Evidence

      Утро встречает аббатство пасмурным небом и промозглым ветром. Туман, ещё буквально полчаса назад клубившийся так, что едва ли можно было различить что-то дальше вытянутой руки, отступает, лёгкой дымкой извивается под подошвами ботинок.       На утреннем богослужении Фаулер представляет отцов Стернов остальным. Интересно, много времени у него ушло на то, чтобы сочинить легенду про странствующих по аббатствам и собирающих их мудрость англиканских монахов? Звучит совершенно неправдоподобно, но, судя по реакции остальных, верят они каждому слову. Все, кроме, пожалуй, Хэнка. Тот подозрительно косится то на братьев, то на Фаулера, а заметив его взгляд, ещё и на него. Гэвин криво усмехается и пожимает плечами.       Возможно, он будет душкой и расскажет тому всю правду. Позже. И не за просто так, разумеется. Может, за пару самокруток? Или день в исповедальне. Гэвин поразмыслит над этим очень серьёзно. А пока что его ждёт поездка к Грейхаусам в самой неприятной компании из всех возможных.

***

      Уже устроившись на мягком сиденье и закрыв дверцу кареты, Гэвин признаёт, что сложилось всё не так уж и плохо. Компанию в поездке ему решают составить не оба братца, а только Ричард, да и все эти люди, столпившиеся перед дверями церкви (а ведь сегодня даже не суббота!)... В общем, хорошо, что не ему их исповедовать.       Он не может не чувствовать вины за эти мысли, но она будто бы смазанная. Отступает быстро, и, глядя на Стерна, севшего напротив, он размышляет, почему второй решил остаться в аббатстве.       Взять на себя его обязанности? Поддержать легенду, придуманную аббатом? Или же они решили разделиться, чтобы собрать больше информации за меньший срок? Гэвин кивает себе и решает, что последняя мысль очень даже похожа на правду.       Спрашивать у Ричарда он, конечно, не собирается. Рид вообще решает контактировать с ним как можно меньше. В том, что грешит он достаточно, тот накануне оказался прав. Можно сказать, попал в самую точку. Так что он решает сделать вид, что один тут, и проехаться с комфортом, как в прошлый раз.       Только вот мысли всё никак не хотят успокаиваться. Все эти люди, пропавшая Стелла Грейхаус... мог ли он сделать что-то для неё? Как-то предотвратить случившееся?       Гэвин всегда, когда чувствует вину, явную или нет, начинает перебирать бусины розария, проговаривая в уме молитву. Не какую-то заученную наизусть — свою собственную. Вот и сейчас он старается молиться мысленно, но постепенно уходит в себя и, глядя в окно кареты, начинает шевелить губами и бубнить себе под нос.       Ричард, естественно, это замечает. И будь на его месте весь из себя вежливый и учтивый Коннор, тот бы сделал вид, что ничего не происходит. Максимально не обратил бы внимания. Но с ним едет чёртов Ричард Стерн. Который весь буквально обращается в слух и смотрит пристально.       Гэвин чувствует, как этот холодный взгляд жаром ложится на его кожу. Он старается не замечать, прикрывает глаза, но мурашки выдают его с потрохами. Интересно, насколько хорошо этот ватиканский хлыщ видит? А то, может, Гэвин зря беспокоится. Он продолжает молиться и буквально чувствует, как тот рассматривает его шрам. Как взгляд перемещается на его губы. Слышит шелест рясы, и в какой-то момент ему начинает казаться, что тот слишком близко. Он распахивает глаза, но Ричард сидит на месте. С поистине дьявольской полуулыбкой на лице, словно всё это время сидел и читал его как открытую книгу.       Гэвин задыхается от возмущения и уже собирается послать того в известном всем портовым шлюхам направлении, как карета угождает в особенно крупную выбоину, и он летит вперёд, носом чуть не впечатываясь в чужие колени.       — Не ушиблись? — чужой голос раздаётся прямо над ухом, и Гэвин отскакивает назад на свою лавку как ошпаренный. Параллельно замечает движение руки и уворачивается (выглядит при этом, должно быть, весьма комично), но Ричард только выгибает бровь и наклоняется ниже, поднимает с пола кареты розарий. — Дорогая вещь.       Он рассматривает молочно-белые бусины, продевает нить между длинных пальцев. На мгновение замирает, будто заметив что-то, но на вопросительный взгляд Гэвина пожимает плечами и протягивает розарий ему. Гэвин старается забрать его так, чтобы не касаться чужой кожи даже кончиком пальца, и у него почти получается.       — Могу я спросить, откуда они у вас? Эти чётки, — поясняет Ричард, явно поняв его заминку по-своему.       — Не можете, — Гэвин сглатывает и отдёргивает руку, убирая розарий в карман рясы.       До самого дома Грейхаусов он с упорством мула делает вид, что не замечает обращённого на него задумчивого взгляда.       Кончики пальцев покалывает.

