Evidence

      Гэвин боится спать.       Всё тело ломит от долгой молитвы, ему и встать-то, придерживаясь за тумбочку, удаётся не с первого раза. И едва-едва появившееся внутри чувство успокоения развеивается, стоит только снять рясу и расстелить постель.       Голова гудит просто ужасно, внутри черепной коробки будто свили себе гнездо какие-то насекомые, и это чёртово жужжание не проходит. Сомнения и торг с самим собой ни к чему не приводят, и он решает, как и всегда в своей не такой уж короткой жизни, положиться на веру. Даже если его снова будет мучить кошмар, может, он сможет внутри найти разгадку.       Теперь, зная, что его сны вещие, он будет ещё более внимателен. Будет записывать каждый сон.       Когда следующим утром к нему в келью стучится Коннор, Рид как раз записывает всё, что помнит, до мельчайших подробностей из мучившего его всю ночь кошмара.       Сил у Гэвина едва ли хватает даже на то, чтобы держать карандаш, но он упорно выписывает слово за словом не самым аккуратным почерком. Не то что у Стернов или Фаулера.       — Да! — выкрикивает Рид и, цыкнув, исправляет кривую букву.       Стоило бы открыть дверь, но, с другой стороны, что нужно старшему Стерну от него с утра пораньше?       — Отец Рид, я хотел бы поговорить с вами, — Коннор, как всегда, сама вежливость, хоть и разговаривает с дверью.       Гэвин усмехается про себя, но всё же выходит к нему.       — Это не может потерпеть? — смотрит на того исподлобья, с удовлетворением отмечая, что они одного роста.       Хоть на кого-то из них не нужно смотреть снизу вверх.       — Боюсь, что нет, — тот поджимает губы почти как брат, и Гэвин против воли вздрагивает, — я прошу вас пойти со мной.       Гэвин нехотя следует за ним. Не то чтобы у него было много вариантов. Либо это, либо выслушивать от Фаулера очередную лекцию о ненадлежащем поведении и каре Господней.       Когда они заходят в пропитанную запахом старых книг библиотеку, их там уже ждут Ричард с... Хэнком.       Гэвин помнит, что Андерсона подрядили помогать старшенькому, но насколько тот в курсе дел, представления не имеет. Кроме разве что того, что сам же и растрепал в последнюю их совместную прогулку по злачным районам Челтнема.       — Не самая приятная компания с утра пораньше, — фырчит тот и вальяжно разваливается на высоком стуле.       Но Гэвин замечает и нервно дёрнувшиеся уголки губ, и обеспокоенный взгляд. Интересно, его так обеспокоил внешний вид Гэвина или сам факт его присутствия?       — О, поверь мне, это взаимно, — скалится Гэвин и плюхается на стул напротив. — И зачем мы здесь собрались все? Вы решили основать тайный орден из самых неприглядных монахов аббатства?       Он и сам не знает, откуда в нём вдруг появляются энергия и прежний запал. Словно бы не его накануне мучили кошмары, да так, что снова пытаться заставить себя заснуть приходилось чуть ли не силой.       — Какая... самокритичная характеристика, — прокашливается Коннор и быстро переглядывается с братцем.       Старый алкаш не замечает, но Гэвин — очень даже. И подбирается весь, готовясь. В конце концов, ничего хорошего от Стернов ждать не приходится.       — Мы, я и отец Ричард, решили, что нужно начать всё сначала, — Коннор подходит к своему стулу, но не садится, только перехватывает длинными тонкими пальцами резную деревянную спинку. — С самого начала мы были не до конца честны с вами.       Он окидывает их с Хэнком многозначительным взглядом. Но если Гэвин только ухмыляется, то Андерсон нацепляет на нос очки-половинки, что делает крайне редко и исключительно показушно, по мнению самого Гэвина, и едко цедит:       — Что, неужели расскажете что-то кроме того, что являетесь засланцами из Ватикана?       — Да, — нужно отдать Коннору должное: он выдерживает взгляд Хэнка, даже бровью не поведя. — Тем более что об этом вам уже рассказал отец Рид.       — А мне и не нужны были его рассказы, чтобы это понять, — начинает заводиться Хэнк, и Гэвин буквально растекается по стулу, готовясь к хорошему зрелищу.       Которому, впрочем, не суждено случиться, спасибо младшенькому Стерну, который впервые за всё утро подаёт голос.       