рубинштейна, не хватает вычурности, надменности, которую так пытался скрыть врач. Интересно, что с ним по итогу стало? Уцелел в этой бойне, или стал первым, кого растерзали пациенты? Доподлинно известно, что дерьмо в воде не тонет и в огне не горит. Сергей не удивится, если узнает о побеге Вениамина Самуиловича. И всё равно, Разумовскому бы хотелось узнать, что с ним делали всю неделю. Почему он ничего не помнит? Вопросы и ужасные догадки терзают воспалённый разум. - Есть повод беспокоиться? – Олег смотрит на него, ненадолго отрываясь от своего занятия. Серёжа мелко вздрагивает, внутри что-то неприятно шевелится, напоминая сплетение червей в сырой земле. - Нет, - звучит неуверенно. Впрочем Олега этот ответ устраивает, хотя бы на первый взгляд. Продолжает копаться в инструментах. Серёжа аккуратно выглядывает, смотрит как в тусклом свете блестит металл, - Хирургические инструменты? Здесь? - Врачебный фетиш, - жмёт плечами, как ни в чём не бывало, - Кто-то подарил, а чел хранит, пинцетом занозы выдирает, а скальпелем бумагу режет. Странно, конечно, но это малая странность в этой больнице. Серёжа подходит к окну, тоскливо выглядывая во двор. Высокие стены следующего корпуса на этаж выше того, где они находятся. Поверх крыши видны только далёкие горы величественного и мистического Алтая. Забор отсюда не разглядеть. Здание за зданием, металлические сетчатые ограждения внутри дворов. Они в чёртовой крепости, которая представляет собой лабиринт, выстроенные из коридоров, подземных лабораторий, кабинетов. Сергей даже примерно не может охватить весь периметр больницы, в которой ещё и тюрьма находится. С ума сойти. Он видел габариты, когда заезжал, но его работа распространялась на два корпуса, позже прибавилась часть подземной лаборатории, но не больше. Даже случайно куда-то туда нельзя было попасть. Он и не хотел. Он хотел тихонько работать, сидя в своей каморке или в комнате, и как можно реже куда-то выходить, с кем-то говорить. - Должен отметить, что здешние психиатры и со скальпелем умеют управляться, - Олег задвигает ящик, смотрит на Серёжу. Разумовский от его голоса вздрагивает, даже как-то запоздало. Безрадостные мысли одолевают с новой силой, - У многих на коже видел шрамы от операций. Свежие. - Зачем? – Сергей оборачивается, не совсем понимая, что можно здесь делать и зачем. Если только пытаются третью руку или ногу пришить. - Без понятия. Тут у них какая-то особая система разделения пациентов. Одни с другими не пересекаются. Разве только в начале лечения, а потом, кого куда, - Олега всего передёргивает, словно за шиворот ему упал таракан и теперь быстро и мерзко перебирает своими тонкими лапками, вызывая неприятную тошнотворную щекотку, - Поэтому, переговорить не получалось. - А тебя?.. – слегка наклоняет голову. От Олега не удаётся утаить этот любопытный взгляд, смешанный с болью и отвращением. - Это аллергия. Врачи так и не выяснили на что. Возможно даже просто из-за ебанутой дозы гормонов, так «прыщами» обсыпало, - снова дёргает плечами, - Не разбираюсь. И глаза у него так странно поблёскивают, когда укрываются в темноте, избегая света. Прямо, как у кошки. И только в темноте. Серёжа снова опускает взгляд, теперь уже задерживаясь на скальпеле в сжатых пальцах, а в другой шоколадный батончик. Олег протягивает ему сладость с видом смущённого подростка, который впервые что-то дарит девчонке, чьи косы множество раз страдали от его нападок. Серёжа подходит, забирает. Упаковка приятно шуршит. - Пить захочется, - оттягивает момент, когда сможет поесть. Из-за провалов в памяти даже не может сказать, когда ел последний раз, но голода нет. Толк от этого батончика? Сейчас схомячит, выйдет из кабинета, увидит через пару проходов трупешник разобранный по частям, и блеванёт. С другой стороны, Олег так трепетно отдаёт несчастную конфету, что грех не принять. - Ерунда. Кулеры и тут, и там разбросаны. Что же, отказываться не будет. - А ты? - Я? – бледное