Evidence

      Гэвин рывком поднимается с узкой кровати и делает несколько глубоких вдохов. Подходит к окну, то и дело переступая босыми ногами по холодному полу, и смотрит, как там, снаружи, отступает ночь. То самое таинственное и магическое время перед рассветом, про которое так любят писать все нынешние писатели. Особенно романтизирующие всяких там Носферату и прочую нечисть.       Он с тоской смотрит на ещё сохранившую тепло кровать, но знает: не уснёт больше, никогда не мог — и идёт собираться.       Гэвин, сколько себя помнит, всегда вставал раньше большинства монахов что в приюте, что в монастыре. Это давало ему драгоценное время тишины и одиночества; время, когда можно было заниматься тем, чем хочется ему. Читать книги, которое в обычное время ему не давали даже с полки взять. Экспериментировать с травами и просто валяться на сеновале, не делая совершенно ни-че-го.       Позже, когда он согласился на предложение Фаулера и пошёл вместо него капелланом на войну, это помогло ему наладить контакт с солдатами. Кажется, до него с ними служил какой-то толстопузый старикашка, сосланный из своего монастыря за сомнительную историю с обрюхаченной дочкой местного торговца мылом, совершенно не заинтересованный ни в чём, что связано с войной и с этими солдатами. Его максимумом было выбраться из тёплой постели гостевой комнаты в ближайшей таверне (а какое-то время они действительно располагались рядом с живописной французской деревушкой) и благословить уходящих на бой. Гэвину рассказывали, что даже на исповедь к умирающим его стоило больших трудов затащить. Собственно, во многом благодаря этому никто не поспешил к нему, когда деревушку заняли французы. Никто не озаботился тем, чтобы похоронить его на освящённой земле.       Гэвин их не винил.       Он с удивлением обнаружил, что его готовы слушать. Мужчины, в мирное время ходившие на службы во многом благодаря понуканию собственных жён, на войне оказались к Господу лицом и ушами. И пока он учил их слову Божьему, они помогали ему закалить тело, что несколько раз буквально спасало ему жизнь. Они стали ему доверять, а он поддерживал их, как мог и умел.       После возвращения ничего не поменялось, разве что причина его ранних подъёмов изменилась: всё чаще это были кошмары. Он задыхался от забившего глотку и нос запаха горелой плоти. Он зажимал руками уши и всё равно слышал крики людей. За полтора года он стал мастерски различать их оттенки. Он зажмуривался до чёрных мушек перед глазами, вдавливал глазные яблоки пальцами, будто это могло избавить его от вросших в память покорёженных детских тел, изуродованных изнасилованных женщин, израненных мужчин.       Он вернулся в мирную жизнь, но война осталась внутри него. Самыми тёмными своими ужасами отпечаталась в сознании. В самой его сути.       По возвращении Гэвин продолжил вставать перед рассветом; молился, шёл тренироваться — всё, как учил командир взвода. Иногда, чтобы прийти в себя, ему требовалось больше времени, и он начинал привлекать внимание других монахов. Совершенно ненужное и навязчивое, словно жужжание мушек в жаркий летний день.       Никто, кроме Фаулера, не знал причину. Никто, кроме того, не понимал его. В отличие от Рида, аббат прослужил капелланом не одно десятилетие. Именно он предложил ему альтернативу: заготовку дров для кухни и тёплой комнаты, переноску тяжеленных тюков с удобрениями, мукой — словом, он взял на себя всё то, что раньше делал пришлый из города человек.       Сегодняшнее утро исключением не становится. Гэвин наслаждается одиночеством и запахом пропитанного влагой сена. Он не помнит, что ему снилось, но, судя по удушью и окружающему его запаху гноя, это что-то, связанное с Эдди. Стоит только вспомнить, и снова начинает мутить. Он перебрасывает из стога в тачку копну влажного сена и буквально утыкается носом, вдыхая полной грудью. Землисто-травяной запах пропитывает его, изгоняет зловоние сна, и он улыбается краешком губ.       — А вы, оказывается, ранняя пташка, отец Рид, — слышит у себя за спиной, и настроение, только-только ставшее удовлетворительным, снова проваливается в адово пекло.       — Странно, что и вы тоже, — фырчит в ответ, даже не обернувшись.       Один чёрт, он и так знает, кто там: вездесущий и толкающий его в объятия греха отец Стерн. В самом деле, до недавнего момента он и не подозревал, что знает столько способов убийства живого существа.       — На чём же основываются ваши убеждения?       — А ваши?       Гэвин выпрямляется и ждёт, когда Стерну надоест, и он свалит к своему братцу или ещё куда, но тот уходить не спешит. Вместо этого он рассматривает Рида, несмотря на середину осени стоящего в одних брюках. Гэвин буквально чувствует чужой взгляд, тяжёлый и притягивающий, будто магнит. От взъерошенного затылка до поясницы. Каждым позвонком чувствует.       — Возможно, мои выводы были несколько... преждевременными, — говорит Стерн, когда Гэвин всё же поворачивается к нему.       Улыбается учтиво, до ужаса неумело копируя Коннора, но взгляд, всё такой же тяжёлый, скользит теперь по его лицу, шее, груди... Гэвин чувствует, что необъяснимо снова начинает задыхаться, с усиленным рвением закидывает ещё несколько вил сена в тачку и спешит ретироваться первым. К чёрту всё это. Он тут пытается восстановить душевное равновесие, а не лишиться того, что ещё осталось!       Только сраный Ричард Стерн намёков не понимает. Ходит за ним, как привязанный, по всему заднему двору, в хлев (и не боится ведь запачкать наверняка по последней моде сшитые сапоги) и всё время расспрашивает. О службе в аббатстве, о горожанах, первых признаках болезни и слухах об одержимости. Так, словно они лучшие подружки, а не с трудом терпящие друг друга служители разных церковных течений.       Гэвин на все эти потуги делает вид, что ничегошеньки не понимает. Отбрёхивается, желая, чтобы тот поскорее исчез. Хер он поможет хоть чем-то такому говнюку, как Ричард.       — Это интересно, — Стерн будто и не замечает попыток Рида его игнорировать, — в вашем аббатстве среди священников довольно много бывших военных или капелланов, — и снова этот прожигающий до самых внутренностей взгляд.       Гэвин безразлично пожимает плечами, в голове прокручивая, кто, кроме него и Фаулера с Хэнком, это может быть. Обычно вся мирская жизнь остаётся за дверями аббатства, и неудивительно, что про остальных он особо ничего и не знает. Вопрос, откуда знает Ричард.       Наверняка это Коннор вынюхал, думает Гэвин и сплёвывает. Он терпеть не может таких людей.       — Излишнее любопытство — грех. Чтобы вы знали, — Гэвин, проходя мимо, специально оттесняет его плечом и с неудовольствием в очередной раз замечает: несмотря на то, что он и сам довольно высокий, чёртов Стерн выше на добрых две головы.       Ещё одна причина для неприязни.       — Если это необходимо для нашего дела, я уверен, Господь не осудит, — звучит надменно и высокомерно. Тот будто с несмышлёным ребёнком говорит, и, Господь всемогущий, удержи руки Гэвина и не дай ему насадить этого ватиканского выскочку на вилы. — И если вы действительно так хотите, чтобы мы с отцом Коннором оставили вашу скромную обитель, в ваших же интересах сотрудничать со мной, святой отец.       Гэвин на это мысленно шлёт его нахер и продолжает показательно игнорировать.