На которого Гэвин упорно избегает даже смотреть.       — Это прекрасно, отец Андерсон. Значит, мы с Коннором тем более не ошиблись, решившись доверится вам. Вам обоим, — Ричард вроде говорит с Хэнком, но смотрит на Гэвина — тяжёлым, напряжённым взглядом.       Гэвин старательно делает вид, что ничего не замечает, и благодарит Господа за то, что старший Стерн продолжает свою речь.       — Мы не были с вами до конца откровенны. Даже с отцом Ридом, — Коннор, в противовес брату, проходится по нему лишь мимолётным взглядом. — Письмо из Ватикана действительно застало нас в Лондоне. Откровенно говоря, я думаю, что это дело доверили нам исключительно из-за того, что мы оказались ближе других, более опытных братьев из нашего Ордена.       — Ну я же говорил... — начинает Гэвин, но тут уже его проклинает даже Хэнк, и он уязвлённо затыкается.       — В письме, адресованном нам, говорилось про исключительность и серьёзность сложившейся в Челтнеме ситуации. Как вы понимаете, сроки для её разрешения нам поставили весьма сжатые...       — И теперь, когда вы поняли, что не справляетесь, вы великодушно решили посвятить нас в подробности? — снова вставляет Гэвин, и на этот раз Хэнк его не обрывает.       Это делает Ричард.       — Да, вы совершенно правы, отец Гэвин, — он снова называет его по имени, и Гэвин ловит себя на мысли, что сердце его при этом начинает биться чаще. Разумеется, это из-за скорой разгадки и ни из-за чего другого.       Пока он пытается себя в этом убедить, Ричард продолжает:       — Мы действительно по приезде сюда не считали, что в аббатстве есть хоть кто-то, кто был бы способен помочь нам выяснить истину. Но, пробыв с вами эти две с половиной недели, поняли, что наше поспешное решение было контрпродуктивно. Прежде чем приехать в Челтнем, мы с отцом Коннором расследовали в Лондоне случай, подозрительно похожий на ваш. Симптомы одержимости, сатанинская символика, убийства, — он раскладывает на столе материалы и даже предметы их прошлого дела, — всё было практически неотличимо от классической одержимости, но...       — Но это оказалась не она? — заканчивает за него Хэнк.       Гэвин плотнее кутается в рясу — в библиотеке чертовски холодно. И почему они решили собраться не в тёплой комнате?       — В девяноста пяти процентах случаев то, что кажется одержимостью, ей на самом деле не является, — продолжает Коннор. — В ходе расследования мы выяснили, что в Лондоне имел место самый обычный культ. Довольно обширный, но тем не менее. Обычное сборище притворников, верующих в Сатану и способных вызвать своими обрядами разве что приступы радикулита поутру. Большую опасность представляли лорды и леди, поглощённые тлетворной идеей этого культа, достаточно богатые для того, чтобы развить его в нечто большее.       — И вы предполагаете, что у нас имеет место культ? — Гэвин просматривает разложенные по столу страницы и заходится вдруг в приступе неконтролируемого кашля. Он настолько сильный, что в глазах темнеет, Гэвин промаргивается, пытаясь унять приступ, и каждый раз перед его взором вспышками возникают картинки жертв, описанные на страницах доклада. Он уверен: если бы дорассказал то, чего на них нет, Стерны подтвердили бы всё. От вплетённой в косу ленточки с золотой тесьмой до беременности последней жертвы.       Это будто насмешка над всеми их предположениями, и Гэвин молчит, хотя и чувствует на себе пристальные взгляды.       — Это... — Коннор медлит, переглядываясь с Ричардом, — на самом деле мы не уверены. Поначалу мы с отцом Ричардом предполагали, что так и есть, и хотели сосредоточиться на определении того, может ли культ в Челтнеме быть ответвлением того, что мы встретили в Лондоне, но сейчас... Мы видим столько же отличий, сколько и сходств. — Коннор открывает новую папку, очевидно, посвящённую их новому делу: — Столько заболевших... и далеко не все из них верят в эту странную сущность, про которую говорила Стелла Грейхаус. Большинство винят тёмные силы, да, но в Лондоне мы столкнулись с фанатичной убеждённостью, верой в то, что их Дьявол существует. В этом была их главная сила. Главный обман. Они действительно верили, что являются тем, чем на самом деле не являлись. И в случае со Стеллой или Эдвардом я бы сказал, что имеет место та же убеждённость, но вот остальные... Слишком много переменных остаются пока что для нас неизвестными. Мы не можем с полной уверенностью утверждать, что это: культ, пандемия или же массовая одержимость. И чтобы это понять, нам нужна ваша помощь, — Коннор снова улыбается, открыто, и, в отличие от братца, его улыбка отражается и в глазах.       