Иначе

Это объятие изменило траекторию мыслей Хонджуна. Домой он уехал почти сразу после разговора на балконе, дав время Уёну собраться с мыслями и побыть одному. Ощущение тепла спины Уёна под ладонями всё ещё жило на его коже, как фантомная конечность. Хонджун не мог знать, куда уйдет его мысль, чего он захочет и как все изменится. Весь следующий день он по десятку раз за час смотрел на телефон, в надежде получить сообщение от Уёна. Или написать ему, спросить как он, после всего произошедшего… но так и не решился. Палец замирал над клавиатурой, так и не отправив заготовленное: «Как ты?». Вроде бы, не настолько они были близки, друзьями еще не назывались, но Хонджун искренне переживал. Впервые из-за кого-то испытывал такие чувства. Они глодали его изнутри, как голодные мыши. Хонджун злился на Джиён, злился на Уёна за его беспечность. Нельзя же кому-то так сильно доверять! Вот Хонджун не доверяет и поэтому боли ему не причиняют. Но даже эта злость была липкой и ненастоящей, прикрывающей куда более страшное чувство — щемящую жалость. Идеальная жизнь Уёна рассыпалась на его глазах, а он почему-то не злорадствовал и не радовался совершенно ничему, думая, как Уён чувствует себя и был ли этот роковой разговор между ним и его девушкой. Он представлял его молчаливые слёзы в пустой квартире, и его собственное горло сжималось в ответ. Давно Хонджун не ждал так сильно рабочего дня. Его желание просто увидеть Уёна выросло до невозможного. В голове было так много вопросов, хотелось просто вновь увидеть его улыбку, которая спрятала бы то воспоминание разбитого и пустого Уёна, который смотрел на проезжую часть тоскливыми глазами. В этот раз завтрак как-то замялся, Хонджун бежал на автобус, приехал на работу, быстро поднялся в офис, сердце колотясь где-то в горле. Ожидая увидеть Уёна в комнате отдыха, делающим себе кофе, он сжимал ремешок сумки. На деле же Уён уже сидел на рабочем месте. Хонджун заметил его сразу, едва переступил порог. Уён сидел за своим столом, уставившись в тёмный экран монитора. Он не печатал, не листал бумаги, не болтал по телефону. Он просто сидел, его обычно идеально уложенные волосы были растрёпаны, а тень от длинных ресниц падала на синяки под глазами, проступившие за одну ночь. На лице лежала тяжёлая, почти физически ощутимая маска отрешённости. Выглядел пустым. Как будто из него вынули батарейку. Коллега из соседнего отдела что-то спросила у него, весело тронув его за плечо. Уён медленно, будто сквозь воду, повернул к ней голову. Проморгался, и через секунду, с заметной задержкой, выдал какую-то бессвязную, тихую отмазку. Его улыбка, которую он попытался натянуть, получилась кривой и болезненной, скорее оскалом, полным усталости, и девушка, смутившись, поскорее ретировалась. Хонджун не подошёл. Он просто сел на своё место и в течение всего дня украдкой наблюдал. Видел, как Уён тупит над простейшим отчётом, беспомощно водит мышью по экрану, как делает глупые, нехарактерные для него ошибки в формулах, как переспрашивает уже озвученные инструкции. Его обычно острый, быстрый ум был где-то далеко. Он был похож на изящного робота с перебитой программой. К концу дня стало ясно, что работу Уёна придётся переделывать. Начальник, цокая языком, бросил ему через кабинет: «Чон, я не знаю, что с тобой сегодня, но это никуда не годится. Придётся тебе задержаться и всё исправить». Уён лишь кивнул, не поднимая глаз. Он не стал оправдываться, не пошутил, как обычно. Он просто молча принял приговор, его плечи безнадёжно опустились под тяжестью этих слов. Офис начал пустеть. За окном темнело, зажигаясь огнями вечернего Сеула. Уён остался один в тишине, нарушаемой лишь навязчивым гулом системного блока, уставившись