***

      Утренняя сцена никак не выходит у него из головы, как бы Гэвин ни старался. Его заваливают работой по самые уши, но он всё равно раз за разом возвращается в пропитанный утренним осенним туманом задний двор аббатства, кожей чувствует обжигающий на контрасте взгляд.       То и дело оборачивается, ожидая найти его владельца, но Стерн больше не преследует его. К добру или к худу.       Вечером Гэвин валится без сил на кровать и всю ночь мечется в беспокойной дрёме, а утром Стерн уже ждёт его внутри двора.       И, Господи Иисусе, лучше бы тот просто преследовал его.       Вместо этого Стерн стягивает рясу и, оставшись в одних штанах (Гэвин предусмотрительно надел сегодня рубашку), спрашивает, чем он может помочь. И даже бровью не ведёт, когда Гэвин говорит, что неплохо бы выгрести испорченное сено из курятника.       Просто берёт и делает.       Гэвин не понимает, почему так реагирует на него. Полуголых, да и голых мужиков он повидал достаточно, но почему так странно — именно на Ричарда? Почему взглядом то и дело находит его? Почему с таким трудом отводит этот самый взгляд?       Это вкупе со всем остальным нервирует даже больше обычного, и, когда Ричард начинает объяснять ему, как уберечь любимый куст чайных роз Фаулера от предстоящих морозов, Гэвин срывается.       — О, так вот чему вас учат в Ватикане? Как ухаживать за сраными розами? — он сплёвывает и отходит на два шага назад. — Ну, элита, ни дать ни взять. Не то что мы, неотёсанные, застрявшие в средневековье дикари.       Ричард хмурится, и его и без того тонкие губы вытягиваются в почти невидимую линию.       — Я не совсем понимаю, почему вы воспринимаете всё, что я говорю, в штыки, отец Рид. Моей целью не было обидеть или как-то унизить вас, я всего лишь хотел помочь...       — Да нахер мне не сдалась твоя помощь, займись уже делом и съеби с глаз долой, желательно поскорее! — взрывается Рид и слышит за спиной шаги.       Никогда он ещё не был так рад появлению Фаулера. И даже то, что тот послал его в исповедальню, настроения не испортило — наоборот, он выдохнул с облегчением. Несколько часов без навязчивого, самовлюблённого, раздражающего каждую клеточку его существа Стерна — благодать.

