Evidence

      Гэвин избегает Ричарда.       Он не выходит из кельи следующим утром и как может гоняет себя внутри тесной комнатушки. Злясь всё сильнее от того, насколько это всё глупо. Он священник этого аббатства, не пришлая заноза в заднице, так почему прятаться должен он?! Гэвин раз за разом подходит к двери, а несколько даже хватается за ручку, но уже в следующее мгновение оказывается на противоположном конце кельи, пытаясь унять частящее сердце.       Гэвин чувствует себя зверем в клетке и через пару дней сдаётся и решает помочь Коллинзу на кухне. Он у них бессменный повар, который, судя по его необъятным размерам, добрую половину провианта употребляет в себя. Естественно, думают так все, но вслух говорит только Гэвин. И, даже несмотря на это, Коллинз относится к нему... сносно. Не симпатизирует, конечно, нет, но терпит. Пускай Рид больше мешается, портя огромное количество продуктов, — не гонит и даже пытается заполнить неловкую тишину рассказами про технику приготовления жареных колбасок или глазуньи.       Ричард как-то раз порывался присоединиться к ним, прожигая спину Гэвина таким взглядом, что ему захотелось полезть в печь вместо хлеба, но Коллинз его прогнал. Непонятно, то ли тоже не питал к братцам симпатии, то ли два неумёхи на его кухне было уж слишком.       На какое-то время ему действительно удаётся спастись от чумы по имени Ричард Стерн, но вот в остальном... Гэвин сглатывает наполнившую рот слюну (его с самого утра мутит) и, присыпая стол мукой, меланхолично думает: ещё пара ночей, наполненных ухудшившимися кошмарами, и он не выдержит. Каждую ночь они измучивают его, и каждое следующее утро он встаёт ещё более уставшим, чем был накануне.       Если бы кошмары оставались такими же, как прежде, он бы знал, как справиться, но сны больше не переносят его в полыхающую войной Францию.       Растущие как на дрожжах синяки под глазами замечает даже Коллинз, но когда Гэвин реагирует на его замечание агрессивно, затыкается. Раньше он не замечал, что тот такой понимающий. Вымешивая тесто, он пытается прогнать из головы образы сегодняшнего кошмара.       Прелую, полусгнившую листву под ногами. Покрытую изморозью землю и туман, густой, как молоко. Запах экскрементов и металлический — крови. Гэвин зажмуривается и мотает головой, но всё равно внутри своего видения поднимает голову и видит подвешенную на раскидистой ветви женщину. Её тело ещё подёргивается, с туфли капает моча. Дорогое платье изодрано и заляпано грязью, волосы развеваются при каждом дуновении ветерка.       Гэвин снова не успевает вовремя. Не спасти её, нет. Он опускает взгляд себе под ноги и замечает подобие пентаграммы, в центре которой стоит. Будто повешенная — приманка для него. В которую он попадается раз за разом.       Удар по голове ощущается настолько живо, что он вскрикивает; силуэт перед глазами расплывается, Гэвин уверен, что знает этого человека, но его не рассмотреть. Приходит в себя окончательно от обеспокоенного квохтанья Коллинза над ухом.       Он промаргивается и с удивлением замечает глубокий порез на внутренней стороне ладони. Смотрит на заляпанную его кровью начинку для пирога и отдёргивает руку, когда замечает рядом совсем не Коллинза: рану ему обрабатывает Ричард.       Перехватывает его руку осторожно, будто Гэвин фарфоровый. Смотрит обеспокоенно, и почему-то сейчас его взгляд не источает привычный могильный холод. Рот — тонкая напряжённая линия. Гэвин пытается отстраниться, отдёрнуть руку, но Стерн удерживает его на месте (и какого хрена такой сильный-то?) и тяжело вздыхает. И лучше бы сказал что-то, за что Гэвин смог бы зацепиться, съязвить, защититься, но тот молчит.       И Риду остаётся подчиниться, послушно стоять и не понимать, почему чужие прикосновения ощущаются настолько приятно. Настолько, что перекрывают болезненную пульсирующую боль от пореза.       По-настоящему испугаться, подумать или устроить очередную сцену Гэвину не даёт Фаулер, внезапно появившийся на кухне.       — Вот вы где, — выглядит даже смурнее обычного. — Идите за мной. Оба.       Гэвин бросает быстрый взгляд на Ричарда, но тот, закончив перевязку, уходит вперёд. Вот же раздражающий ублюдок.       Ладно, может, Рид покривил душой: испугаться он успел пиздец как. С ним происходит что-то ненормальное, и он не знает, что хуже, — если это окажется первыми признаками болезни или же чем-то совершенно иным.       Ему вспоминаются слова неверного про его «дар».       — Да вы, должно быть, шутите, — слышит недовольный и такой знакомый голос, моментально вырывающий его из дум.       Неужели расплата за грехи настигла его уже при жизни?       — И тебе не хворать, — Гэвин становится поодаль и складывает руки на груди.       Главный констебль Ричард Перкинс (а он ещё не верил, что имена людей бывают говорящими; теперь знает аж двух таких) закатывает глаза и устало трёт переносицу.       — Господи, дай мне сил, — бормочет тот, и стоит ли говорить, что они друг друга терпеть не могут?       — Теперь вы расскажете, зачем пришли, главный констебль? — явно торопит его Фаулер.       Гэвин слушает и не верит своим ушам. Оказывается, не только их прижали к стенке, но и эту бешеную псину взяли за яйца и хорошенько прокрутили.       — Поверьте, будь моя воля, я не стал бы привлекать духовенство, но отцы города предельно ясно дали понять, что любое, хотя бы отдалённо связанное со... сложившейся ситуацией дело должно рассматриваться и решаться только в присутствии священников. Особенно вновь прибывших, — Перкинс окидывает Ричарда подозрительным оценивающим взглядом.       И любой другой на его месте стушевался бы или начал лебезить, но не Стерн. Тот возвращает каждый взгляд сторицей — с таким высокомерием, что Гэвину больших усилий стоит скрыть ухмылку.       А на это довольно забавно смотреть. В смысле, когда объектом его внимания оказываешься не ты.       — Мы внимательно вас слушаем, констебль.       — Главный констебль, — поправляет его Перкинс, — всё по дороге, мы должны выехать немедля. Аббат, — он кивает Фаулеру и идёт к выходу.