изуродованное лицо вытягивается от удивления. Аж трескаются свежие язвочки. Выступает сукровица, стекает вниз. Олег этого не замечает, - Я… может кусочек съем. - А тебе хватит? Послушай, Олеж, - от ласкового сокращения, Волков едва не скалится, непонятно почему не нравится, но Сергей решает судьбу не испытывать, - Тебе нужнее. Из нас двоих, уж точно не на меня стоит полагаться и на мои силы. - Но, если тебе станет плохо, я не стану помогать. Поэтому, тебе нужно подкрепиться, - сказано совсем бесчеловечно и приукрашено странной заботой. Сергей весь сжимается, отступает назад, бледнеет, зеленеет, - Всё зависит от ситуации, но рисковать своей шкурой… тоже не хочу. Меня сюда притащили, а ты пришёл добровольно. Я здесь умирать не собираюсь. - Я не знал! – швыряет этот батончик в Олега, кривится, сам не ожидая от себя такой бурной реакции. Волков, конечно отшатывается, приподнимает верхнюю губу, морщит нос, а пальцы сильнее обхватывают холодный металл скальпеля, - Не знал! И уж точно не знал, что всё так обернётся! И тебя не ожидал тут увидеть! Поэтому не надо всё сваливать на меня! Брошенные слова отскакивают от стен, выскакивают за дверь и стелются по коридору. Затем всё затихает. Ухает где-то в конце коридоров последний звук, разбиваясь о кирпичные стены. Волков набирает побольше воздуха в грудь, чтобы броситься обвинениями в ответ, но ответное эхо страшным грохотом возвращается к ним, поднимается откуда-то снизу, из настоящего Ада. У обоих внутри всё замирает и холодеет. Что-то нехорошее. Это что-то или кто-то больше звуков не издаёт. Тишина затягивается. Олег перехватывает скальпель удобнее, крепче, словно боевой нож. Слегка сгибает ноги в коленях, голову вытягивает, прислушивается и даже принюхивается. Спокоен, собран, насторожен. В том время, как Сергея всего дёргает, дрожь бежит едва ли не судорогой по похолодевшим рукам и ногам. Дыхание сбивается – он то старается дышать ровнее, то вообще не дышать. Зубы мелко стучат, голова подёргивается. Истеричность и дёрганность могут перерасти в тупое окаменение при виде опасности. В спину дует с окна. Серёжа уже готов вписаться в него и выпрыгнуть, только, пожалуй, это ещё хуже: умереть не умрёт, высота недостаточная, но будет лежать и ждать смерти – весь немощный, искалеченный. Сверху раздаётся стук, прямо над их головами, заставляя обоих присесть и поднять взгляд к потолку. - Кто-то на чердаке, - тихо объясняет Олег. Легче от этого не становится, хоть Серёжа и надеется, что это всего лишь летучая мышь. В таких замках, по идее, они должны обитать. Волков идёт дальше, осторожно выглядывает за дверь, осматривается. Потом высовывается ещё чуть-чуть. Серёжа остаётся стоять на месте. По реакции Олега, который уже спокойно выпрямляется, выходит наружу, становится понятно, что ничего страшного за грохотом не следует. Пока. - Пошли. И шоколадку возьми, - мужчина кивает на пол и остаётся стоять в коридоре, то всматриваясь в темноту, то поднимая взгляд к потолку. Сергей не спорит. Отмирает, поднимает шоколадку и на трясущихся ногах тоже выходит из кабинета. Действительно пусто. Пока они крадутся ровно в противоположную сторону, где есть подъем по лестнице на чердак, Серёжа успевает всего пару раз надкусить «Сникерс». Любимая сладость вдруг становится такой отвратительной, излишне сладкой и приторной. Поэтому делится батончиком с Олегом, тот по началу не принимает, но в конце концов, буквально проглатывает, кажется, даже не ощущая вкуса. Сергей подмечает, что во всех движениях Волкова присутствует что-то звериное: каждый поворот, каждый взмах, шаг, наклон головы – всё говорит о хищной страшной натуре, которой за Олежей раньше не замечалось. Даже простой шаг у него такой выверенный, будто идёт по минному полю – пяточка и перекат на носок, левую носком чуть дальше, а правую синхронно носком уводит в другую сторону, повернуться полубоком, кинуть взгляд через плечо. Потом обратно плавно вернуть корпус и выровнять