Evidence

      Они, как и рассчитывал Гэвин, успевают вернуться в аббатство до утрени.       — Тебе нужно поспать хотя бы пару часов, — нудит Ричард над ухом.       По мнению Гэвина, лучше бы он в это самое ухо (и не только) залез своим длинным языком, но кто бы брал в расчёт его мнение. Он предательски вздрагивает, когда запястье перехватывают прохладные пальцы.       — Гэвин, — и продолжает, будто это законно, звать его по имени так, — я могу прикрыть тебя перед аббатом, и...       — Да не нужно, — Гэвин, пускай и с неохотой, вырывает руку из чужой хватки, — я всё равно не усну. А даже если усну, то... — он вспоминает последний кошмар и чувствует, как возвращается ноющая пульсация в висках. — В общем, лучше будет, если мы прямо сейчас пойдём в библиотеку и начнём искать этого демона, не горящего желанием являть этим свиньям свой лик. А братишка твой со старым алкашом к нам потом присоединятся.       Ричард, судя по обеспокоенному, волнующе жадному взгляду, обращённому на него, продолжил бы тираду. Возможно, предложил бы, как в прошлый раз, погладить его по головке (Господи, изгони из его бедовой головы греховные мысли), и ещё много разных «возможно», но на входе в крыло жилых помещений их находит Фаулер.       Злющий, растрёпанный и с такими синяками под глазами, что даже с Гэвином может поспорить за звание самого заёбанного.       — В зал капитула живо. Оба.       Ричард вскидывает брови: обычно аббат позволяет себе так разговаривать разве что с Ридом, но никак не с тайными представителями Ватикана.       — Аббат, я должен сообщить, что мы отлучались исключительно в интересах расследования... — начинает Ричард, но аббат обрывает его взмахом руки.       — Потом. Сейчас это меньшее, что меня волнует.       Гэвин с Ричардом переглядываются и дальше идут молча.       В зале капитула их уже ждут, как всегда, идеально аккуратный Коннор, растрёпанный не хуже Фаулера Хэнк и ещё какой-то мужик, сидящий к ним спиной.       Весь из себя разодетый, напомаженный, воняющий духами на всё помещение (ладно, тут Гэвин кривит душой, аромат приятный и явно очень дорогой). Хэнк даже присвистывает, глядя то на него, то на гостя, и когда тот поворачивается, Рид понимает почему. Этот хлыщ с модной стрижечкой и хищной насмешливой рожей просто пиздецки на него похож. Ему даже становится не по себе.       — Я так полагаю, вас мы и ждали, — говорит тот, вальяжно закидывая ногу на ногу и заинтересованно разглядывая их с Ричардом. Будто бы совершенно не замечая охуительного сходства.       Гэвин дёргает плечом и проходит вперёд. Может, это всё просто ещё одно наваждение, попытка его смутить и запутать. Он потом спросит у остальных.       — Это лорд Элайджа Камски, — представляет его Фаулер и со вздохом садится на высокое резное кресло. — Он приехал, чтобы узнать, как проходит расследование.       — О, благодарю, аббат Фаулер, я и сам мог бы представиться, — он перестаёт улыбаться, — но я не просто хотел узнать о результатах, в конце концов, вы каждые три дня высылаете мне отчёт. Я хочу пригласить отцов Стернов к себе. У меня есть информация, которая может напрямую касаться нашего... деликатного вопроса и которую я хотел бы сохранить в тайне.       — Это настолько срочно, что вы приехали ночью? — спрашивает Ричард, глядя на него немигающим взглядом.       — И да и нет. На самом деле я последние пару месяцев всё время провожу в особняке и перестал следить за течением времени, — Камски легкомысленно пожимает плечами и встаёт. — Я жду вас сегодня днём. Аббат, — он кивает Фаулеру и идёт к двери.       На Гэвина будто бы и не смотрит, но он замечает, прежде чем открывается дверь, быстрый поворот головы, полный скрытого интереса взгляд, веселье... веселье? Рид задыхается возмущённым вздохом и не выкидывает ничего такого, за что потом бы пришлось провести лишние полчаса в молельне, только потому что Ричард стискивает его руку.       Блядство.       — То есть, — вступает в разговор Коннор, — он ждал всё это время, просто чтобы сказать нам это? — то, как он хмурит брови, Гэвина веселит.       Что, идеальный мальчик, это не вписывается в твоё видение мира? Мало общался в своём Ватикане с богатыми уёбками, которые считают, что ты им должен пятки лизать просто за то, что они существуют?       — У лорда Камски довольно... сложный нрав.       Гэвин прыскает, и Фалуер посылает ему уничтожающий взгляд.       — А сходств всё больше! — хохочет Хэнк и тоже огребает, но уже от Коннора.