***

      Наверное, их отношения не были бы настолько паршивыми, если бы Перкинс не стал в своё время свидетелем весьма неприятной сцены, случившейся до того, как Гэвин вернулся обратно в аббатство. И уж сам-то не святоша, но Рида после этого ни в грош не ставит, поливая помоями каждый раз, и каждый раз он в долгу не остаётся.       Сегодня же тот непривычно молчит. Гэвин, в основном чтобы не смотреть на севшего напротив него Ричарда, рассматривает Перкинса и замечает, что тот за пару месяцев, что Рид его не видел, будто высох. Кожа посерела, губы потрескались, а под глазами синяки, способные поспорить с его собственными.       Хотя чему тут удивляться, наверняка ему голову ебут куда больше и чаще, чем им. Скачки и открытие новых источников ведь всё ближе, а положение их день ото дня всё хуже. И всё же... он не ожидал, что это так сильно ударит по кому-то вроде Перкинса. Непробиваемого, с лёгкостью идущего по головам констебля, за каких-то семь лет ставшего главным во всём графстве. Которому совершенно плевать, кто и как к нему относится, и готовому перегрызть глотку любому, лишь бы добиться желаемого. Они в чём-то похожи, и Гэвина это и раздражает, и... вызывает зависть.       В то время как ему приходится хотя бы при прихожанах строить из себя порядочного священника, Перкинс может быть собой всё время. Роскошь, да и только.       — Так вы расскажете, куда мы едем и зачем? — Ричард легко постукивает пальцами по колену, и Гэвина это странным образом гипнотизирует.       — Вы сами всё увидите, — отбривает его Перкинс. — Не сочтите за грубость, святой отец, но мне хотелось бы, чтобы ваши суждения не были омрачены моими доводами.       — Это ваше решение? — уточняет Стерн, и Перкинс поначалу удивлённо промаргивается, а потом чуть ли не на собачий хер того посылает.       О, как бы Гэвин хотел тоже.       — А ты, Рид, что-то совсем паршиво выглядишь. Уж не заболел ли этой загадочной заразой, а? Вот было бы смешно, — скалится ублюдский Перкинс, разглядывая его будто экспонат в музее уродцев.       — На себя-то в зеркало давно смотрел? Дворовая псина и та приличнее выглядит, — отбрёхивается Гэвин и победоносно наблюдает, как Перкинс, пробурчав что-то нечленораздельное, демонстративно отворачивается к окну.       Но вот Ричард. Ебучий Ричард, наблюдающий за ним, стоило Перкинсу открыть рот. Так и не переставший пялиться всю оставшуюся дорогу.       Господи, помоги ему, грешному.