в экран, полный цифр, которые отказывались складываться в нужную картину. Тогда Хонджун, который уже собрал вещи в сумку, остановился. Он постоял несколько секунд, глядя на сгорбленную спину Уёна, освещенную холодным светом монитора. В стекле экрана отражалось его бледное, потерянное лицо. Вряд ли Уён слышал его тяжелый вздох и видел его закатанные глаза. Кажется, сам Хонджун уже сдался. Сдался перед этой немой агонией. Он не сказал ни слова. Просто отложил свою сумку обратно под стол, развернулся и пошёл в комнату отдыха. Его собственные плечи напряглись под тяжестью принятого решения. Через пару минут он вернулся. В одной руке он нес два бумажных стаканчика с дымящимся свежим кофе. В другой — пару булочек из ближайшей пекарни, от которых все еще пахло сладковатым теплом. — Давай перекусим, ты даже на обед не отходил. Голос Хонджуна был серьезным, практически приказным, но в нём не было привычной сухости, только сдержанная, металлическая нежность. Он смотрел на Уёна, который глядел на дымящийся кофе и булочку в пакете, будто пытаясь понять, что это за странные артефакты появились на его столе. Согласием выступил вовсе не ответ всегда разговорчивого Уёна. Подобрав стаканчик, он сделал несколько жадных глотков, слегка обжигаясь, но не останавливаясь, и тут же открыл булку, закусывая горечь. Конечно, кофе Хонджуна было без сиропа, который так любил Уён. Но сегодня, кажется, он даже не заметил этой разницы. Обернувшись через плечо, сам же Хонджун придвинул стул и сел рядом, тоже отпивая кофе. Он подобрал бумаги со стола Уёна и начал их рассматривать, внимательно вникая в хаос цифр, одновременно откусывая дешевый кондитерский шедевр. Молчаливым своим присутствием он очертил вокруг них обоих невидимый круг, в котором не было места вчерашнему предательству, а было только тихое «я здесь». — Ты чего? — тихо и хрипло спросил Уён, глянув на спокойно разглядывающего бумаги Хонджуна. Его голос был похож на скрип несмазанной двери, таким он был непривычным. — Работаю, а ты нет? Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим. Давай: под мою диктовку все вписывай, не ошибешься, — Хонджун не поднял глаз на него, тыча пальцем в очередную цифру, делая вид, что всё происходящее — суровая рабочая необходимость. Как только слова Хонджуна очутились в воздухе, Уён за пару укусов доел булочку, допил кофе до дна, размял стаканчик в руке, и опустил свои руки к клавиатуре. Не желая упускать возможность использовать благосклонность Хонджуна, он действовал точно по его инструкции, вписывая и заполняя все, как говорил Хонджун. За его активной работой наблюдал и сам «командир» их небольшого дуэта, замечая, как у Уёна медленно разглаживались морщинки на лбу и яснел взгляд. Хонджун знал, как это работает: сначала сложно втянуться из-за угнетающих мыслей, потом они улетают далеко, потому что мозг занят работой. Даже на Уёне сработал этот его давний приём. Они работали в полной тишине, нарушаемой лишь стуком клавиш и ровным, спокойным голосом Хонджуна, диктующего цифры. Когда работа уже близилась к концу, Уён резко откинулся на спинку кресла, закрыв глаза и выдохнув так, будто нёс на плечах мешок с цементом, а Хонджун сложил стопку бумаг и постучал ею по столу, складывая все идеально. Звук был чётким, окончательным, словно ставящим точку. Молча глядя в экран, Уён слегка сжал кулак и снова потянулся к уже пустому стаканку, понял, что там ничего нет, и опустил руку. Повисла тишина, при которой Хонджун тоже смотрел в экран, видя в нём лишь размытое отражение их двоих. — Мы расстались, — очень тихо прошептал Уён. — Она уехала домой. Слова повисли в воздухе, хрупкие и острые, как осколки стекла. Немного хмурясь, Хонджун перевел взгляд на