Хэнк, явно уверовавший в искренность Стернов, начинает заваливать тех вопросами, а Гэвин слушает вполуха и всё рассматривает и рассматривает испещрённые узорчатым почерком страницы, вглядывается в зарисовки, и они же, блядь, ни черта не похожи на то, что они видели здесь, так с чего Стерны вообще решили, что это культ?       Хотя что бы он смыслил в культах.       Гэвин хватается как за спасательную соломинку за мысль, вдруг возникшую в его голове.       — Тогда, раз уж мы теперь максимально честны и открыты друг с другом, может, поменяемся напарниками, а? — он оглядывает всех присутствующих в надежде найти в них одобрение. — Я помогу Коннору в бумажной работе, а Хэнк отправится с Ричардом «в поле».       Он ждёт и втайне, в самой тёмной глубине своего нутра надеется, что его идею отвергнут.       Необъяснимо.       — Я не думаю, что это хорошая идея, — говорит Коннор, — отец Андерсон единственный в аббатстве, кто владеет древне-арамейским, и он просто необходим мне здесь. Вам же, отец Рид, очевидно, лучше присутствовать «в поле» вместе с отцом Ричардом. Мне казалось, вы неплохо сработались.       Гэвин очень хочет сказать, что Коннору действительно показалось, но молчит.       — А я и не знал в тебе таких талантов! — говорит вместо этого и скалится, стараясь не обращать внимание на прожигающий его взгляд ледяных глаз.       Они продолжают обсуждения до вечерней молитвы, Гэвин чувствует себя вымотанным, выжатым, как половая тряпка, и всё, о чём мечтает, — заснуть поскорее. Пускай даже и с кошмарами.

***

      Как ни странно, кошмары в эту ночь его почти не беспокоят. Зато, стоит Гэвину выйти из кельи, он натыкается на Ричарда, словно бы уже несколько часов околачивающегося около его двери.       — Я бы хотел поговорить с вами после обедни, отец Рид, — говорит вместо приветствия и окидывает его обеспокоенным взглядом.       Вернее, Гэвину кажется, что обеспокоенным, этот ублюдок почти наверняка не умеет чувствовать ничего похожего.       — Я буду ждать вас напротив исповедальни.       И уходит, будто ему согласие Рида и не было нужно изначально. Так, в известность поставил, что тот должен быть в такое-то время в таком-то месте.       Просто потому что он важная шишка и может указывать Гэвину.       Потому что он тупо лучше него.       Сегодня Гэвин не торопится с обязанностями в исповедальне. Специально долго и подробно расспрашивает прихожан, отпускает грехи как образцовый святой отец и изо всех сил надеется, что, выйдя из тёмного закутка, не увидит Ричарда прямо напротив — через два прохода и два ряда длинных деревянных скамей.       И всё же он там.       Сидит на широком выступе, опираясь о стену с выбитым на ней молитвенным свитком. Гэвин, воровато оглядевшись вокруг, подходит ближе и громко, куда громче, чем можно, сглатывает. Чёртов Ричард Стерн не находит ничего лучше, чем уснуть прямо посреди церкви. Розарий в длинных пальцах чуть съезжает, когда тот поворачивает во сне голову, и Гэвин, кажется, забывает, как дышать.       Полуденные лучи столь редкого поздней осенью в Англии солнца заполняют всё обозримое пространство, раскрашивают цветными витражными мазками ровную бледную кожу. Собирающиеся в мягкие завитки волосы. Тёмную монашескую рясу.       