***

      Едва переступив порог, Гэвин чувствует, что что-то переменилось. Кажется, будто даже воздух внутри спёртый, тяжёлый. Делаешь глубокий вдох и всё равно задыхаешься от недостатка кислорода.       — Мистер Грейхаус, добрый день, — Гэвин протягивает руку, но тот будто не замечает его. Проходит мимо, и их окутывает резким запахом перегара.       — Зачем вы снова приехали? — миссис Грейхаус выходит из тьмы гостиной и смеряет их с Ричардом недовольным взглядом.       — Мы хотели бы осмотреть комнату вашей дочери, если позволите, — отвечает Ричард и улыбается.       Ну пиздец, ещё бы чечётку станцевал, придурок.       Гэвин вздыхает.       — Отец Стерн — специалист по... подобным вопросам, и мы хотели бы проверить, не упустил ли я что-то в прошлый раз. Мы хотим найти Стеллу, если это возможно.       В её водянистых глазах мелькает понимание.       — Ах, специалист. Ну да, я слышала про это, — усмехается и поджимает губы. — Некого возвращать, святой отец. После того как вы ушли тогда, Стеллы не стало. То, что осталось, не было моей дочерью.       — Не смей так говорить! — из приоткрытых дверей к ним вваливается мистер Грейхаус, в руке у него болтается початый графин. — Ты мегера! Бесчувственная ведьма! Наша дочь жива, и они найдут её!       Миссис Грейхаус кривится и делает знак слуге увести мужа.       — В тот злополучный вечер я потеряла не только дочь, но и мужа. И даже погоревать спокойно не могу: приходится разбираться со всеми делами, всеми посетителями... — она со вздохом прикладывает ко лбу руку. — Делайте что хотите. Мне уже всё равно.       Она машет в сторону лестницы, недвусмысленно намекая, что разговор окончен. И Гэвин уже собирается уйти, но Ричард. Сраный, ебучий отец Ричард.       — А души праведных в руке Божией, и мучение не коснётся их, — крестится, и она зеркалит его, и на лице её впервые за всё время появляется проблеск надежды.

