Evidence

      Гэвин должен справиться. Он обещал себе. Он обещал Ричарду. Все эти люди... даже если и есть среди них кто-то одержимый, большинство просто больны и нуждаются в помощи.       Он делает вдох и толкает массивную деревянную дверь.       Час ранний, ещё даже не рассвело, и внутри лазарета царит полумрак, густой, пропитанный запахом лекарств и таким знакомым, сладковатым — разложения.       Отец Рид произносит про себя молитву и идёт дальше. Мимо рядов коек со спящими людьми. То тут, то там слышится тяжёлый, глубокий кашель, стоны и шёпотки бессвязного, морозящего ужасом бреда.       Он вглядывается в лежащих под одеялами людей и... не знает, с чего начать. Были бы тут Тина или Кэра, они бы сказали, к кому подойти в первую очередь, но он здесь один. Гэвин, постояв какое-то время в нерешительности, идёт в самый центр и опускается на колени на холодный каменный пол.       Достаёт из кармана рясы розарий и, сложив руки в молитвенном жесте, начинает молиться. Не за себя — за них. Скорее всего, ни медсёстры, ни Стерны этого никогда не делали. А это ведь важно. Возможно, самое важное сейчас. Перед лицом неизвестного, всепоглощающего, внушающего ужас сохранить веру. Не отвернуться от Бога.       Гэвин начинает тихо, но стих за стихом его голос набирает силу, певучесть. И в какой-то момент все остальные звуки стихают. Только его голос эхом разносится, отскакивая от стен. Ему кажется, что кто-то совсем рядом, нависает над ним, но он упорно продолжает, зажмурившись. Пока не начинает казаться, что вокруг него не один человек, а целая дюжина.       Гэвин прерывается на полуслове и распахивает глаза. Вместо людей перед ним розарии. Их сотни, тысячи разных: каменных, деревянных, золотых, свисающих с потолка и полностью закрывающих обзор — но все с перевёрнутыми распятиями. Он чувствует, как спирает дыхание, и сердце частит так сильно, что становится больно. Он делает вдох и продолжает молитву. То, что перед ним сейчас, не может быть реально. Это вызов, проверка его веры.       Он так думает, пока не слышит вдалеке женский голос, такой знакомый, такой... Гэвин вскакивает, прислушиваясь.       — Кто здесь?       Ответа нет, вокруг абсолютная тишина. Он начинает молиться снова и снова слышит этот голос, едва-едва, но слышит. У него не уходит много времени, чтобы понять: голос этот он слышит, только когда молится сам. Тот будто вторит его молитве.       Он встаёт и осторожно пробирается меж розариев, которых, кажется, становится только больше. Они ледяные настолько, что прикосновение к ним обжигает, и он, вскрикнув, дальше расчищает себе путь, стараясь не касаться их оголёнными частями тела.       Постепенно голос становится отчётливее, и Гэвин ускоряет шаг. Он не знает, почему так важно найти его источник, почему это перекрывает даже ужас, сковывающий его. Гэвин продирается вперёд, пока не видит в отдалении женщину. Она стоит над колыбелью, читая молитву, на тумбочке рядом тлеет свеча. Женщина наклоняется к ребёнку в колыбели, и, сколько бы Гэвин ни пытался, разглядеть её лицо не выходит. Он видит, что она кладёт что-то в колыбель и плачет, а потом её оплетает тьма и уносит от колыбели. Он бежит следом, крича ей и протягивая руку, хочет помочь, и когда ему кажется, что он почти у цели, розарии начинают оплетать его тело и оттягивать назад. Он кричит, ругается, его сердце сжимается, ведь он понял, понял, кто она такая, но розарии не дают пошевелиться, разорвать их не получается, а потом кто-то хватает его за волосы — больно, — по вискам текут слёзы, и он совсем, совсем ничего не может сделать.       Шёпотки окружают Рида, перекрывают собой и его, и её голос, движение в какой-то момент прекращается, и Гэвин понимает, что он связан внутри какого-то круга заклятия, а по пяти его краям стоят люди, но различить выходит только Стеллу и Эдварда. Они все смотрят на него и улыбаются. Они что-то читают нараспев на незнакомом ему языке, и он видит, как один из них, самый высокий, отворачивается, а когда разворачивается обратно, у него на руках младенец — тот самый, что был в колыбели. Гэвин пытается вырваться, изо всех сил пытается, он кричит, но его голос будто исчезает. Лёгкие горят.       Гэвин смотрит, как человек поднимает ребёнка над ним, как розарии опутывают его, слышит отвратительный хлюпающий звук ломающихся костей, чувствует на губах солоно-металлический вкус крови, а потом — как что-то рвётся из него, выламывая уже его собственные рёбра, и замахивается для последнего удара...       — Да что с тобой, Рид?! Приди в себя!       Он чувствует, как пылает от удара щека.       Пытается продышаться и сфокусировать взгляд.       Оказывается, к нему пришёл Хэнк, чтобы разбудить и привести в лазарет. Так сказать, проследить, чтобы он в очередной раз не смылся куда.       Хэнк выглядит обеспокоенным, хотя и отчитывает его как обычно. Сам собирает его вещи, будто не может сидеть на месте, и Гэвин, всё больше и больше приходя в себя, замечает, что у того по скуле течёт тонкая струйка крови. Он встаёт с кровати и осматривает рану, которую нанёс сам.       — Я... — тянет, пряча взгляд, — прости.       Хэнк в ответ только фыркает и протягивает ему рясу, из кармана которой виднеются бусины розария. Гэвин холодеет и отскакивает в сторону.       Огромным усилием воли берёт себя в руки. Это был просто кошмар. Один из тех, что преследуют его и во сне, и наяву. Это не должно проникнуть в его настоящую жизнь, он не позволит. Хэнк протягивает ему фляжку, и Гэвин, делая несколько жадных глотков, ожидает, что крепкое пойло опалит жаром внутренности, но это оказывается просто... вода.       — Ты что, решил напоить меня святой водой? — неверяще тянет Гэвин, глядя то на флягу, то на Хэнка.       — Вот ещё, воду на тебя святую тратить. Ты не образцовый священник, но и не исчадие ада. А это... — он забирает у него флягу, — стараюсь избавиться от пагубных привычек, которые пятнают мою душу.       Гэвин хмыкает, ни на секунду не веря в услышанное, но, наблюдая за Андерсоном, замечает, что тот и правда изменился. Стал более опрятным, вон, даже лохмы свои седеющие в хвостик собирает, очки нацепил, ряса аккуратно подвязана поясом и щетины на морде нет.       — Да он же тебя как собачонку дрессирует, — присвистывает, поняв, откуда ноги растут.       — Заткнись, — огрызается старый болван, — самого будто нет.

***

      Предполагалось, что Андерсон составит ему компанию на утреннем осмотре, но тот лишь доводит его до дверей и бросает в ответ на возмущённый взгляд:       — Не забывай, это была твоя идея.       И не поспоришь.       Гэвину кажется, что он ныряет в ледяную воду, не задержав дыхание, но сейчас лазарет сильно отличается от того, что был в его сне. Солнце заливает высокие окна, Тина с Кэрой снуют туда-сюда, больные, кому полегче, разговаривают друг с другом. На какой-то момент, когда он заходит внутрь, все взгляды и правда обращаются на него, но так же быстро всё возвращается на круги своя. Гэвин выдыхает сквозь сжатые зубы и, пытаясь унять дрожь в теле, идёт дальше. Кэра даёт ему несколько карточек больных, которых нужно осмотреть в первую очередь, и показывает, где они лежат. Он всматривается в лица, в имена, пытаясь понять, кто же из них та — из его сна. Тогда на короткий миг он понял, кто она, — вспомнил её, — теперь же снова забыл. Может, её вообще здесь нет, может, она существовала только в его кошмаре, а он...       Внезапно пациентка с койки рядом перехватывает его ладонь и утягивает на себя.       — Пожалуйста, помолитесь со мной, святой отец.       Гэвин смотрит на покрытую пигментными пятнами морщинистую кожу, тонкую, словно пергамент, и удивляется силе чужой хватки. На какое-то мгновение холодок ужаса поднимает волосы на затылке, но он, обругав себя, осторожно садится на краешек койки.       — Конечно.       Он кладёт на её ладонь свою и начинает читать «Отче наш». Она, неотрывно глядя на него, вторит одними губами, крупные слёзы скапливаются в уголках её водянистых глаз, стекают по вискам, и Гэвин в порыве странной нежности наклоняется ближе и утирает большим пальцем солёные дорожки.       Будь его мать жива, она, наверное, была бы примерно такого же возраста...       Эта мысль отдаётся резкой, сильной болью в висках. На какой-то момент у него даже зрение пропадает — вокруг лишь молочно-белая дымка, и он изо всех сил цепляется за чужую руку, пытаясь выбраться из этого наваждения.       Получается у него, когда невесть откуда за его спиной появляется Ричард.       — Доброе утро, отец Рид. Я вижу, вы с удвоенным рвением взялись за свои обязанности.       Гэвин, снова обрётший возможность видеть, только фыркает в ответ. Почему-то его безумно бесит и этот фальшивый участливо-вежливый тон, и тонкая улыбка, не коснувшаяся глаз.       — Ну да, вы тут вообще непонятно чем занимались всё это время, — он демонстративно отворачивается и продолжает осмотр.       Женщина засыпает мирным сном, всё ещё время от времени бубня про себя слова молитвы, и Рид, подоткнув одеяло, чтобы её не продуло, идёт к следующему больному из списка Кэры.       Спустя где-то час Гэвин убеждается — здесь не нужно медицинского образования, он и так может сказать: симптомы большинства этих людей поразительно похожи на чёрную смерть, выкосившую половину Европы. Но не всё так однозначно. Лихорадка, бред, в некоторых случаях бубоны. И всё же люди живут с ними так долго, как никогда бы не смогли, если бы болели чумой.       Он в который раз задумывается, может ли болезнь быть сверхъестественного происхождения. Достаточной, чтобы посеять ужас, но не убивающей направо и налево. Достаточной, чтобы воздвигнуть веру, нужную, чтобы привести в их мир нечто ужасное.       Ведь все эти симптомы, почти все до единого, вполне могут быть приняты за одержимость злом. Возможно, людям проще поверить в неё, чем признать, что на город обрушилась смертельная болезнь. От неё, в отличие от одержимости, спасения нет.       — А вы умны, святой отец, — слышит отовсюду сразу и подскакивает.       — Кто это сказал? — вглядывается в лица больных, но те молчат.       А потом... тот, кого он только что осматривал, наклоняется и тянет к нему тощую руку.       — Ваши чётки, отец.       Гэвин с криком отскакивает, глядя, как пожилой мужчина протягивает ему розарий, с которого капля по капле стекает кровь.       Он бы упал, если бы не Кэра, появившаяся из ниоткуда за его спиной.       — Да что же вы делаете! — она перехватывает его за плечи, помогая восстановить равновесие, и смотрит на розарий. — Они же ваши. Он просто хотел помочь.       Гэвин выдыхает и шарит рукой по карману. Розария и правда нет.       Он берёт его из рук мужчины и осматривает того. Но раны нет, как нет и крови на бусинах.       — Вы хорошо себя чувствуете, святой отец? — Кэра подходит к нему вплотную и прикладывает прохладную ладонь к покрытому испариной лбу. — Вы весь горите! — Она усаживает его на свободную койку и протягивает таблетку: — Выпейте.       Гэвин поначалу отказывается, не хватало ему ещё лекарства у больных отбирать, но она настаивает, говоря, что он нужен им здоровым, и в итоге Гэвин сдаётся.       — Идите отдохните, — Кэра буквально выпихивает его из лазарета, — вы уже достаточно сегодня помогли.       Он отбивается не слишком сильно и поворачивается, чтобы спросить про отца Стерна, но натыкается на полный ненависти взгляд Кэры, обращённый к тому больному, и выходит, так ничего и не сказав.

***

      Ближе к ночи Гэвин ворочается в постели, так и не сомкнув глаз, и понимает, что ему необходимо узнать больше о болезни, мире духов и собственном даре, иначе он просто сойдёт с ума. Идти к Фаулеру за разрешением — идея, обречённая на провал, а потому Гэвин решает сбежать ночью.       Он всё просчитал. Он вполне должен успеть обратно к утренней молитве.       Гэвин идёт по длинным, тускло освещённым коридорам практически на цыпочках, хотя даже если бы его и услышал кто, вряд ли стал бы останавливать. И когда он уже решает, что удалось выбраться незамеченным, у самого выхода из аббатства его ловит Ричард.       — Куда-то собрались, отец Рид?       Гэвин чертыхается про себя и выпрямляется, делая максимально равнодушный еблет (разумеется, со Стерном ему не сравниться, но всё же).       — Да, представь себе, собрался. А что? — готовится противостоять ему, настаивать, угрожать, возможно, даже драться, но...       — Я пойду с тобой, — кивает Стерн, подхватывая его неформальную манеру общения.       Тот вообще будто не определился, как с Гэвином говорить, до сих пор: это вообще-то дико и не должно казаться милым, но Гэвину кажется.       Смысл слов до него доходит после.       — Подожди, что? Нахера?       — Потому что идти одному слишком опасно, — Ричард ведёт плечом и поворачивается, пропуская его в приоткрытую калитку, — и ещё потому что это может быть полезно для расследования.       — А братишка одобряет, что ты якшаешься с неверными? — присвистывает Рид, упрямо отгоняя от себя мысль, что ему стало гораздо спокойнее с мыслью, что Стерн пойдёт с ним.       — Больше всего он переживает о том, что я якшаюсь с тобой, — в тон ему отвечает Ричард и тонко улыбается.       Рид впервые за несколько дней ржёт в голос и смело ступает в неизвестность ночи.