***

      После утрени Стерны собираются к Камски. Хэнка и Гэвина оставляют присматривать за больными в лазарете и шариться по библиотеке. Только вот у Гэвина другие планы. Он почему-то (и сам до конца не понимает почему) уверен, что должен быть там вместе с ними. И это совсем не потому что Камски будто его доппельгангер, нет. Тут что-то другое.       — Я еду с вами, — Гэвин подходит к богато украшенному экипажу, — отец Андерсон тут и один прекрасно справится.       Коннор ожидаемо против. Начинает читать ему целую тираду и про то, какой он безответственный, и про наплевательское отношение, и про Страшный суд и ещё про что-то — Гэвин уже просто не слушает. Хронический недосып и странный не то дар, не то какая-то дрянь даруют ему поистине волшебную способность просто отключать восприятие на какое-то время.       Гэвин видит, что и Хэнк вступает в игру «полей отца Рида говном», и даже знает почему: старому хрычу одному придётся делать всю работу — но ему абсолютно всё равно. Он должен поехать в особняк к лорду Камски, и он поедет.       — Я думаю, отцу Риду необходимо поехать с нами, — неожиданно вступается за него Ричард. — Если всё это действительное имеет к нему отношение, будет лучше, если он будет рядом.       Коннор прищуривается, сверля брата подозрительным, тяжёлым взглядом, но в конце концов проигрывает и забирается в экипаж.       — И где же вы были ночью? И что такого услышали, что теперь отец Рид имеет ко всему непосредственное отношение? — спрашивает старший Стерн, сверля взглядом то его, то братика.       — Мы ездили к тому доктору, Авию, и его сестре, — спокойно отвечает ему Ричард и встречает немигающий взгляд своим таким же.       Гэвина на короткий миг даже дрожь берёт — наблюдать за этим немым противостоянием.       — И что же вы узнали?       Гэвин оставляет пересказ на Ричарда, и тот справляется просто пугающе идеально. Чуть ли не слово в слово повторяет всё, что сказали им Авий и Лейна.       Впрочем, на Коннора это впечатления не производит. Тот только сильнее хмурит мордашку и складывает руки на груди.       — Неужели вы действительно поверили в эти россказни? Сколько мы с тобой такого слышали...       Ричард обрывает его раньше, чем успевает Гэвин.       — Вот именно поэтому, брат. Мы слышали подобное много раз, но только в этот я почувствовал искренность. В этой девушке определённо живут две души, и я не увидел зла во второй.       Коннор хочет сказать ещё много чего, это видно по его возмущённому взгляду, по раздувшимся крыльям носа, по развёрнутой от них фигуре, но он молчит.       «Надулся как мышь на крупу», — думает про себя Гэвин, представляет круглые уши, лысый хвост и скалится.       А что, ему идёт. Выглядит ну очень органично.