шаг. Как он смотрит, как сверкают глаза, как говорит – это кто-то чужой, которого даже внешне не узнать. И всё равно, есть что-то до нежности родное: морщинки, когда он морщит нос, жест приподнятых бровей, бережное касание к истерзанным ступням, - о боли в которых Серёжа позабыл, - проскальзывающая спокойная и ровная интонация, которой Олег успокаивал Разумовского всегда, начиная с детства. Да и лицо было узнаваемо до этих страшных ран. Пока он снова теряется в пространстве, словно бы отключаясь, они доходят до конца. Олег находит в открытом кабинете поваленный набок полупустой кулер. Находит кружку с ироничной надписью: «Плох тот врач, после беседы с которым вам не стало лучше». Ручка сколота. Олег ополаскивает кружку, сначала сам пьёт и потом только приносит Серёже. А вот пить Разумовский действительно хочет, поэтому выхлёбывает всё. - Ещё? Мотает головой, рассматривает и надпись, и рисунок врача. Возвращает Олегу, а тот заботливо ставит посудину на стол, словно когда-нибудь кто-нибудь вернётся за ней. И почему-то владельца этой кружки ужасно жалко. Серёжа поджимает губы, собирая языком с них влагу. Отворачивается. Дверь на чердак оказывается не запертой. Вперёд идёт Олег, а Серёжа за ним. Ступеньки старые, деревянные, поскрипывают под каждым шагом. Разумовский боится, что одна из них просядет и он попросту провалится. Волкова это не заботит, очевидно, поэтому Сергей старается заразиться его уверенностью, сосредоточиться на других звуках и в случае чего, либо помочь, либо попросту не мешать и не подставляться. Чердак старый, стены тёмные, пол тоже, но не такой пыльный, как можно было ожидать. Чистенький и не заставлен даже на половину. Пару металлических стеллажей, на которых стоят банки с остаточной или новой краской, плитки, коробки с каким-то наполнением – Серёжа в них не заглядывает, не знает, что там, - ещё что-то в углу за их спиной стоит, вроде бы сломанное кресло, накрытое тканью. А вот дальше окно. Большое такое, с возможностью открыть его и выйти на крышу. Красивое окно. Удивительно, но даже стекло будто недавно мыли. Совсем не грязное и легко пропускает свет с улицы. Как в фильмах, тот вытянутыми прямоугольниками стелется на пол, отбрасываются слабые отблески на стены, будто прибивая к ним размазанных светлячков. Свет очень приятный. Убаюкивающий. Холодный, но ненавязчивый, как солнечный. При нём очень приятно засыпать, будто погружаешься в сказку. Не тот свет, при котором приходит Орлок, вскинув свои когтистые лапы. Совсем нет. Тот страшный, выглядывающий из туч, серый, грязный. От него тяжело. В таком умирают. В этом же свершаются таинства. И вот этот свет робко проникает в пространство, распыляется облачком, обнимая собой повешенное тело в белом халате. Светлое одеяние распахнуто. Под халатом ещё светлая футболка, поэтому кажется, что человек, слегка покачивающийся, скорее напоминает лунного мотылька. Весь такой тонкий, белый и светящийся. Сергея опять начинает тошнить. - Значит, шумел табурет, - Олег кивает на валяющуюся табуретку у ног врача. Разумовский и Волков медленно идут по скрипучему полу чердака. Приходится проделать тот же путь, что и в коридоре. Это прям полноценный этаж. Возможно раньше служил для чего-то большего, но теперь просто складское помещение. Чем ближе они подходят, тем менее привлекательным становится мотылёк. Олег приходит к выводу, что это врач повесился, потом осмотрев того, уже ни в чём не уверен. Давно висит, а звук вот был. Ещё раз осмотревшись, Волков открывает окно и выходит изучить крышу, оставляя Серёжу одного. Тот словно зачарованный оглядывает мужчину. Он выглядит относительно молодо, но в светлых волосах уже появились плотные седые пряди. На пальцах аккуратный маникюр – серые ногти обработанные, кожа вокруг тоже чистенькая. Делал кто-то, не он сам. Либо уж очень педантично подходил к этой процедуре. Часы с кожаным ремешком болтаются на запястье. Три часа. Минутная стрелка заходит слегка