Уёна. Ощущая какое-то сочувствие, Хонджун было уже протянул руку к его плечу, но остановился, сжал её в кулак и опустил обратно, когда Уён на него обернулся. — Хочу напиться и лежать на полу. Это было ужасно тошно, — уверенно заявил Уён и очень громко вздохнул, будто пытаясь выдохнуть из себя всю тяжесть дня. — Давай напьемся и будем лежать на полу. Хонджун ответил без промедлений, только потом поняв, что конкретно он сказал и что предложил. Однако метаться было уже некуда. На лице Уёна вначале возникло медленное удивление, глаза округлились, брови поползли вверх, а потом его озарила улыбка, которая за сегодня еще ни разу не появлялась на его лице. Она была немного неуверенной, дрожащей на краях, но абсолютно настоящей. Хонджуну показалось, что в этом затемненном офисе, он ослепнет от её внезапной яркости. — Но мне сначала надо заехать покормить кота и потом… — Хонджун стал торопливо оправдываться, но был перебит. — У тебя есть кот? — восторженно, почти с детским восхищением спросил Уён, и его улыбка стала ещё шире. Казалось после признания о расставании, Уён восстал из мертвых и снова привычно светился. А может, это после предложения Хонджуна он так воспрял духом? Хонджун лишь неловко кивнул и медленно встал, подбирая со стула снятый пиджак. Он избегал смотреть Уёну в глаза, чувствуя, как по его шее ползёт предательский жар. — Все вставай, пошли уже. Вызовем такси сначала до меня, потом до тебя, — Хонджун отвернулся, чтобы идти за своей сумкой, пока резко не остановился и не обернулся на смотрящего на него коллегу. — А и Уён… Подняв брови, Уён был готов внимать все что скажет Хонджун. Хонджун же почему-то замялся и просто смотрел на его лицо несколько секунд, на этот проблеск жизни, вернувшийся в его глаза. — Сохранить все не забудь, а то работа зря будет, — выдавил он вместо тысяч других, более важных слов, которые вертелись у него на языке. Чи был очевидно недоволен, что хозяин ворвался в квартиру, быстро закинул корм в чашку и также быстро пропал из квартиры. Мяуканья не было, Чи фыркнул и какое-то время просто сидел у чашки с едой, не притрагиваясь к ней, выражая молчаливый протест всей своей пушистой позой. Однако у Хонджуна не было времени думать о кошачьем поведении, он спешил вернуться обратно в такси, к Уёну, с чувством, будто оставил часть себя в той машине. Они остановились недалеко от магазина, купили нужного, успели заказать себе ужин, а Хонджун уже в квартире Уёна обнаружил, что даже не взял никаких вещи. Он не собирался оставаться на ночь — во вторник на работу, он просто хотел снять себя эту душную, пропахшую офисом рубашку. Уён поделился с ним футболкой. Очень глупой, зеленой, со смешным динозавром, которая на Хонджуне сидела почти в обтяжку, подчёркивая рельеф мышц. Хонджун сначала поворчал, покрутился перед зеркалом в прихожей с видом крайнего скепсиса, потом все же снова сел на кухне. Ткань была мягкой и пахла чужим, но приятным стиральным порошком — запахом Уёна. Теперь Хонджун спокойно разглядывал кухню за ужином, пока они обсуждали работу и все то неважное, что обсуждали. Стекло его рюмки было прохладным и влажным от конденсата, и он лениво водил им по столу, оставляя мокрые круги. Уёну явно нужно было поговорить не об этом, но Хонджун не давил, просто ждал, пока Уён созреет к откровенному разговору. На холодильнике и правда висели фотографии. Теперь на них отсутствовала парочка, Хонджун был уверен, что на них была Джиён. В прошлый раз, пару дней назад, он не вглядывался, но был уверен, что их было больше. Вот Уён держит большую рыбу, заливаясь смехом, от которого, кажется, до сих пор тепло исходит от бумажного снимка. Вот Уён на кухне, готовит, запыхавшийся и смахивающий со лба прядь