***

      Время заканчивается слишком быстро. Он ждёт, перебирая в руках розарий, но в соседнюю кабинку больше никто не садится.       Гэвин понимает, что стоит ему выйти, и его ждёт либо очередная головомойка от Стерна, либо серьёзный разговор с аббатом по поводу его отвратительно поведения и нетерпения к высокопоставленному духовенству, которое призвали отцы города и помогать которым теперь его основная и практически единственная обязанность.       Гэвин потихоньку, воровато оглядываясь по сторонам, выходит из исповедальни и торопливым шагом идёт к выходу из аббатства. Пропитанный недавним дождём воздух влажной прохладой забивает лёгкие, но он делает один жадный вдох за другим. Краем глаза замечает у самых ворот Андерсона, явно собирающегося в город, и увязывается за ним.       Раньше он бы никогда, но критические ситуации требуют критических мер.       В самом деле, это провидение Господне, решает Рид. Он избавится от холёной рожи Стерна рядом хотя бы на время, разживётся самокрутками, но, что самое главное — попробует найти Эдди.       Что удивительно, Хэнк не возражает против его присутствия. В любое другое время он бы покрыл Рида хуями и отослал обратно в аббатство, но сейчас просто молчит и идёт дальше, подстроившись под чужой шаг.       — Что-то ты поздно в этот раз в город собрался. На рынке уже толкового ничего не будет, — как бы невзначай произносит Гэвин, глядя на затянутое тучами грязно-серое небо.       — А я и не на рынок иду, — ершится Андерсон и вздыхает, прикрывая глаза. — Мы с тобой оба прокляты, Рид. Меня приставили к этому малолетнему мистеру Всезнайке, и ему срочно потребовался запас бумаги и чернил.       — И ты пошёл? — присвистывает Рид.       — Лишние пару часов без нудежа над ухом? Да, – Хэнк закатывает глаза.       Получается, они оба в каком-то смысле сбежали.       — Знаешь, а они ведь не особо похожи на странствующих англиканских монахов, — многозначительно тянет Гэвин, пытаясь подороже продать информацию о Стернах, но оказывается, что Хэнк уже и так знает, что они из Ватикана.       — По ним же сразу видно, господи, — он хмурится, и морщинка, залёгшая меж кустистых бровей, становится ещё заметнее, — я подозревал насчёт экзорцизма, но не был уверен.       Гэвин скисает: все его планы проваливаются, а курить хочется всё больше.       Хэнк какое-то время идёт молча, а потом вздыхает и протягивает ему самокрутку.       — Если старший полощет мозг хотя бы так же, то тебе пригодится.       — Младший, — бурчит Рид, — старшего приставили к тебе.        Хэнк промаргивается, присвистывает и протягивает ему ещё одну.       — Тогда тем более.       Оказывается, Коннор попросил Хэнка найти ещё и какую-то книгу, и Рид договаривается встретиться с ним у здания почты через пару часов. Тот только провожает его подозрительным взглядом, но не противится.