***

      — Да уж, они явно оставили тут всё как было, — Гэвин перебирается через брошенный перед входом стул и осматривается.       Спальню будто перевернули вверх дном. Постель не заправлена, на белых простынях жёлтые, дурно пахнущие пятна, подушки разорваны и повсюду перья. Платья словно кто-то пытался выдрать из шкафа, они лохмотьями выглядывают из-за дверок. И холодно, как же в комнате чертовски холодно!       Гэвин смотрит на разбитые окна, толку их закрывать никакого, но хотя бы рамы не будут биться от ветра с таким омерзительным звуком. Он пробирается к окну, высовывает руку, чтобы ухватить раму, и это необъяснимо, но ему кажется, что на улице теплее, чем здесь, внутри. Он хмурится, но со Стерном делиться не спешит.       — Скорее всего, слуги попросту боятся заходить сюда, — шелестит Ричард и выходит на середину комнаты. — Здесь всё осталось так же с момента вашего визита? Я прошу отнестись к моему вопросу максимально серьёзно.       Гэвин фыркает и осматривается снова. Раз уж это так важно...       Утыкается взглядом в распятие, наполовину скрытое шторой. Отодвигает тяжёлую ткань и подносит руку к деревянному кресту, намереваясь перевернуть его, но слышит за спиной:       — Не нужно!       Чувствует, как пальцы обдаёт могильным холодом, и, недовольно зыркнув на Ричарда, отодвигает вторую штору. Шкаф, туалетный столик и, наконец, картину над изголовьем кровати. Так и есть, перевёрнутые распятия развешаны по всей спальне. Но только в одном месте по выгоревшему следу на обоях видно, что висели они так далеко не всегда.       — Какого дьявола... — бормочет Гэвин.       — В прошлый раз их не было? — Ричард не смотрит на него — он, подцепив мыском ботинка, откидывает линялый местами ковёр.       — Нет, ну то есть, — Рид облизывает пересохшие губы, — я не знаю. Честно говоря, в тот раз я больше смотрел на Стеллу, чем на стены в её спальне.       — А этого тоже не было? — тот указывает на вырезанные прямо в полу символы.       Гэвин отрицательно мотает головой и подходит к нему, чтобы удобнее было рассмотреть. Они переглядываются, и, пока Гэвин отодвигает кровать, Ричард до конца убирает ковёр. Символы на полу складываются в подобие не пентаграммы, нет. Круга призыва? Он силится прочитать слова, язык похож на латынь, но будто какую-то видоизменённую, и Ричард, заметив это, перехватывает его за запястье и рывком разворачивает к себе.       — Не читай это. Даже бездумно.       — Ты знаешь, что значит эта тарабарщина? — спрашивает в ответ Гэвин, и в этот раз не спешит отдёрнуть руку. От чужих пальцев распространяется почти обжигающий жар, и Гэвин не понимал, насколько замёрз, пока не почувствовал его. — Да какого ж чёрта здесь так холодно.       Ричард удивлённо вскидывает брови и прикосновением ведёт от запястья к пальцам.       — Хм, — убирает руку и продолжает изучать рисунок на полу, — стоило взять с собой бумагу и карандаш или перо. Нас могут не пустить сюда снова, — в голосе звучит раздражение, и Гэвин ухмыляется.       Надо же, наш мистер идеальный экзорцист чего-то не учёл.       — Я могу поискать здесь. Наверняка у молодой девушки навалом писчих принадлежностей. — Ловит на себе осуждающий взгляд и петушится: — Ну а что такого? Если так важно, то можно и согрешить чутка, нет? Вдруг ты что-то забудешь и, перерисовывая по памяти, и правда призовёшь, кого не следует?       Он откровенно храбрится. Никогда раньше Гэвин с подобным не сталкивался и сейчас не знает, что и думать. Ричард же, напротив, спокоен и сосредоточен, и это странным образом одновременно и успокаивает, и раздражает.       — Ну хорошо, — сдаётся наконец, и Рид начинает шарить по полкам письменного стола.       Только вот ничего похожего на перо и лист бумаги у мисс Грейхаус не оказывается. Неужели ей некому было писать любовные письма? Дружеские? Дневник вести, да в самом-то деле, все барышни это обожают.       В глубине ящика ему под пальцы попадается угол какой-то книги, и Гэвин подцепляет её, только вот это не дневник. Он хмурится, проводя подушечками по изуродованному кресту на обложке.       — Это Библия? — Стерн подходит к нему со спины, и Гэвин вздрагивает.       — Примарий. Был им, — он переворачивает страницы, и по хребтине ползут мурашки. Почти все молитвы перечёркнуты, на углах страниц чернеют сатанинские рисунки. — Так она и правда была одержима?       Вместо ответа Ричард подходит к изголовью и поправляет распятие. Какие-то мгновения оно висит ровно, а потом с потусторонне-громким свистом возвращается в прежнее положение. Тогда тот пытается снять его со стены — безуспешно.       — Вот так сразу сказать трудно.       — Трудно? Да здесь всё буквально кричит о присутствии дь... — Стерн оказывается рядом слишком неожиданно. Хватает его за грудки и встряхивает, словно тряпичную куклу.       — Тихо! Отец Рид, постарайтесь унять свой нрав хотя бы сейчас и понизьте голос. То, что сюда боятся заходить, не значит, что не подслушивают, — шипит, почти касаясь губами его вмиг запылавшего уха. — Постарайтесь просто тихо постоять на месте и не мешать мне.       Гэвин закусывает губу и смотрит на него исподлобья, но молчит. Ричард отпускает его медленно, будто опасается, что он сейчас убежит и начнёт горланить на всю улицу, что в Челтнеме завелись демоны.       — Никаких писчих принадлежностей, — говорит вместо этого, и Стерн улыбается краешком губ. Снисходительно. А затем подходит к камину и отламывает кусок от обгорелого полена.       Гэвин планирует выкинуть что-нибудь наперекор его указаниям, но в какой-то момент ловит себя на том, что почти зачарованно наблюдает за тем, как Стерн переносит рисунок с пола на внутреннюю часть обложки Примария. Богохульство в высшей степени, но не то чтобы у них есть выбор.       Ещё он подмечает, что Стерн работает быстро; человек, который не знаком с каким-то языком, так не сможет (на войне он слышал рассказы одного офицера, которому поручили написать поддельные донесения для врага). Он делает для себя пометку выпытать потом у этого выскочки всю правду.       Даже если у ватиканских экзорцистов больше опыта и знаний, Челтнем — его город. И он хочет знать, как в дальнейшем справляться без помощи извне.