волос. Вот Уён с друзьями. Хонджун рассматривал их, как и огромное обилие кухонной утвари. На полках теснились банки со специями, на плите стоял потёртый, но блестящий чистотой чайник, а из открытого шкафа виднелась стопка разноцветных тарелок. Было видно: эту комнату явно используют по назначению и при том часто. Она не была чистой, в углу столешницы притаилась забытая крошка, но она была такой живой. У Хонджуна в его собственном доме плита и столешница — стерильные, практически нетронутые. Ужин из ближайшего ресторанчика был вкусным. Уён, с каждой рюмкой и съеденным салатом, все больше снимал свою маску весельчака, которую так часто на себя надевал. Хонджун ждал, рассматривая его. Как его брови медленно опускались, глаза тускнели, наполняясь тягучей, неподдельной усталостью, а губы поджимались. — Она во всем обвинила меня, — спустя какое-то время начал Уён. Голос его, обычно такой звонкий, теперь был низким и хриплым от алкоголя. — Что я недостаточно даю ей чувств, что не удовлетворяю ее. Сначала, правда, она вообще все отрицала, чтобы выбить ее на этот разговор вообще, потребовалось время. — Отрицала? Все происходящее буквально могу подтвердить и я. Уён взглянул на Хонджуна, будто он сморозил какую-то глупость, и горько усмехнулся, прежде чем запить все рюмкой. Резкий запах соджу на секунду витал между ними. — Так ты тоже все придумал, что, не понятно? — Ну и бред. Это было самое мерзкое, что происходило со мной в жизни, не в обиду твоим чувствам. На лице Уёна возникла улыбка. Он почему-то посмеялся со слов Хонджуна, коротким, сухим смешком, прежде чем начать снова говорить. — Вся проблема в том, что недостаточно сексуально раскрепощен. Что я бесчувственный. Брови Хонджуна полезли на лоб от таких заявлений. Да, он слышал что-то подобное от Джиён в тот вечер, но чтобы слова «Уён» и «бесчувственный» стояли в одном ряду? При Хонджуне Уён такой эмоциональный, даже принимающий, что у в голове была только мысль о том, что еще недостаточно хорошо его знает. Что Уён совершенно не такой, каким мог показаться изначально. Хонджун уже хотел озвучить свои мысли, однако Уён продолжил: — Знаешь, я ей так и не сказал… почему у нас не получалось. Сложно объяснить человеку, что проблема не в нём, а в тебе самом, — он потянулся за бутылкой, разливая остатки соджу по рюмкам, смотрит куда-то в стол. — Вернее, не проблема даже… а какая-то пустота. Как будто все делают что-то по инструкции, а у тебя этой инструкции нет. Он умолк, и в тишине кухни было слышно лишь тиканье часов на стене. Красные щеки Уёна воспылали еще больше. Хонджун внимательно смотрел за ним, заметив, как дрогнул его палец на рюмке, ожидая, что тот продолжит говорить. Что Уён наконец-то скажет, что чувствует после того вечера. О том, что его гложет. — Все вокруг в старшей школе травили байки, хвастались… а мне было просто неинтересно. Я думал, я просто поздно созреваю. Потом думал — может, я асексуал какой-то. Но нет… — он замялся, пальцы нервно обхватили тонкое стекло рюмки, заставляя его покрутиться на скатерти. — Просто… картинка не складывалась. Никогда. Отодвинув со стола тарелку немного в сторону, Хонджун положил руку на стол и приложил запястье к губам, ощущая под кожей ровный, чуть учащенный пульс. Так, как выглядел бы очень заинтересованный чем-то человек. То, что говорил Уён… было очень знакомо Хонджуну. Так, будто он сам пережил нечто подобное. Давно. Очень давно. — А какая картинка должна складываться? — негромко разорвал тишину Хонджун, его голос прозвучал приглушенно в теплом воздухе кухни. Уён усмехается, в нервном жесте с силой тормошит свои и так торчащие во все стороны волосы и все еще смотрит куда угодно, но не на Хонджуна. — Ну, я не