***

      Авий открывает им дверь до того, как Гэвин успевает постучать.       — Мы ждали вас, святой отец, — тот почтительно кланяется и пропускает их с Ричардом внутрь, — сестра сказала, что вы придёте.       Они многозначительно переглядываются: Стерн явно напряжён, по роже видно, что идея нравится ему всё меньше и меньше, и Рид, пожав плечами, спешит пройти внутрь. Не хватало ещё, чтобы Стерн перекинул его через плечо и утащил «подальше от опасности».       Внутри терпко пахнет благовониями, но это даже... приятно. Гэвин делает глубокий вдох, и ещё один, и ещё. Дышится на удивление легко.       Вместо дверей всюду навешаны разноцветные полупрозрачные ткани, дрожащие от каждого дуновения ветра. Вроде и мебель, как везде в английских квартирах на сдачу, но лампы разноцветного стекла, расставленные всюду, и высокие раскидистые растения в больших кадках делают обстановку почти сказочной.       — Как в тысяче и одной ночи, — бормочет Гэвин, идя вслед за Авием.       — Не думал, что вы читаете подобное, — усмехается за его спиной Ричард.       Как-то слишком близко. Гэвину кажется, что он чувствует тёплое дыхание, щекочущее шею поверх колоратки. Необъяснимо хочется податься назад, умостить голову на чужом плече, дать сильной руке обвить талию и притянуть ближе. Отдаться.       — У одного из солдат была, я взял почитать, — Гэвин прокашливается и молит Господа, чтобы в полумраке Ричард не увидел, как пылают его уши. Про морду он предпочитает даже не думать.       Сестра Авия, Лейна, сидит на расстеленной постели в небольшой уютной спаленке и, когда они заходят, поднимает на них взгляд подёрнутых молочно-белой дымкой глаз. Слепая.       — Доброй ночи, мисс, — он подходит ближе, легко касаясь кончиками пальцев её руки и вопросительно смотрит на улыбающегося Авия.       — Всё в порядке, святой отец. Может показаться иначе, но я зрячая, — тем не менее она перехватывает его пальцы лёгким приветственным касанием. И тут же его разрывает. — Значит, вы всё же решились.       Гэвин переглядывается с Ричардом и кивает за них обоих. У того весь еблет — сплошной скептицизм.       — Вы не против, если я начну с самого начала? — она показывает им на небольшую тахту у противоположной стены, и они неловко усаживаются вплотную друг к другу.       Господь благослови монашеские рясы, иначе он бы вряд ли смог услышать хоть что-то, кроме собственного бьющегося сердца.       — Когда я была маленькой, мы ещё жили на родине, на Востоке. Я хорошо ладила с братом и вокруг было много ребятишек моего возраста, но больше всего мне нравилось общаться с моей подругой Зарией, которую почему-то видела только я, — она улыбается им. — Родители смотрели сквозь пальцы: у многих детей были вымышленные друзья. А потом родители умерли. И мы остались с Авием вдвоём. Поначалу нам помогали соседи, но это не могло продолжаться вечно, и было решено отправить нас в Англию, к единственным живым родственникам отца. И всё бы хорошо, но я заболела.       — Простите, но какое это отношение имеет к... — начинает было Ричард, но Гэвин со всей силы пинает его в бок.       — Не обращайте на него внимания, продолжайте.       Ричард сверлит его возмущённым взглядом, и Гэвин ловит себя на мысли, что они будто поменялись местами. И не может скрыть усмешку. Хер знает, как её понимает Стерн, но замолкает.       — Я знала, что умираю. И знала, что я всё, что осталось у Авия. Моя смерть добила бы его, — она смотрит на брата и качает головой. — Хотя, если по правде, в первую очередь не хотела умирать я сама. И тогда я попросила помощи у Зарии. Она была духом уже достаточно давно, и сил у неё хватило бы, чтобы спасти меня.       — Подождите, вы хотите сказать, что... — начинает Гэвин и осекается.       — Да, всё верно. Она долго не соглашалась, и лишь когда я умирала, сказала, что есть один путь. Она вселится в моё тело и будет поддерживать его своей силой. И что если я соглашусь, то больше не буду только собой. Возможно, чаще я буду ею. Она ждала, что я испугаюсь, откажусь, но я знала, на что иду, когда просила её. И я согласилась.       — Вы добровольно впустили в своё тело демона? — Ричард напрягается, Гэвин чувствует это.       — Не демона, духа, — поправляет его Лейна. — Я знаю, в вашей религии нет понятия добрых духов, которые таким образом могут помогать смертным. По крайней мере, в официальных догматах. Но такая практика существовала задолго до зарождения христианства. У нас на Востоке, да и в античной Греции, например, тоже существовала вера в добрых духов, что помогают людям. Конечно, далеко не все из них такие, но мне повезло встретить Зарию. Так я смогла остаться и с братом, и с подругой, — Лейна складывает руки на груди. — Она могла бы поглотить меня. Уничтожить. Но она наоборот делится своей силой и продлевает, насколько это возможно, мою жизнь.       — То есть вы хотите сказать, что за мной охотятся добрые духи? — спрашивает Гэвин.       Лейна качает головой, а потом будто отключается, Гэвин буквально видит это — как её место занимает та, другая.       — Вам не стоит меня бояться, — говорит она, — просто Лейна решила, что я лучше смогу объяснить вам происходящее.       Гэвин щурится, вглядываясь в неё. А потом встаёт и подходит вплотную. Она не напрягается и не пытается отстраниться. Даёт ему прикоснуться к своей ауре, даже больше — сама подставляется.       — Мой дар, — ладони Гэвина потеют, и он отирает их о рясу, — тоже от вашего мира?       — И да и нет, — говорит Зария, и они с Ричардом оба замечают, как меняется даже тембр её голоса. — Ты такой, потому что таким тебя задумали. Просчитали всё задолго до твоего рождения. И кто-то близкий узнал об этом и решил тебя спасти.       — Мама, — понимает вдруг Гэвин. Он так чётко видит сейчас то, чего не заметил тогда.       Вещь, которую женщина положила в колыбель.       Вещь, бывшую с ним всю его жизнь.       — Она отказалась от тебя, потому что знала, что только так можно тебя защитить. Отсрочить задуманное, пока ты обретёшь силу вершить свою судьбу сам.       — Я не понимаю, — говорит Гэвин, — она не бросала меня, она погибла.       — Кто сказал, что одно не является следствием другого? — та, другая Лейна смотрит на него немигающим взглядом. — Она пожертвовала душой, чтобы спасти твою. Цени этот дар.       — Ты говоришь, что она убила себя! — вскакивает Гэвин, срываясь на крик.       — Да, — кивает она, — чтобы они не узнали, где ты. Я думаю, то, что происходит сейчас, готовилось очень давно. И люди, замешанные в этом, хотят призвать в мир огромной силы зло. Но зло это приходить не спешит. Был бы это обычный демон, пускай даже и князь, было бы куда проще, ведь они обожают зверствовать в мире людей, этот же... скорее стихия. Непостижимая, непредсказуемая и ужасная. И ты, по их задумке, его сосуд. Жертва, что приведёт его в этот мир. Это лишь предположение. Но я прожила достаточно, чтобы быть уверенной.       — И как нам их остановить? — Ричард снова подходит незаметно, сжимает его плечо, будто удерживая в реальности.       Она смотрит на них странно. Подходит, касаясь кончиками пальцев руки Ричарда.       — Вам нужно найти их. И прервать ритуал.       Это последнее, что говорит Зария перед возвращением Лейны.       Уходят Гэвин и Ричард с ещё большим количеством вопросов, чем было до. Но и большим количеством информации тоже.       — Как только вернёмся, я скажу Коннору, чтобы они с Хэнком искали, что за зло хотят привести в наш мир. Если мы узнаем его, будет куда проще справиться со всем этим. — Он ободряюще касается его напряжённой спины. — Мы обязательно победим.       Гэвин кивает, но всё, о чём он может думать, — мама. Неужели это правда, что она пожертвовала собой ради него? Он никогда на неё не злился (ну разве что совсем чуть-чуть, когда ещё был молокососом), как-то сразу уяснив для себя, что мир, в котором они живут, та ещё выгребная яма. У неё могла быть тысяча причин оставить его в приюте. Она могла этого не хотеть.       Теперь он знает: она не хотела.       Почему от этого только больнее?