***

      Гэвин был уверен, что они едут в участок, но вместо этого извозчик останавливает экипаж у северного выхода в недавно обустроенный парк. Гэвин спрыгивает на устланную полуистлевшей листвой землю, и этот звук... этот блядский звук прошивает его от подошв сапог до кончиков волос.       «Прямо как во сне», — думает он и тут же отгоняет эту мысль.       Он до последнего надеется, что Перкинс уведёт их в сторону от парка. Куда угодно. Но тот держит путь прямо к нему — раскидистому древнему дубу, умирающему с каждым годом. С каждой душой, что прямо с его ветвей устремляется в ад.       Женщина всё ещё там. Висит, покачиваясь на ветру. Прямо как в его сне.       Перкинс и Ричард идут вперёд, его же ноги будто прирастают к земле. Он смотрит и не понимает даже, реально ли то, что он видит, или это очередной кошмар?       Могут ли они быть настолько реальными?       Он чувствует, как ряса напитывается холодным потом, и ёжится.       Перкинс тем временем недовольно вещает про то, что ему приказали (именно приказали) ничего не трогать на месте преступления и непременно привести их. Естественно, он не забывает упомянуть, насколько это, по его мнению, глупо, бесполезно и опасно (им, конечно, удалось отвадить особенно любопытных зевак, но всё же). Он едко замечает, что священники, по мнению лорда Камски, смогут сказать и выяснить куда больше полиции.       — Похоже, лорд Камски понимает куда больше вас, — Ричард на его речи не обижается, не ведётся на провокацию. Напротив, он провоцирует сам, и куда успешнее моментально взвившегося Перкинса.       — С нетерпением жду ваши умозаключения в письменном виде.       Стерн в ответ кивает и начинает осматривать место преступления, засыпая Перкинса кучей вопросов.       — Я вообще не понимаю, к чему такая шумиха, — Перкинс прищуривается, рассматривая фигуру в петле. — Ну решилась убитая горем мать покончить с собой, и что с того? Будто у нас реальных проблем мало.       — Она не сама повесилась, — хрипит Рид, глядя в замершее посмертной маской лицо миссис Грейхаус.       — Да неужели, — саркастично парирует Перкинс и нервно дёргает рукой, когда Ричард его останавливает.       Гэвин подходит ближе к трупу. Всё было так же, правда? Это ловушка, и он попался.       Снова.       Он смотрит под ноги — подушка из листьев тут куда пышнее, перемешана с землёй. Сначала он хочет разворошить листву ногами, но, подумав, опускается на корточки и раскидывает руками. Пальцы моментально становятся ледяными.       Рисунок тот же. Во всех деталях.       Он чувствует, как в висках набатом стучит кровь, глуша всё, что говорят Ричард с Перкинсом. Гэвин с ними и не с ними одновременно. Сердце частит от ужаса и предчувствия чего-то зловещего.       — Она сопротивлялась, — он подходит ближе и берёт убитую за руку, показывая Перкинсу грязные, поломанные ногти на её руках, — и ей спустили кровь, — задирает рукав платья, тяжёлый от напитавшей его крови, и мрачно смотрит вниз.       Перкинс удивлён и подозрителен: откуда Гэвину это всё известно? Так, словно он был здесь.       Гэвин не говорит, что в каком-то смысле он, похоже, и правда был.       Он замечает в листве торчащий конец ещё одной верёвки, но ничего не говорит ни Перкинсу, ни Ричарду.       — Это может быть сдуревший от горя отец, — высказывает вместо этого самое логичное предположение. — Когда мы с отцом Стерном в последний раз виделись с четой Грейхаус, супруги явно были в ссоре. Она, — он кивает на труп, — приняла смерть дочери. Не пропажу — смерть. А вот мистер Грейхаус нет.       — С другой стороны, нет никаких доказательств, что Стелла действительно мертва, — вступает в разговор Стерн, — так что это вполне могла быть и она сама. По вашим словам, она явно была не в себе перед пропажей.       — Может быть, и так, но хватило бы ей сил, учитывая болезненность, справиться со здоровой женщиной, протащить её до парка посреди города и подвесить на такой высокой ветви? — Гэвин подходит ближе и примеряется. — Она едва ли доставала мне до плеча.       — А стала бы мать так уж сильно сопротивляться, если бы вдруг встретила пропавшую дочь?       Гэвину на это ответить нечего, Перкинс и вовсе предпочитает молча наблюдать за ними и, скорее всего, делать собственные заключения.       Ричард достаёт из чемоданчика, который всегда таскает с собой, массивный блокнот в кожаном переплёте и карандаш. Перерисовывает пентаграмму (ну или как там эта хрень называется, Гэвин точно помнил, но забыл), сравнивает с той, что была в комнате Стеллы.       — Она определённо похожа, но мне нужно больше данных, чтобы сказать точно, — обхватывает тонкими губами кончик карандаша, и Гэвин, судорожно вздохнув, отворачивается.       С ним определённо что-то не так, и заняться этим стоит сразу по возвращении в аббатство.       К его счастью, Перкинс берёт с них слово докладывать обо всём и отпускает восвояси. Даже экипаж предлагает, но Ричард отказывается.       Действительно, почему бы не прогуляться часа полтора пешком по заражённому (возможно) неизвестной заразой городу в премерзкую погоду середины ноября?