знаю. Красивая девушка. Ты должен хотеть её. Должен пытаться произвести впечатление, ревновать, хотеть проводить время. А у меня… это вызывало тревогу. Словно на меня надевали тесный, чужой пиджак. Как будто я играю не свою роль. И самое дурацкое, что я думал — я просто ещё не встретил ту самую, — Уён подобрал рюмку и тут же выпил ее до дна, поморщившись от резкого послевкусия. — Глупо, да? — Не глупо, — Хонджун качает головой, и его движение было медленным, весомым, показывая свое понимание. — Похоже на правду. Взгляд Уёна меняется. Он наконец-то оторвался от узоров на скатерти и с легким прищуром наполнил рюмку и для Хонджуна, со лёгким стуком придвинув ее ему. — А у тебя как? Твоя… «инструкция». Она была? Убирая руку от лица, Хонджун сразу же выпил рюмку залпом. Огонь растекся по груди, согревая изнутри. Вопрос Уёна был так серьезен. А Хонджун не был уверен, что когда-то говорил об этом с кем-то. Однако Уён был откровенен — Хонджун хотел быть откровенным в ответ. Он пожимает плечами и поднимает взгляд на Уёна, прямой и открытый. — Моя инструкция была проще. Не выделяться. Никому не говорить. Найти таких же, кому тоже нужно просто… выключить голову на час. Без обязательств, без разговоров, без утренних смс, — Хонджун выдерживает паузу, прислушиваясь к тиканью часов. — Это не про секс даже. Это про то, чтобы перестать чувствовать себя невидимкой на пару часов. — И… помогало? Во взгляде Уёна была искренняя, почти детская заинтересованность. Хонджун коротко усмехнулся, горько, и положил руку на шею, словно пытаясь снять накопившееся напряжение. Стало неловко. — Нет. На утро всегда было ещё хуже. Одиноко вдвойне. Наконец Уён отвел взгляд и нахмурился, углубляясь в свои мысли. Видимо задумался о чем-то своем, пока Хонджун механически подобрал закуску со стола и положил ее себе в рот. Что-то не давало ему покоя, эти слова Уёна, его монолог… — А с парнями у тебя… картинка складывается? — Хонджун немного наклонил голову и изучающе оглядел Уёна, стараясь поймать его взгляд. До этого поднимая рюмку, Уён вдруг замер, будто его ударило током. Его взгляд ушел куда-то в пол, глаза беспокойно бегали по нему. Хонджун будто загнал его в тупик. — Я не знаю, я не пробовал, — выдохнул он очень тихо. — Иногда… смотрю на кого-то и чувствую… не то чтобы влечение. А интерес. Сильный. Как щелчок. Как разряд. Но я всегда это глушил. Гнал от себя эти мысли. Говорил себе — не смей, это не твоё, это просто любопытство. Сразу же усмехаясь, без укора, своим мыслям, Хонджун несколько раз полно и понимающе кивает. Вот оно. То, что показалось Хонджуну с самого начала. — Понятно, — просто отвечает он и снова набирает закусок в руку, делая вид, что занят едой, чтобы дать Уёну передышку. Вдруг Уён резко поднял на него взгляд. Он выглядел растерянно, даже уязвимо. В этом взгляде читалась настоящая, детская беспомощность. — А это страшно? В первый раз? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и звенящий. Это не о сексе. Хонджун точно это понял лишь по взгляду Уёна. Замирая на мгновение, Хонджун закусил свои губы и глубоко вздохнул, будто готовясь нырнуть в холодную воду. — Да, ахуеть, как страшно. Но не из-за самого акта. А из-за того, что будет после. Смотришь на человека и думаешь — а теперь что? Он теперь всё знает. Он видел меня настоящего. И что он с этим сделает? Разговор был настолько личным и неловким, что повисшее молчание стало чем-то почти осязаемым, плотным. Хонджун смотрел на Уёна, на то, как его лицо делалось все более испуганным. Он не знал, как помочь Уёну не боятся — сам боялся до трясучки. — И что обычно делают? После. — Уходят. Или я ухожу. Правило простое: не задерживаться до утра. Не завтракать. Не делать вид, что