***

      Когда они выходят наконец из этого ужасного дома, на улице уже смеркается. Рид даже останавливается растерянно, озирается вокруг.       — Этого просто не может быть...       — Время ощущается по-другому, когда занят делом, — будничным тоном произносит Стерн, и врезать ему по породистой роже хочется в разы сильнее, чем секунду назад.       Он, блядь, знает, как летит время и как оно ощущается, и руку готов отдать на отсечение: здесь дело в другом.       Кареты, как назло, перед входом не оказывается. Гэвин предполагает, что кучер решил пропустить кружечку-другую, пока их нет, и предлагает Ричарду дойти до паба неподалёку.       Пока они идут по тёмным подворотням, всё пытается вызнать ну хоть что-то, но блядский Стерн решает попрактиковаться в изображении глухонемого, а когда они подходят к пабу, и вовсе наотрез отказывается заходить внутрь.       — Что, боишься, что вдохнёшь алкогольные пары, и душа станет проклята? — веселится Рид. — Или, может, увидишь шлюху и не сможешь удержать штаны на месте?       Когда кто-то, и не со стороны Ричарда, хватает его за руку, Гэвин лишь каким-то чудом не вскрикивает от ужаса. Определённо слишком много потрясений для одного дня.       — Святой отец? Отец Рид! — радостно произносит какой-то тощий мальчишка, неуловимо знакомый.       Гэвин всматривается в него, пытаясь узнать. Прихожан у них целый город, и не то чтобы он запоминал каждого в лицо.       — Вы поможете мне, отец Рид? — тот всё никак не отпускает рукав его рясы, наоборот, стискивает сильнее и буквально тащит на себя, насколько хватает сил.       Мальчишка неимоверно грязный и тощий. Губы тёмные от запёкшейся крови, некогда белая рубашка местами прилипла к телу, на шее у уха виднеется чёрный налившийся бубон, и этот шейный платок. Странный, словно лишний, но именно по нему Гэвин понимает, кто перед ним. Эдвард Джонс, Эдди. Тот самый сирота, которого недавно выгнала на улицу жена пекаря.       — Ты... — он подаётся чуть вперёд, а мальчишка вдруг заходится влажным кашлем. — Как ты...       «Откуда ты, чёрт возьми, знаешь меня?!» — этого он вслух не произносит.       Гэвин абсолютно уверен, что лично никогда с ним не общался, не исповедовал, и даже если предположить, что тот знает его по рассказам...       — Вы должны пойти со мной. Он велел привести вас, если кому-то из нас повезёт вас встретить. Так здорово, отец Рид! — Эдди улыбается жуткой, кровавой улыбкой и продолжает тащить его глубже в тёмную подворотню.       Кажется, всё это время он не замечает, что Гэвин не один. Только когда Ричард перехватывает его руку (пальцы и запястье обмотаны розарием) — вскрикивает, шипит, будто дикий зверь, и исчезает в темноте раньше, чем Рид успевает моргнуть.       Он бросается следом, но Стерн его останавливает.       — Этот мальчик сирота, ему нужна помощь!       — Слишком опасно, — парирует Ричард. — И к тому же вы оказались правы, святой отец, — он кивает в сторону дороги, — карета нас ждёт.       Рид пытается переубедить Стерна, но тот остаётся непреклонен, и в итоге они едут обратно в полной тишине. Нарушить её Ричард решает, когда за окном кареты виднеются огни аббатства.       — Этот мальчик... он знает вас?       Гэвин складывает руки на груди и демонстративно продолжает пялиться в окно.       — Разумеется, он меня знает. Я священник в церкви его города. После тяжёлого дня потянуло на идиотские вопросы?       Тишина повисает снова.       — Нечестивые же, как умствовали, так и понесут наказание за то, что презрели праведного и отступили от Господа, — Рид смотрит на Стерна. — Вы уверены, что Стелла Грейхаус попадёт в рай?       — Я уверен, что это возможно.       Ричард, очевидно, не говорит всей правды. Как и сам Гэвин ему.       Они квиты.