***

      Особняк Камски — огромное трёхэтажное здание грязно-красного кирпича с высокой серой крышей, колоннами, балкончиками и огромным множеством окон — выглядит гнетуще. Величественно и гнетуще. Отделённый от забора целым лабиринтом из подстриженных деревьев, которые почему-то даже сейчас, в начале декабря выглядят гнилостно-зелено, он виден издалека.       Гэвин задаётся вопросом, как мог не заметить подобную громадину ни разу, что бывал в городе, но потом понимает: в отличие от остальных аристократов, старающихся селиться поближе к центру, лорд Камски предпочёл окраину города. Если быть точным, его особняк граничит с парком, в котором не так давно они обнаружили висящую в петле миссис Грейхаус.       Если раньше он легко мог бы не придать подобному значения, то сейчас... сейчас всё обретает зловещий смысл. Возможно, Господь проверяет их?       Чем ближе они подходят ко входной группе, тем более гнетущим становится чувство внутри Гэвина. Оно ширится, давит на грудную клетку, заставляя задыхаться. Он сильнее стискивает розарий в кармане рясы и старается не отставать от Стернов. Неважно, что там ему мерещится меж этих прилизанных деревьев. Это всё не по-настоящему.       — Вот и вы, — их встречает сам лорд, — в этот раз без опозданий. — Он натыкается взглядом на Рида и хмурится. Все его улыбчивость и доброта улетучиваются. — Кажется, я приглашал только вас двоих.       — Отец Рид — священник аббатства, и он принимает непосредственное участие в расследовании, так что мы решили, что без него не обойтись, — Ричард даже бровью не ведёт, оглядывая внутреннее убранство особняка с ноткой брезгливости. — Вы же не будете против?       — Не буду ли? — Камски вроде и улыбается, но дружелюбнее от этого не выглядит. Как тот же Коннор, например. Наоборот, Гэвин бы не удивился, если бы он достал нож и прирезал их прямо здесь.       Он готовится пройти вслед за остальными, когда слышит за спиной неуверенное:       — Капеллан?       Гэвин помнит этот голос. Слишком хорошо помнит.       Он медленно оборачивается, надеясь, что ошибся. Но Господь сегодня не милостив к нему.       — О, это и правда вы. Я так рад, — тот улыбается и совершенно бестактно, неуместно перехватывает его за руки.       — Я вижу, вы старые знакомые? — усмехается Камски. — Что ж, не будем вам мешать.       Он жестом велит Стернам следовать за ним, а Гэвин остаётся внизу. Мужчина перед ним — Альфред — совсем не изменился за прошедшие полтора года. Гэвин смотрит на него и снова будто бежит из дешёвого постоялого двора на окраине города. Он думал, что забыл.       Оказалось, нет.       — Что ты здесь делаешь? —хрипит Рид, не в силах совладать с собственным голосом. — Я... ты разве не вернулся в армию?       — Я думал об этом. После того, что... случилось, мне сложно было здесь, — тот с промедлением, но всё же разрывает прикосновение. — Но потом познакомился с одним человеком, и он привёл меня работать к лорду Камски. Платят куда лучше, чем в армии, живёшь со всеми удобствами.       Он рассказывает Гэвину, что работает кем-то вроде дворецкого-охранника. Осматривает Гэвина и с ноткой разочарования тянет:       — Вижу, вы не отказались от сана.       — Я и не собирался, — врёт Гэвин.       После того случая он всерьёз думал покинуть церковь. Но не смог, потому что больше в его жизни не было ничего.       — Я рад.       — Да?       — Мне было бы сложно видеть вас... с кем-то ещё.       Альфред так смотрит на него, что Гэвин начинает задыхаться. Это совсем не похоже на то, что он испытывает рядом с Ричардом, и сейчас Гэвин осознаёт, насколько это всегда было не так. Насколько это было неправильно, стыдно.       Он хочет избавиться от этой неприятной компании как можно скорее.       — Мне пора.       — О, думаю, вам лучше подождать здесь, капеллан. Этот особняк — настоящий лабиринт, вы дольше искать будете, куда лорд Камски увёл ваших коллег. О, — он ударяет кулаком по раскрытой ладони, — я пока заварю нам чай. Пождите здесь.       Гэвин ждать не собирается. Едва Альфред скрывается в тускло освещённом коридоре, он взлетает вверх по лестнице настолько быстро, насколько позволяет длинная ряса.       Других слуг не видно, а особняк и правда оказывается огромным лабиринтом из коридоров, и у очередного поворота Рид медлит. Все эти стены, облицованные панелями тёмного дерева, картины (наверняка ведь подлинники), резные светильники, даже ковры на полу — всё выглядит идентично. Странно знакомо и пугающе.       