это что-то большее, — он делает небольшой глоток, его голос становится тише, почти исповедальным. — Так даже безопаснее. Никто никому ничего не должен. Уён вдруг начал резко мотать головой, словно отгоняя муху или отказываясь принять эту истину, в глазах — неподдельное недоумение и даже грусть. — Это же… ужасно одиноко. Слова висят в воздухе, тяжелые и прозрачные, как стекло, точные и неумолимые. Хонджун замирает. Впервые кто-то назвал вещи своими именами, и это не был упрёк, а констатация факта, которая обожгла изнутри. — Да, — выдыхает он сдавленно. — Но это привычно. Контролируемо. Отодвигая свою рюмку, Уён сложил руки на столе, уперев в них подбородок, будто собираясь с мыслями. Его пальцы сплелись в тугой узел. — А если представить. Гипотетически. Что «после» не наступит? Что этот… человек… не уйдёт. Не захочет делать вид, что ничего не было. Что тогда должно произойти? Как это выглядит? Хонджун видел: он задал вопрос не как любопытный новичок, а как архитектор, пытающийся нарисовать план здания, которое он никогда не видел, но отчаянно хочет построить. Уён зрел в самый корень, в этом была его особенность. — Не знаю. Не думал об этом. Хонджун снова лжёт. Он думал. Тысячу раз. По ночам, ворочаясь на слишком большой кровати. И всегда это казалось несбыточной фантазией. — А попробуй. Гипотетически. Для меня, — голос Уёна тихий, но настойчивый, будто он просовывает руку сквозь стеклянную стену, которую Хонджун годами выстраивал вокруг себя. Молчание становится густым, сладким и опасным, как забродивший сок. Хонджун делает глубокий вдох, чувствуя, как кружится голова. — Наверное, можно было бы не спешить. Не убегать. Посмеяться над тем, как всё нелепо получилось. Сходить вместе за кофе. Пожаловаться на похмелье, — он замолкает, его щёки заливаются сильным румянцем. — Или просто… помолчать. Без этого чувства, что тикают часы и ты вот-вот станешь неудобным. Уён смотрел в ответ с таким напряженным вниманием, что Хонджуну казалось — он видит насквозь, читает его мысли. — А утром? Завтрак — это уже слишком? Рискнув, Хонджун поднимает на него взгляд. В груди — острая, знакомая тоска. Кажется, Уён докопался до тщательно скрываемых чувств, в которых Хонджун сам-то себе иногда признаться не мог. — Завтрак — это уже опасно. Это как признаться самому себе, что тебе понравилось. Что ты хочешь повторить. Они замолкают. Дистанция между ними теперь измеряется не сантиметрами, а целыми вселенными невысказанного желания и страха. Уён первый сделал шаг вперед. — А если я не хочу ничего гипотетически? — его голос был мягким, обволакивающим, обезоруживающим. — Если я уже устал бояться того, чего никогда не пробовал? Если я хочу… опасного завтрака? Наступила тишина, густая и звенящая, будто после хлопка. Вопрос повис в воздухе, настолько прямой, что от него некуда было деться. Щёки Хонджуна вспыхнули густым, алым румянцем, который пополз дальше, на шею и уши. Он почувствовал, как горит всё его лицо, и этот жар был невыносимым. Опустив глаза, он уставился на свои руки, сжатые в кулаки на коленях. Сердце колотилось где-то в горле, глухо и часто, мешая дышать. Уён вообще понимал, что он только что сказал? Он будто помахал перед лицом Хонджуна тем самым огромным зеленым флагом. Спасаясь от этого пронзительного взгляда, Хонджун, взяв края своей смешной футболки с динозавром, начал ее беспомощно теребить и громко кашлять в кулак, делая вид, что подавился. — Флаг в руки и… ищи свою любовь, Уён, — он проглотил слюну, ощутив ее комом в пересохшем горле. — Да, ты прав, но я хотел сказать не это, Хонджун, — более настойчиво, почти навязчиво, начал Уён. — Знаешь, ты не одинок в этом своём страхе. Что я… тоже не всегда понимаю, что делаю. Или