Это грех, это определённо грех, но Гэвин даже под пытками святой инквизиции не смог бы перестать смотреть. Во сне выражение лица Ричарда кажется мягче. Губы приоткрыты, а не сжаты, как обычно, в тонкую недовольную линию. Ресницы, куда длиннее и пушистее, чем у многих барышень, подрагивают; скулы, расчерченные мягкими линиями, выглядят ещё острее, и россыпь родинок — почему Гэвин раньше не замечал, как их много у Ричарда? Он следит за бликами по идеально выбритому подбородку, шее, выступающему кадыку, чуть оттянутой колоратке... Гэвин оказывается так близко, что чувствует хвойно-мыльный аромат, тонкой вуалью окружающий Стерна.       Он вдыхает полной грудью и снова осматривается. Они одни, и он хочет, чтобы время остановилось. Хочет продолжать смотреть. Хочет дотронуться.       Гэвин понимает всё.       Раньше, чем успевает отказаться, придумать оправдание, обмануться.       Что-то похожее он уже чувствовал раньше.       Оказавшись на войне среди множества людей, не ограничивающих желания плоти, он узнал и увидел куда больше, чем за все годы в приюте и аббатстве. Убирающихся восвояси с первыми петухами продажных девиц. Зажимающихся друг с другом по тёмным углам мужчин. Он не осуждал солдат, это было бы глупо, но и не реагировал на подначивания. Только вот... когда ты варишься в этом нескончаемом ужасе боли и смерти, тебе хочется, чтобы кто-то был рядом. Тебе всё чаще кажется, что ты мёртв, и единственная надежда — почувствовать себя живым рядом с кем-то, у кого при виде тебя сбивается дыхание и неровно бьётся сердце. За Гэвином ходил один такой. Младше него на пару лет, а уже солдат. Он слушал все его проповеди, хотя Гэвин не был уверен, верил ли тот в Бога.       Когда он только вернулся в Англию, когда не был уверен даже в собственной вере, мальчишка почти добился своего. На какой-то миг Гэвину показалось, что он отчаянно хочет этого — кого-то рядом, но... Наверное, если бы он действительно был влюблён в ответ, он бы отвернулся от Бога, стал бы обычным человеком. Только вот так же отчаянно, как желал, Гэвин понял, что не чувствует к мальчишке ничего похожего.       Это был единственный случай, и ни разу после он больше не отклонялся от праведного пути. Ну, по крайней мере, в том, что касается наслаждений плоти.       И почему сейчас? Когда он успокоился, смирился с жизнью обычного священника, укрепился в собственной вере. Зачем Ричард Стерн появился перед ним?       Гэвин сжимает кулаки так сильно, что бусины розария больно впиваются в кожу, только вот это ни черта не отрезвляет.       Чем больше он смотрит на Ричарда, тем больше понимает. Это необъяснимое желание получить чужое признание, излишняя агрессия, попытки поддеть — всё это было, чтобы скрыть то, что уже зарождалось в самых тёмных уголках его души.       Гэвин смотрит и понимает: Ричард — красивый.       Гэвин выдыхает и, пытаясь удержаться на дрожащих ногах, признаётся самому себе: ему нравится Ричард Стерн.

***

      Отец Рид меланхолично пинает небольшой камушек в пропасть и смотрит вниз на жутковатый пейзаж: полуразрушенные стены аббатства, заросшие кустарниками дорожки, старый колодец и заснувший мёртвым сном до весны лес вдалеке.       Он так и не решился разбудить Ричарда. Малодушно сбежал и отсиживается теперь, будто удастся избежать неизбежного.       Гэвин не знает, что ему делать. Это внутри него, рождённое по отношению к отцу Стерну, скорее всего, для спасения его души куда опаснее, чем возможные болезнь, дар и одержимость, вместе взятые. И почему только он не понял это чуть раньше? Тогда вчера он продавил бы старшего Стерна, и они поменялись бы местами.       А теперь спасения для него нет.       Хорошо хоть здесь, в самом древнем и всеми забытом крыле аббатства он может побыть один. Собраться. Придумать стратегию.       Другие не ходят сюда — не только потому что далеко и незачем, но и из соображений безопасности. Фаулер и ему не раз говорил не соваться в это крыло, если шея дорога, но Гэвину нравится здесь.       Ему нравится, как плющ проторяет себе дорожки в трещинах старинной кладки. Как природа постепенно отвоёвывает своё. Конечно, сейчас тут не так красиво, как летом, но он и не за красотой пришёл.       Гэвин облокачивается на осыпающуюся колонну и смотрит вдаль. Дышит сырым холодным воздухом и никак не может надышаться.       Никак не может выкинуть образ спящего Стерна из своей головы.       — Вот вы где, — слышит его голос за спиной и думает, что снова спит.       Ричард равняется с ним, и Гэвин чувствует на себе чужой взгляд.       — Мы договаривались поговорить, — звучит укоряюще. Ричард продолжает на него смотреть, явно ожидая ответа.       — Когда я закончил исповедовать наших доблестных граждан, вы уже спали. Я, ну... решил перенести разговор. Нам всем в последнее время слишком редко удаётся выспаться, — уклончиво отвечает Рид и продолжает смотреть куда угодно, но только не на Стерна.       Ему кажется, стоит им встретиться взглядами, и тот всё поймёт.       Ричард либо действительно верит ему, либо делает вид, но больше не допытывается. Но и не уходит — садится рядом, слегка касаясь его кончиками пальцев.       — Я не знал, что здесь есть такое красивое место, — выдыхает почти восхищённо.       — Это самое древнее крыло аббатства, — подхватывает Гэвин, — его даже на карте нет. Прямо под нами старое здание церкви. А вон там, — он указывает на башню чуть левее них, — была колокольня.       Какое-то время они молчат, Гэвин даёт Ричарду время осмотреться.       — Летом тут ещё красивее, — продолжает он. — Всё утопает в зелени, и солнце высушивает камни так, что они становятся похожи на мрамор. А ещё сюда никто не ходит. Можно просто сидеть, слушать шелест листвы и пение птиц. А уж если удаётся стащить у Коллинза из кухни печений или хлеба, то вообще красота.       Ричард смеётся — тепло, красиво.       Гэвину стоит прекратить так реагировать на него, иначе и до помешательства недалеко.       — Я хотел бы увидеть это, — смотрит на Гэвина, и в этот раз ему не удаётся вовремя отвернуться.       Чёрт его знает, что там Стерн читает на его лице, но он первым отводит взгляд. Гэвину кажется, что тот становится более напряжённым, но это быстро проходит.       — Мы с родителями и братом переехали в Италию, когда я был совсем маленьким. Отец был торговцем, в основном торговал предметами искусства. Мы исколесили почти всю страну, но больше всего мне нравилось на юге. Не в больших городах с их величественными костёлами и дворцами, а в небольших городках и частных винодельнях. Когда можно было сбежать утром, пока никто не встал на виноградники, или гулять по побережью, собирая диковинные камушки. Помнится, я даже собрал маме браслет на день рождения, — усмехается Ричард. — А потом, когда, весь пропитавшийся солёным морским воздухом, возвращаешься домой, лавочки местных торговцев уже начинают открываться, и кто-то угощает тебя свежим хлебом, кто-то сыром, и обычно домой я приходил уже сытый, что очень злило нашу кухарку.       Ричард продолжает рассказ о своём детстве, и, когда Гэвин оказывается очарован, беззащитен, словно мушка, попавшая в паутину, резко меняет тему:       — А ведь вы, отец Гэвин, не всё рассказали вчера. Продолжать скрывать истину, когда мы договорились работать сообща, контрпродуктивно, — Стерн смотрит на него серьёзно, в голосе не остаётся и следа прежней сентиментальности.       — Вы тоже рассказали не всё, — парирует Гэвин, чувствуя, как начинает печь скулы.       — Мы рассказали то, что имеет отношение к делу.       — А это не только вам решать.       Ричард вздыхает. Молчит так долго, что Гэвин уже решает встать и уйти, солнце вновь скрывается за тучами, и в продуваемой сквозняками постройке становится слишком холодно.       — Я... возможно, вы правы, — Ричард говорит непривычно неуверенно. — Но, может быть, продолжим не здесь?       Гэвин кивает и встаёт, отряхивая каменную крошку и пыль с рясы.       Им бы лучше пойти в библиотеку или тёплую комнату. Это было бы куда безопаснее, но Гэвин не знает, насколько конфиденциально то, что собирается рассказать ему Стерн, а ещё он понимает, что потом придётся откровенничать уже ему, и вообще... у него с принятием правильных решений в последнее время проблемы.       Поэтому Гэвин ведёт Ричарда в свою келью. Зажигает свечи, пока тот усаживается на его кровати. Берёт плед из шкафа — он и не подозревал, насколько замёрз, пока они не оказались внутри, и наверняка Стерн замёрз тоже.       — Когда нам с Коннором было по девять лет, отец познакомился с одним местным аристократом. Тот очень хотел получить какую-то то ли картину, то ли статую для своей личной коллекции, и попросил отца ему помочь. Предлагал огромные деньги. Мы не бедствовали, но родители решили, что чем большее наследство нам с братом обеспечат, тем лучше. — Ричард сцепляет руки на коленях, глядя в одну точку. — Одним предметом искусства дело не ограничилось, и со временем этот человек для отца стал не только клиентом, но и другом. А мы стали замечать, что поведение отца изменилось. Он перестал пускать нас с братом на склад, где обычно хранил предметы искусства на продажу. Перестал ходить с мамой в церковь. Вместо этого он стал уходить куда-то вечерами. В общем, — Ричарду этот рассказ явно даётся с трудом, и Гэвин даже думает в какой-то момент попросить его прекратить, но тот только качает головой, — тот аристократ оказался маньяком, помешанном на оккультизме. Он знакомился со своими жертвами, приводил их к себе, якобы чтобы приобщить к искусству, а потом убеждал, что они одержимы демонами, и убивал. Как мы потом, уже будучи взрослыми, узнали, он ждал, что настоящий демон воскреснет из мёртвой плоти.       — Твой отец стал одной из его жертв? — спрашивает Гэвин.       — Нет. Его жертвой стала моя мать. Он убедил и её, и отца в том, что она одержима, и им, в отличие от остальных, он обещал помочь. Не за просто так, разумеется. По сути, отец стал его сообщником. Приводил ему потенциальных жертв, покупал молчание нужных людей. Пока не ошибся. Их... предпоследней жертвой стала молодая вдова из довольно знатного рода. Когда нашли её расчленённое тело, замалчивать всё происходящее стало невозможно. Отец оказался в тюрьме вместе с тем человеком. А мама, она... так и не разуверилась, даже когда ей раскрыли всю правду. Она действительно болела, да, но никакой одержимостью там и не пахло. И тем не менее адвокаты убийцы решили напирать на версию с реальными случаями одержимости, и, вместо того чтобы отправить маму в больницу, позвали к ней каких-то сомнительных монахов-экзорцистов, даже в Ордене не состоящих. Она умерла в ходе ритуала.       — А что стало с вами? — Гэвин, ошарашенный услышанным, не может отвести взгляд от напряжённой линии челюсти Ричарда.       Это совсем не то, что он ожидал услышать. Совсем не та жизнь, которую он рисовал себе, глядя на Стернов.       — Нас взяла к себе Аманда Стерн, старшая сестра убитой вдовы. Она верила, что наши души ещё можно спасти. И сделала для этого всё возможное, — он усмехается, и у Рида по хребту ползут мурашки. — Этот человек не был ни пророком, ни демонопоклонником, но он был очень харизматичным психопатом, способным кого угодно заставить поверить в то, что ему было нужно. Но даже судья, вынося приговор, был не до конца уверен, где правда. Как и половина местных писак. Поэтому мы с Коннором решили связать свою жизнь с церковью и стать экзорцистами. Чтобы подобного никогда больше не повторилось. Поэтому мы так ревностно пытаемся не допустить никого, кто мог бы замедлить нас или помешать.       Они молчат какое-то время, разглядывая блики пламени от свечей на стенах.       — Ну, это имеет смысл. — Гэвин прокашливается и берёт со стола дневник. — Теперь моя очередь, да?       Он не думал, что Ричард на самом деле поделится с ним чем-то настолько личным, и решает ответить честностью на честность. Даже если после этого тот привяжет его к кровати и обольёт святой водой.       Он садится рядом и рассказывает всё с самого начала: и про странный разговор с неверным, и про видения, и про сны.       — Вот, — кладёт Ричарду на колени дневник, — я каждое утро записываю всё, что помню. Наверное, будет лучше, если ты сам прочитаешь.       Ричард кивает.       Гэвин не знает, когда оказывается головой на Ричардовых коленях. Он не уверен, когда именно вырубается, убаюканный поглаживанием по голове.       Слушая шелест переворачиваемых страниц, он думает, что лучше бы Ричарда никогда не знал вовсе. А потом, поддавшись слабости, вырубается снова.       Так хорошо, без сновидений, он не спал уже очень, очень давно.