Гэвин застывает в нерешительности: повернуть направо или пойти прямо?       А потом слышит вдалеке приглушённый женский голос, напевающий что-то. Он кажется Гэвину смутно знакомым. Такой тёплый, нежный. Рид и сам не понимает, как идёт следом за ним. Он останавливается перед закрытой дверью. Застывает в нерешительности. По отбрасываемым на пол бликам видно, что внутри горит свет. Голос не исчезает. Гэвин будто в трансе тянется к изящной ручке, и в этот момент его руку перехватывают.       — Вам туда нельзя, капеллан Рид.       Это Альфред нашёл его. И снова не спешит отпускать.       — Это комната прислуги, но в ней давно никто не живёт.       — Как это не живёт, — возмущается Рид, но свет, который он видел, пропадает, как и голос.       Он застывает в растерянности, и Альфред обеспокоенно касается его лица.       — С вами всё в порядке?       Гэвин отталкивает его руку, отскакивает назад, упираясь лопатками в дверь, и проклинает всё и всех, когда слышит самодовольное:       — Я вижу, вы потерялись?       Камски вся эта сцена явно забавляет, хотя Гэвин замечает за этой легкомысленной маской напряжённость.       Коннор смотрит на него так же ровно, как всегда, а вот Ричард... на него Гэвин позорно смотреть не решается.       — Немного, — говорит он наконец, изо всех сил стараясь сделать вид, будто ничего не случилось. — Я так понимаю, вы уже закончили?       — Да, — кивает Камски, — полагаю, вас введут в курс дело на обратном пути.       Он подходит к нему, нагибается и поднимает розарий, выпавший, видимо, в момент его побега.       — Интересная вещица, — он вытягивает его перед собой, рассматривая.       — Семейная реликвия, — брякает Гэвин и буквально силой вырывает его из чужих рук.       — Вот как.

***

      На обратном пути рассказывает о произошедшем ему в большей степени Коннор, Ричард только пырится недовольно и пугающе.       — Лорд Камски сообщил нам, что не так давно рабочие нашли на месте новых, достраивающихся купален символы на полу, — Коннор нехотя протягивает Гэвину мятые листки с нарисованными пентаграммами. — Когда прибудем в аббатство, мы первым делом сравним их с теми, что уже видели.       Гэвин рассматривает грубо срисованные символы. Что-то кажется ему смутно знакомым, что-то в каждом из пяти рисунков, но ни один из них он не узнаёт. Волна раздражения прокатывается по телу. Ну какого ж дьявола, а? Почему его мозг показывает то, что не дано увидеть другим, но только не тогда, когда это нужно самому Гэвину? Почему сейчас ему остаётся лишь бессильно пялиться и ничего, ничего не понимать?       — А ещё, — старший Стерн с некоторой опаской забирает у него листки, — лорд Камски держит у себя одного из рабочих, который, как он подозревает, может быть одержим. Он пропал где-то полторы недели назад, и прораб решил, что тот просто сбежал, но его нашли в одном из подземных служебных помещений купален. Судя по ранам, все эти рисунки — его рук дело.       — И вы поверили этому богатенькому хлыщу на слово? — Гэвин не может скрыть издёвку в голосе. Да и не хочет.       — Мы никому не верим на слово, — ледяным тоном произносит Коннор и становится в этот момент просто не отличим от братца.       — Тогда вы его видели? — продолжает допытываться Рид.       — Мельком, — Коннор вздыхает. — Мы просили лорда Камски доставить рабочего в аббатство, но он отказал. — Гэвин прыскает, и тот продолжает с большим нажимом: — Он посчитал, что это слишком опасно, так как в аббатстве теперь много больных людей. И в целом мы с ним согласились...       — О, да неужели?       — И поэтому нам придётся несколько раз вернуться в особняк.       — А как вам, отец Рид? — вступает вдруг в разговор Ричард. И если Гэвину казалось, что братец говорит холодно, то от это голоса ноги примерзают к полу экипажа. — Удалось что-нибудь выяснить?       В полумраке экипажа их взгляды встречаются. Уставший, скрывающий стыд, старающийся увильнуть — его, и больной, тяжёлый, почти одержимый Ричарда.       — Нет, ничего такого.       Рид первым отворачивается, делая вид, что в сгущающихся сумерках за окном экипажа есть что-то дохуя интересное. Он рад, что внутри слишком темно, и эти двое точно не смогут разглядеть его пылающую морду.