чего хочу. Мне тоже страшно. Хонджун медленно, нехотя, словно против собственной воли, опустился на стул. Напряжение в его плечах немного ослабло, выпуская из них стальную пружину. — С Джиён мне было проще. Потому что от меня ждали определённых действий. Улыбаться, делать комплименты, планировать свидания. Это была роль. А когда ты играешь роль, ты не боишься ошибиться по-настоящему. Ты боишься только сорвать спектакль. Он делает паузу, переводя дух, собираясь с мыслями. — Когда чувства… настоящие — это парализует. Кажется, что одно неверное слово — и всё рассыплется. Так что я понимаю. Твою панику. Я её разделяю. Он не смотрит на Хонджуна, уставившись в стену над его головой, давая тому возможность переварить его слова без смущения прямого взгляда. Просто констатирует факт: мы в одной лодке. И Хонджун очень благодарен за это, он улыбается одним краешком губ и отводит глаза. Разве можно назвать Уёна бесчувственным? — Ты… как вообще понял? Со своими предпочтениями. Это было открытие? Или ты всегда просто знал? Хонджун налил себе соджу и слегка усмехнулся, горьковато. Его еще никто о таком не спрашивал, было интересно и самому подумать об этом. — Всегда знал, — он покрутил рюмку в пальцах, следя за игрой света на стекле. — В старшей школе все обсуждали девушек из соседнего класса. А я запомнил, как у нашего капитана по баскетболу мышцы на спине играли, когда он пил воду из фонтанчика. Просто стоял и смотрел, забыв обо всём. Потом мне было так стыдно за эту мысль, что я неделю с ним не разговаривал. Он выдохнул, выпуская это давнее воспоминание, такое маленькое и такое важное. Впервые за вечер его губы тронуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку — горькую и понимающую. — Да, у меня было похожее. Только с солистом школьной группы. Я тогда думал, что это просто восхищение его талантом, — Уён усмехается, взгляд его стал честным, устремленным в прошлое. — Очень убедительно себя в этом уговаривал. Снова ненадолго повисло молчание, но теперь оно было не неловким, а общим, разделенным. Воздух между ними наконец-то теряет вкус паники и обретает что-то новое — лёгкую, грустную общность. Они больше не враги, не соперники и даже не просто коллеги. Они два человека, которые обнаружили, что их самые постыдные, самые спрятанные страхи и воспоминания — оказывается, существуют и у другого. — Ладно. Давай закончим на сегодня этот сеанс групповой терапии, — Уён встаёт, с легким стуком отнес рюмки к раковине. — Я налью тебе чаю. После этого все шло размеренно. Хонджун уехал домой. На утро, абсолютно не выспавшийся, с раскалывающейся от похмелья головой, направился на работу. Благо, он страдал не один — Уён был такой же помятый, только если на Хонджуна никто не обращал внимания, у Уёна об его состоянии спросили все кому не лень. Это было даже слегка забавно, особенно то, как многозначительно каждый раз они вдвоем обменивались взглядами, быстрыми, почти крадущимися, но полными нового, рождающегося понимания. Взгляды вообще стали практически новым стилем их общения. Они часто переглядывались, когда директор снова заходил и ворчал, или стреляли глазами на совещании. Вместе наливали кофе, курили. Хонджун не замечал как мягко идут дни друг за другом с такими событиями на работе. Ладно в атмосфере разных рабочих процессов, но после тяжелого дня они оба играли в Лигу Легенд, бесконечно свободно разговаривая. Хонджун больше не сдерживался. Смеялся от души над шутками Уёна, расслабленно рассказывал ему о разных не важных делах по дому. Впервые он понял, какого-то это — общаться даже по пустякам. Уён полностью принял его в свою жизнь, Хонджун же принял его в свою. Им стоило пройти такой большой путь, чтобы свободно