***

      — Мне всё ещё непонятно, зачем делать это посреди города? — Ричард задумчиво рассматривает перерисованные символы. Бумага от сырости идёт волнами. — Судя по состоянию платья, её явно тащили туда по земле, но зачем? Что в этом парке такого?       Он смотрит на Гэвина. И смотрит, и смотрит. Решает взять измором?       Если так, техника, оказывается, рабочая. Гэвин выдерживает едва ли десять минут.       — Это место стало парком не так давно. Раньше это была самая граница Челтнема, и это дерево, оно... — он прокашливается, — как бы отделяло крещёную землю от некрещёной.       — Там хоронили некрещёных?       — Да, — кивает Гэвин, — давно. Даже надгробий и крестов не осталось.       — Но я всё ещё не понимаю...       — Ты не дослушал. Есть что-то вроде местной легенды. Страшилки. Про купца, которого обманул приезжий лекарь. Он пообещал, что вылечит его жену и новорождённого сына, страдающих неизвестной болезнью, за которых не брались даже священники аббатства. И он обещание своё выполнил, жена и сын стали здоровее многих, только вот купец спустя время стал говорить, что его жена и сын умерли. А те, кто живут рядом с ним, не они. Что лекарь подселил в тела его близких демонов, и теперь они потешаются над ним, заставляя страдать и мучиться от чувства вины. Но никто не хотел его слушать, никто не верил. Хотя все в городе и стали считать его блаженным, жена и сын не бросили его. И в конце концов он отплатил им тем, что убил и повесил на том самом дереве. На границе святой и не святой земли. Чтобы зло, поселившееся в его родных, сгинуло, а их души притянулись к свету. В общем, он и сам закончил в петле, — Гэвин криво усмехается. — С тех пор этот дуб называют деревом висельника. Там ещё куча людей успела повеситься после, и даже после того как оно стало частью парка, ещё пытались. Вот как раз ребята Перкинса их отваживали.       — Об этом нужно подумать, — задумчиво тянет Ричард, идущий рядом с такой серьёзной рожей, будто каждое слово Гэвина принял за чистую монету.       Будто это не глупые страшилки для детишек.       «Разве же нет?» — думает Гэвин и ёжится от внезапного порыва ветра.       Прямо сейчас он кажется почти потусторонним, и на него внезапной волной обрушивается паника. Неконтролируемая и сильная. Душащая вполне себе по-настоящему. И он бы упал прямо в подмёрзшую грязь дороги, если бы не перехвативший его за плечи Ричард.       — Ещё немного, Гэвин. Мы почти дошли, — жарким шёпотом над самым его ухом.       Не зови, никогда, чёрт тебя дери, не зови меня по имени.       Рид зажмуривается и вцепляется в чужие руки.       Сейчас главное — добраться до аббатства. Оказаться в лоне Господа и молиться.       Молиться, пока не упадёт от усталости.