***

      Он бродит по самым злачным закоулкам Челтнема, заглядывает в пекарню, но его поиски не дают Гэвину ровным счётом ничего. Эдди будто сквозь землю провалился. Взвинченный и злой, он мельком замечает знакомый платок, только когда идёт с Хэнком обратно.       — Вот же!.. — вскрикивает и срывается следом. Петляет по узким улочкам, стараясь среди всего остального взглядом выцепить ало-зелёный платок.       Но в какой-то момент теряет.       — Дьявол! — кричит громче, чем следовало бы, и Хэнк, только-только подоспевший за ним, недовольно шипит и оглядывается.       — Какая муха тебя укусила, Рид?! — перехватывает его за предплечье неожиданно сильно — он же бывший военный, вспоминает вдруг Гэвин, — и тянет на себя. — Я требую объяснений, чёрт тебя дери.       И Гэвин, посверлив того взглядом с полминуты, неожиданно для самого себя выкладывает всё: и про Стеллу Грейхаус, и про массовую одержимость горожан, и про Эдди — Эдди, которому наверняка нужна его помощь. Который просил о ней, но Гэвин смалодушничал, послушал Стерна и оставил его здесь одного, больного и отвергнутого всеми.       — Ладно, — спустя бесконечные мгновения молчания говорит Хэнк, — я помогу тебе найти мальца, но недолго.       Недолго — куда больше того, на что рассчитывал Гэвин.       Они идут в ту сторону, где он в последний раз видел платок Эдди, и натыкаются на большие двойные двери с задней стороны трёхэтажного дома из красно-серого кирпича. С покатой крыши капают крупные холодные капли так и не выпавшего дождя, вокруг — ни души. Гэвин всматривается в табличку с незнакомой надписью на одной из дверей.       — Что это за язык такой?       — Смесь турецкого с греческим, — Хэнк подходит ближе, будто пытаясь рассмотреть. — Если я правильно понимаю, это лазарет.       — Лазарет?       — Да, — тот кивает, — больница. Думаю, местные аптекари загибают для неверующих высоченные цены, и, как ты понимаешь, к нашим лекарям им тоже хода нет. Так что, думаю, это что-то вроде местной больницы.       Гэвин с сомнением осматривает обшарпанную местами краску на дереве.       — Но Эдди был католиком.       — Да, — соглашается Хэнк, — и католики его выбросили на улицу.       — Если не хочешь, можешь не ходить со мной, я понимаю... — едва тянет Рид, но Хэнк, закатив глаза и процедив что-то, подозрительно похожее на «Господь Всемогущий», толкает массивную дверь.       Первое, что они ощущают, оказавшись внутри, — бьющий в нос запах высушенных трав и сладковатый аромат разложения.       Их никто не останавливает, и, пройдя ещё через две двери, они оказываются в большом помещении, которое и правда оказывается лазаретом. Переполненной больными людьми залой. Каждый лежит на своей койке, кто-то сидит в ногах у соседа, и кажется, что все несколько десятков глаз обращаются к ним, стоит оказаться внутри.       — Безумие, — тянет Хэнк, пытаясь сосчитать людей.       Гэвин с ним полностью согласен. Беглым взглядом он насчитал около трёх десятков.       — Святые отцы, — к ним походит мужчина восточной крови, — какая неожиданность.       Он показывает на ещё одну дверь, и, хотя склоняется в почтительном поклоне, что-то подсказывает Гэвину, что просьбой здесь и не пахнет.       Он выбирает самый долгий маршрут и параллельно рассматривает всех пациентов, с удивлением узнавая среди них несколько их прихожан.       — Это неожиданно, верно? — мужчина вымученно улыбается, когда они оказываются внутри маленького помещения без окон, состоящего из письменного стола, стула и пары шкафов. — То, что они здесь. — Он смотрит на Гэвина, будто точно знает, о чём он думает. — Мы не отказываем в помощи никому, вне зависимости от национальности и вероисповедания.       Хэнк в ответ на это фыркает и складывает руки на груди.       — Ну конечно. А цена, я так полагаю, — всё, что есть у этих бедолаг?       — Далеко не у всех из них что-то есть, — парирует мужчина. — Отец Андерсон, отец Рид, меня зовут Авий, — представляется он в традиционном приветствии. — Мы и ждали, и не ждали вас.       — Правда? — щурится Рид. Его даже не удивляет, что чёртов неверный знает, как их зовут. — И почему же?       — Некоторые наши пациенты, — Авий оглядывается быстро, рвано, — говорили о вас. Но, судя по тому, что удалось выяснить мне... словом, это неожиданно, что вы здесь.       — Эдди?..       — Был здесь, да. Но не сейчас. Он пропал предыдущей ночью, после того как привёл к нам девушку, — Авий приоткрывает дверь, — но я думаю, вы захотите убедиться сами.       Хэнк выходит, если не вылетает — пулей, а Гэвин медлит. Он рассматривает этого Авия от покрытого подобием тюрбана головы до мысков ботинок, и что-то кажется ему странным. Инородным. Он будто видит что-то поверх тела, что-то... что не описать словами. Во взгляде. Жестах. Голосе.       Он никогда не знал человека по имени Авий, но почему-то сейчас уверен, что перед ним не он.       — Вы видите то, что скрыто от других, святой отец. Это и дар, и проклятие. И я понимаю, почему за вами охотятся. — Авий (или то, что внутри него) улыбается и делает ещё один знак к приоткрытой двери. — Но вы должны знать: я вам не враг. Тот, кто преподнёс мне себя, сделал это по собственной воле, и даже сейчас я следую ей. А когда придёт время, уйду. Если вы будете готовы узнать, слышать, я буду ждать вас здесь, а пока что...       Гэвина будто что-то выталкивает из комнаты, дверь за ним захлопывается, и когда он снова открывает её, внутри никого. Он чертыхается, распахивает дверцы всех шкафов, даже под стол заглядывает, но всё тщетно.       — Всё ещё думаешь, что это одержимость? — спрашивает его Хэнк, оглядывая заполненный койками зал. — Тогда у нас грёбаный Апокалипсис.       — Я... не знаю, — Гэвин проходит мимо рядов, одного за другим, пока не находит койку с привязанным платком — тем самым — и девушкой, лежащей на ней. — Это ведь их дело — разобраться в этом, верно?       Он уже хочет отойти, когда она окликает его. Не по имени, а просто святым отцом. Просит отпустить ей грехи, и, судя по виду — мертвенно-бледной, покрытой испариной коже, чернеющим даже сквозь ночнушку бубонам и хрипам из самого нутра — жить ей осталось недолго.       Гэвин исповедует её, и всё это время, каждую секунду думает, что это его вина.       Она встретила Эдди, после того как Ричард его увёл. Если бы Гэвин пошёл за ним, эта девчушка не попала бы сюда. Она бы не умирала от неизвестной болезни, высушившей её буквально за двое суток.       Как вообще так получается, что Эдди и Стелла ходят с симптомами, подозрительно похожими на чуму, неделями, и ничего с ними не случается, а Бэкки — Ребекка, — позавчера встретив Эдварда, уже лежит на смертном одре?       Гэвин читает молитву и замечает, как она странно реагирует. Это замечает и подошедший к ним Хэнк.       — Пожалуйста, святой отец, продолжайте. Я умоляю вас, — она смотрит на него полными слёз глазами и до крови прокалывает кожу неожиданно острыми и длинными ногтями, ухватившись за руку.       Гэвин вспоминает, как Ричард отпугнул Эдди прикосновением ладони с розарием, и, помедлив, так же касается её. Она начинает шипеть и изворачиваться, проклинать не своим голосом, через мгновение снова заклинает его не прекращать, и так по кругу. Пока в какой-то момент не изворачивается слишком сильно, слишком неестественно, у Гэвина внутри отпечатывается этот звук — ещё один, что будет преследовать его в кошмарах, — ломающихся костей, и вот она перед ними, лежит на койке в позе распятого Христа с переломанной шеей.       — Возможно, слабо было её тело. Или душа, — Хэнк стискивает в руках перевязанную бечёвкой книгу. — Странно, да? Коннор послал меня, помимо бумаги и чернил, за книгой, но я не смог её найти ни в магазинах, ни в библиотеке, но зато нашёл здесь. Она просто лежала буквально на полке около... — его голос срывается, и Гэвин стискивает кулаки.       — Пойдём отсюда.