общаться между собой. Это замечали и коллеги. Уён делился, что он получал много вопросов: «Как Уён приручил вечно злого Хонджуна». Отвечал он просто: «Играем в одну игру». Хонджун хихикал на это, ведь играли они в одну и раньше, а общения никакого не было. Дело было в чем-то более глубоком. На этом изменения не заканчивались. Иногда Уён говорил или делал странные вещи, чем вводил Хонджуна в ступор. Сначала это было что-то мелочное: поправил ворот рубашки, пошутил как-то странно. Однако всю странность Хонджун понял однажды, сразу после того вечера у Уёна дома. Атмосфера между ними изменилась настолько, что ее можно было пощупать. Хонджун стоял в комнате для курения, уставившись в стену и пытаясь затянуться так, чтобы дым перебил комок нервов в горле после утреннего совещания. Дверь открылась, и на пороге возник Уён. Он выглядел свежим, словно только после душа, но без видимой влаги. — Выживаешь? — Уён подошёл к нему, доставая свою пачку. — Как всегда, — буркнул Хонджун, делая вид, что очень занят своим бычком. Уён закурил, прислонился к стене рядом и пару минут молча курил, наблюдая за кольцами дыма. Потом он повернул голову к Хонджуну. Его взгляд был тёплым и чуть насмешливым. — Спасибо, кстати, — сказал он просто. — За что? — Хонджун нахмурился. — За всё, — Уён сделал глоток дыма и выдохнул. — За то, что не дал мне валяться на полу в одиночестве. За ужин. За молчание. За всё. Хонджун лишь пожал плечами, смотря куда-то в сторону, чувствуя, как уши начинают предательски гореть. «Не за что», — пробормотал он. И тут Уён сделал шаг вперёд. Не большой, не агрессивный. Всего один шаг, который сократил дистанцию между ними до интимной. Он наклонился так, что его губы оказались в сантиметре от уха Хонджуна. Его голос упал до низкого, тёплого шёпота, который прошёлся по коже мурашками. — И за то, что ты в той дурацкой футболке с динозавром выглядел чертовски мило. Он произнёс это абсолютно серьёзно, без тени своей обычной насмешливости. И отстранился так же быстро, как и приблизился, снова прислонившись к стене и сделав невинный глоток из своей сигареты, как будто ничего не произошло. Хонджуна будто обдали кипятком. Вся кровь отхлынула от лица, чтобы тут же прилить обратно, заливая щёки, шею, уши густым, пылающим румянцем. Он закашлялся от дыма, его глаза наполнились слезами от напряжения. «Мило». Это слово звенело в его ушах громче пожарной сирены. Он, угрюмый, нелюдимый Ким Хонджун, тридцати лет от роду — милый. — Что? — выдавил он хрипло, не в силах найти другую реакцию. — Ничего, — Уён улыбнулся своей самой солнечной, самой невинной улыбкой, от которой становилось только хуже. — Просто констатация факта. Не заводись. Потушив сигарету и, перед тем как выйти, Уён на прощание легко ткнул его в плечо костяшками пальцев. — Возвращайся на место, робот Ким. Работа сама себя не сделает. Дверь за ним закрылась, а Хонджун так и остался стоять посреди прокуренной комнаты с тлеющей сигаретой в руке, с лицом цвета спелого помидора и с абсолютно пустой, гудящей от смущения головой. Он провёл рукой по своему затылку, пытаясь прийти в себя. Проклятый Чон Уён. Он знал, что делал. Каждым своим словом, каждым жестом. И самое ужасное было в том, что это… работало. После этого разговора, Уёна будто подменили. Он был каким-то необычайно активным, будто недавно вовсе ничего серьезного не произошло в его личной жизни. Этого разговора хватило, чтобы Уён позабыл все свои печали или он просто отходчивый? А, может, проблема была в чем-то другом? Другой человек рядом — целый неизведанный мир. Хонджун понял, что вопросы по поводу поведения Уёна, его слов, никогда не угаснут. Они всегда будут присутствовать, пока в жизни Хонджуна вообще есть Уён.