***

      Гэвин ожидал, что теперь они будут ездить в особняк Камски как на работу. Гэвин втайне боялся этого. Но — необъяснимо для него — Коннор на следующее утро просит его розарий, что-то долго перерисовывает, сидя в библиотеке, а потом они с Андерсоном вообще уезжают куда-то. Гэвину никто не говорит куда, ни Фаулер, ни Ричард (во многом потому что у него Гэвин не спрашивает). Он вообще предпочитает лишний раз не подходить к мистеру я-уничтожу-тебя-одним-взглядом, а потом это всё отходит на второй план.       Он не знает, связано ли это с кошмаром, который теперь постоянно повторяется, стоит ему сомкнуть веки, или же с тем, что он пытался выяснить истину о себе у Авия и Лейны, или, что лично Гэвин считает наиболее вероятным,с их визитом к Камски, но больные в их лазарете начинают умирать.       За последние два дня — четыре человека. Он не пускает к ним Ричарда, просит Тину сразу звать его. Отпуская грехи и читая последнюю молитву, он вглядывается с болезненной одержимостью, в лица каждого из них, но не узнаёт никого. Он старается их спасти, но его знаний недостаточно. С каждым из них, умирающим на его руках, умирает и что-то внутри него самого.       Он злится на Коннора и Хэнка, которые свалили куда-то в такой момент. Злится на то, что его будто бы держат в стороне. Вроде и делятся мыслями, данными, но не до конца, и у него не складывается чёртова картинка в голове.       — Это потому что я могу быть причастен? — он кусает губы, отдирая зубами сухой кусочек кожи, и рот наполняется металлическим привкусом.       На рисунок падает крупная алая капля, и Гэвин тупо пялится на неё, пропитывающую тонкую бумагу, расползающуюся тонкими линиями. Будто они сейчас в ответ сложатся.       — Вас никто не считает причастным, — слышит напротив и вскидывается, сминая окровавленный лист.       Ричард стоит по другую сторону стола с керосиновым фонарём в руке и смотрит на него. Обеспокоенно и устало.       — Что вы здесь делаете, отец Рид?       — А что, я не могу уже в библиотеку зайти? — моментально вскипает Гэвин. — Разрешения нужно спрашивать?       — Я спрашиваю, что ты здесь делаешь, вместо того чтобы отдыхать, после того как весь день провёл в лазарете и не подпускал меня к умирающим, — чеканит Ричард, сверля его взглядом.       — Я всё равно не отдыхаю. Лучше делом займусь. — Гэвин берёт чистый лист из стопки и снова берётся за карандаш. Чужое присутствие отвлекает. — Ну что ещё?       Вместо того чтобы уйти, Ричард подходит и садится рядом. Ставит фонарь на стол, тянется к нему, но в дюйме от касания застывает. Убирает руку.       Гэвин выдыхает (он и сам не заметил, что всё это время буквально не дышал) разочарованно и тут же обругивает себя за это. Нашёл время вздыхать, как томная девица, в самом-то деле.       Хотя обстановка располагает. Ночь, высокие, заполненные древними свитками и книгами шкафы, несколько фонарей и заваленный материалами расследования длинный стол. Ричард мог бы отсесть и подальше, места тут до черта, но он так и остаётся впритык к нему. При каждом движении едва не касаясь.       — Те лекарства, что дала мисс Уильямс, не помогают? — тихо спрашивает Ричард.       — Кто? — не понимает сначала Рид. — А, эти. Я их не пью.       — Гэвин, — звучит угрожающе. Звучит так, что если он не ответит, то определённо огребёт. И совсем не в том смысле, в котором так желает.       — Я... — и даже понимая это, тянет. Да, он ненавидит выставлять свои слабости напоказ, и что?! — боюсь их принимать. Это снотворное, Рич, и если я, ну, снова увязну в каком-нибудь кошмаре и не смогу выбраться? Лучше уж спать вот так, урывками, чем не проснуться вообще.       