за двадцать. Двадцать две минуты. Где-то так. Интересно, весит ли он здесь неделю, или сотворил с собой такое в день происшествия – это теперь не узнать, мертвец молчалив. «Мотылёк» не так привлекателен вблизи. Глаза навыкате, подсохшие, мутные, язык слегка высунут, кожа бледно-синяя, на шее огромный синяк от верёвки напоминающий искусный узор. Халат всё такой же чистый. Руки по-прежнему остаются аккуратными и ухоженными. Мужчина не пытался сорвать верёвку. Он сделал это осознанно. Страшно. Пахнет от него неприятно. Серёжа не может понять чем. Мочой? Чем-то ещё. Сладко-мерзким. Олег возвращается. Вид у него недовольный. - Пахнет, - почему-то озвучивает свое беспокойство Сергей. Сам не знает почему. Это зрелище вызывает в нём странный трепет, но отнюдь не страх. Чувства такие противоречивые, будто смотрит на бабочку, нанизанную на иголку. - Обделался. Да и хрен знает, сколько тут висит, - голос гулкий, раздражённый, - Там не спуститься и не перепрыгнуть. Можно попытаться, но черепица скользкая. Скорее расшибёмся. - Ты убивал людей? – вопрос звучит откуда-то из-под толщи воды. Зрачки Серёжи расширены, кожа совсем бледная из-за чего все синяки и кровоподтёки кажутся ярче. - Да. Это сейчас обязательно обсуждать? – ответ быстрый, Олег вертит скальпель в руках и тоже поднимает взгляд на доктора, словно раздумывает снять его или нет. - Что ты чувствовал, когда впервые убил? – состояние Серёжи напоминает ненормальную лёгкость, воздушность, подобно лунному свету. Сергей сейчас отражает его собой, становясь светлой стороной луны, в то время, как Олега поглощает тень. - Отдачу. Я убил из автомата и мне некогда было анализировать свои ощущения, - снова слова звучат быстро, одно за другим. - А когда ощутил? – Серёжа же фразы тянет, пробует. Голову склоняет на другой бок, всматривается в уродливые черты лица смерти. - Позже. Когда убил ножом. Вошло как в масло, а доставать было сложнее, - голос Олега вздрагивает, - Пошли. Приходится уйти, оставив врача висеть над своим кабинетом в тихом одиночестве среди раздавленных светлячков. В холле выломана входная дверь. И Серёжа, и Олег не в восторге от этого вида. Будто целый грузовик протаранил собой вход. Одна дверь аж вырвана и валяется плашмя на полу, вторая повисла как бы набок. Вырваны некоторые кирпичи. Пыльно. Грязно. - Что же… - Не нравится мне это, - мотает головой Сергей. Холод с улицы идёт могильный. Ногам и больно, и мёрзло. - А здесь нравится? – скептически спрашивает Олег, даже оттянув уголок губ в усмешке. - Нет, - дёргает плечом. - Вопрос закрыт, - опускает взгляд на ноги Сергея, - Секунду. И уходит в комнату охраны. Серёжа послушно ждёт. Кажется, он так может месяцами стоять, просто вот стоять и смотреть во двор. Там не так уж и безопасно. Темно, кусты, деревья. Неизвестно, кто там может бегать из пациентов. Кто-то уж точно, кто снёс двери. Волков возвращается с обувью. Ботинки охранника-самоубийцы. - Нет, - Серёжа шарахается в сторону, весь кривясь от отвращения, - Они же с трупа! - Когда мы в секонды ходили, тебя ничего не смущало, - бьёт по больному, по прошлому, где они были вместе. - Не смешно… - Серый, напяливай. Это лучше, чем босиком бегать. Тем более… - опускает взгляд, - С твоими-то ногами. Разумовский ещё упирается, но недолго. Волков помогает обуться, прячет штаны в слегка великоватые ботинки. Ситуацию спасают бинты, больничные штаны и шнурки, которые он крепко утягивает и обвязывает вокруг, чтобы держались прочнее. Даже теплее становится. Скальпель он свой не оставляет, всё время держит рядом, под рукой. Вместе осторожно выходят во двор и жадно втягивают носом свежий воздух. Пахнет мокрой землёй. Обманчивой свободой. Кладбищем. С верхнего этажа здания напротив, доносится нечеловеческий крик, вопль. А потом один из пациентов вылетает в окно. Звон стекла. Удар тяжёлого тела о землю. Наверху никого нет, никаких силуэтов или следов убийцы. - Это пиздец. Сергей с Олегом молча соглашается.