***

      Они молчат всю дорогу обратно. Это странным образом успокаивает и страшит.       И почти не удивляет ни его, ни Хэнка, что буквально на пороге аббатства их встречают Стерны.       Коннор почти сразу уводит Хэнка, Гэвин смотрит ему вслед, словно предателю, и злобно косится на Ричарда. Ох, если бы на нём это срабатывало, как на других. Как бы было прекрасно.       Но не срабатывает: Ричард пилит, и пилит, и пилит его. Серьёзностью положения, их ролью в этом во всём, тем, что Гэвин необоснованно подвергает себя и, что самое главное, других опасности, и вот тут его срывает.       — Да что ты говоришь, опасности? — он подходит вплотную и смотрит на Стерна снизу вверх. — Да что ты, блядь, понимаешь? Я только что отпускал грехи девушке, которая не оказалась бы в том богом забытом месте, если бы я пошёл с Эдвардом, а не послушал тебя. Если бы ты не врал мне на каждом шагу, считая, видимо, слишком тупым, мы бы, может, и избежали этого... — звук ломающейся шеи снова звучит в ушах, и он жмурится. — Если бы ты, блядь, засунул себе в жопу свои ёбаные предубеждения. Мне плевать, католик ты, православный или буддист. Я не хочу видеть, как люди в моём городе умирают такой страшной смертью, — его трясёт, и он не может, не может - не может - не может с этим справиться. — Ты чёртов себялюбивый гондон из Ватикана.       Кажется, Ричард пытается его обнять. Успокоить.       Вместо того чтобы успокоиться, Гэвин обещает затащить его в ад вместе с собой и запирается в келье.