Ричард всматривается в него, в свете фонарей ещё более бледный, чем обычно. Ещё более красивый. Будто какой древний бог из сказок, что запрещены англиканской церковью. Гэвин, будучи капелланом, много таких узнал.       — Нашёл что-то в этих рисунках? — меняет тот тему, перебирая те, что они забрали из особняка Камски.       — Пока не знаю. Что-то вроде есть, а вроде и нет. — Ричард вскидывает идеальную бровь, и Гэвин пихает его в плечо. — Заткнись и сиди молча, если так припёрло именно здесь. Не мешай.       Ричард поднимает вверх руки в знак капитуляции, и Гэвин, кивнув самому себе, снова принимается за работу.       Это... странно. Только что Ричард, сидящий рядом, отвлекал и раздражал, не давал сосредоточиться ни на чём, кроме самого себя и навязчивых, снедающих Гэвина изнутри желаний. Теперь же то, что он рядом, странным образом успокаивает.       Гэвин больше не боится прыгнуть в омут своего сознания. Он раскладывает перед собой рисунки и до рези в глазах рассматривает. И просто... отпускает себя.       Рисунок, получившийся у него, отличается от остальных и в то же время состоит из их частей. Гэвин всматривается в него.       — Где же, да где... — и, вдруг поняв, вскакивает: — Ну конечно, как я сразу не понял!       — Что такое? — Ричард, послушно молчавший всё это время, берёт листок со стола.       — Я уже видел эти символы. В том кошмаре с розариями. Я был прикован в самом центре и каждый раз видел их лишь мельком, но это точно они.       — Каждый раз? — по слогам повторяет за ним Стерн. — Сколько раз он ещё тебе снился? Гэвин?       Его встряхивают за плечи и держат. Сильно. Жар от чужих пальцев через рясу обжигает, Гэвин и не думал, что замёрз, хотя ничего удивительного, декабрь на дворе.       — Ну... — он залипает на тонкой линии губ, на тёплом дыхании, от которого кожа покрывается мурашками, — каждую ночь? Почти, — поправляется он, — почти каждую ночь. Я поэтому и сел разбираться с этими сраными пентаграммами, решил, что раз оно постоянно снится, значит, важно.       — Почему ты не рассказал мне? — Ричард злится, и его идеальная маска идёт трещинами.       Почему Гэвину это нравится?       — Да потому что ты все последние дни ходишь злой, как свора чертей, ощущение, что одним взглядом своих льдистых-хуистых глаз испепелишь, а мне оно надо?       — Ты, — Ричард вдруг ведёт рукой выше, перехватывает его за шею и смотрит-смотрит-смотрит.       Ну, давай же, думает про себя Гэвин. «Я хочу узнать, насколько это будет по-другому. Хочу, даже если моя душа сгорит». И, он готов поклясться, Ричард читает это в его взгляде.       В его ответном столько затаённого голода вперемешку с жадностью, что у Гэвина позорно подгибаются колени.       — Мы вам не помешали?       Руки Ричарда тут же исчезают, и всё, что остаётся Гэвину, это пытаться унять трепыхающееся сердце и прожигать недовольным взглядом ухмыляющуюся старую морду Андерсона.       — Явились, — давит из себя и падает обратно на стул.       И вовсе не потому, что стоять самому до сих пор сложно.       — Мы слышали, что произошло, — Коннор выходит вперёд, всё ещё сверля их обоих недовольным взглядом.       Который уже раз он становится свидетелем такой сцены? Гэвин мрачно ухмыляется. Пускай для разнообразия и Ричарду мозги пополощут.       — Что удалось выяснить? — тому будто всё равно.       Коннор снимает промокший плащ и садится на стул напротив, пока Андерсон достаёт пузатые, перетянутые лентами папки из дорожного саквояжа.       — Что это? — вскидывается старший Стерн и берёт рисунок Гэвина. — Это же... — смотрит то на листок, то на него, а потом тяжело вздыхает и растирает пальцами свободной руки переносицу. — Всё подтвердилось.       — Что подтвердилось? — спрашивает Рид, нервно оглядывая всех присутствующих.       Что там они опять от него скрыли?       — Ваше родство с лордом Камски, отец Рид, — напряжённо, непривычно глухо отвечает Коннор.       — Чего? Моё родство с кем? — он ржёт, думая, что это какая-то стрёмная шутка, но, кроме него, не смеётся больше никто. — Да что это за бред? Ну да, мы с ним похожи, но сколько людей в мире друг на друга похожи, чего сразу...       — Рид, — Андерсон кладёт свою лапищу на его плечо, и он тут же её сбрасывает.       — Ваш розарий, — Коннор протягивает руку, — он сейчас с вами?       Гэвин кивает и нехотя протягивает чётки.       — Видите этот символ? — тот указывает на крупную плоскую металлическую бусину с искусной гравировкой. — Это герб древнего рода из Восточной Европы. Нам пришлось ехать в Лондон, чтобы найти информацию о нём.       — Но это не герб рода Камски.       — Нет, — соглашается Коннор, — это герб семьи бабушки лорда Камски по отцовской линии. Предполагаю, предыдущий лорд подарил эту вещь вашей матери, а она — вам. — Гэвин упрямо выпячивает губу, и Коннор продолжает: — Вашу мать звали Оливия Рид. Она работала в доме Камски экономкой. Насколько нам удалось узнать, у предыдущего лорда с ней были довольно продолжительные отношения. Вспомните, что сказал вам тот... дух?       — Что всё готовилось давно. И что мама пыталась защитить меня. Вы же не хотите сказать... мой отец ещё жив?       — Это исключено, — Андерсон кидает Гэвину особенно толстую папку, — старый лорд Камски точно мёртв, мы убедились. — Гэвин поднимает на него взгляд, но затыкает себя раньше, чем озвучивает закономерный вопрос: а каким, собственно, образом они в этом убедились? — Но он вполне мог передать свои планы сыночку.       — И почему тогда я всё ещё спокойно расхаживаю по аббатству, а не сижу на привязи в одном из его подземелий?       Коннор с Андерсоном переглядываются.       — Я... мы думаем, что о вашем существовании Элайджа Камски узнал в тот день. И либо ещё не составил план, либо просто выжидает. К тому же мы сейчас на святой земле...       — Это не мешает насылать на меня сраные кошмары каждую ёбаную ночь и убивать людей! — выходит из себя Рид.       — Возможно, это единственное, что они могут, — задумчиво тянет Ричард, кажется, совершенно не удивлённый тем, как всё обернулось.       — То есть по-вашему получается, что мой папаша — предыдущий лорд Камски — каким-то образом выяснил, что я стану сосудом для демона, которого он, или кто там ещё, решил призвать в этот мир, а моя мама, узнав об этом, сбежала, отдала меня в другом городе в монастырь и покончила с собой, чтобы таким образом защитить от его попыток меня найти? — Гэвин сжимает кулаки добела. — А теперь, когда его сынок, продолжающий семейное дело, узнал, кто я такой на самом деле, он утроит свои попытки распять меня посреди ебучих купален?       — Это выглядит как наиболее вероятный вариант, — кивает Коннор. — Но мы не позволим этому случиться, отец Рид. Я сегодня же пошлю отчёт в Ватикан.       Гэвин на хую вертел и новоприобретённого братца, и весь Ватикан в придачу.       Гэвин чувствует, как виски стискивает раскалённым куском железа, а взор заливает алым.       Кто кого, а, братишка?

***

      Когда утром выстоявший против новой порции видений и кошмаров Гэвин стоит с Ричардом в церкви, тот спрашивает вдруг, глядя куда-то поверх него:       — Так что вас связывает с тем слугой?       — Да ничего, — резче, чем хочет, огрызается Гэвин, мгновенно поняв, о ком тот говорит, — он служил в полку, к которому я был назначен на службу.       Ричард в ответ холодно, жёстко ухмыляется, и Рид слышит за спиной:       — Капеллан Рид? Я хотел бы исповедаться.