Evidence

      — Я думаю, вам стоит согласиться, — слышит Гэвин, едва выйдя из исповедальни.       Ричард стоит прямо напротив, и в его взгляде равнодушия едва ли не больше, чем в голосе.       Совершенно ублюдочного равнодушия, за которое хочется расквасить нос. Чтобы не один Гэвин тут уродом ходил. Чтобы никто больше в Ричарда, прямо как он, не...       — Ты что, подслушивал?! — вспышка ярости, и вот он уже хватает Стерна за грудки и утаскивает в тень.       В церкви почти никого не осталось, и всё же. Не хватало ещё, чтобы сплетни пошли.       — Зачем бы мне? — Ричард перехватывает его руки, сжимает пальцы на запястьях с такой силой, что Рид чуть не вскрикивает. И всё равно, потакая собственному упрямству, продолжает его держать.       А может, это потому что он жаждет прикосновений, пускай даже и таких. Рай Гэвину всё одно не светит, а если уж падать в ад, так не жалея. И, возможно, не в одиночку.       Вместо того чтобы отойти, он делает шаг навстречу.       — Я услышал, что говорил мистер Фелт, когда выходил.       Ричард смотрит прямо на него. Ричард видит, что ему больно, но хватку не ослабляет. Ричард улыбается краешком губ, и у Гэвина по хребтине проносится сонм мурашек.       — Вам стоит согласиться. Он служит в доме лорда Камски довольно давно и может что-то знать.       — О, так теперь ты решил использовать меня как наживку? А как же «мы защитим тебя, Гэвин», «ни о чём не беспокойся, Гэвин»?       — Но он ведь просто хочет встретиться со старым другом, — шелестит Ричард и всматривается в него, куда более пристально, чем необходимо. Куда более зло.       — Да пошёл ты, — Гэвин отпускает его и вырывает руки, — пошёл ты к Сатане на хер.

***

      В декабре темнеет рано. Стрелка часов едва доходит до четырёх после полудня, а вокруг уже сумерки. Но Гэвину даже нравится.       Гэвину должно быть холодно на вершине полуразрушенной башни в одной рясе, но он будто потерял способность чувствовать хоть что-то.       Гэвин протягивает руку и смотрит, как мокрые, полуоформившиеся снежинки падают на чёрную ткань и кожу и превращаются в капельки воды. Сквозняки, гуляя по узким проходам, исполняют замысловатые, пугающие мелодии, как нельзя кстати подходящие его настроению.       Гэвин усмехается и подставляет снежинкам лицо.       Альфред пришёл не исповедаться. Битый час, сидя на неудобной деревянной лавке, он рассказывал Гэвину свою жизнь. Все полтора года с момента их последней встречи.       Будто Гэвину было до этого хоть какое-то дело. Будто Гэвин не желал втайне, в самом тёмном уголке своей падшей души, чтобы Альфред вернулся в армию и сгинул навсегда.       Почему, почему, почему даже спустя столько времени Альфред смотрит на него как тогда? После всего?       Ничего не произошло, но Гэвин чувствует себя грязным. Снова. Он складывает ладони лодочкой и, когда в них набирается достаточно снега, остервенело растирает лицо. Но чувство не исчезает.       Гэвин никогда, теперь он знает точно, не хотел Альфреда. Он желал — как же это было необходимо тогда — почувствовать себя не слугой Господа, а обычным человеком. Он хотел чувствовать себя частью этого низменного, живого, настоящего мира. Хотел принадлежать кому-то, у кого под кожей бьётся пульс и кто будет рядом просто так. Не за вечное служение и обещание собственной души.       Альфред же просто... подвернулся под руку. Смотрел на него влюблённым взглядом, ходил всюду следом и слушал. Над ним ведь даже сослуживцы подшучивали, но Гэвин тогда не понимал почему.       Понял потом, в комнате придорожного трактира. Понял, что не может.       И вот теперь чёртов Стерн, который обо всём догадался, — Гэвин уверен, что да! — говорит ему согласиться ещё на одну встречу? Чтобы снова обмануть, выведать как можно больше о хозяине и его планах? И его это совсем не заботит?       Гэвин вскакивает, скалится, как безумный, кружит меж полуразрушенных стен и с силой впечатывает кулак в неровную кладку. Боль слегка отрезвляет.       Гэвин смотрит на алые следы на стене, на сбитые костяшки и проклинает себя, аббата Фаулера и ёбаных Стернов, так некстати оказавшихся ближе любых других экзорцистов из Ватикана.       Конечно, для Ричарда главное — расследование. Спасти души, изгнать демонов и вернуться за повышением в свой вонючий Ватикан. Он наверняка просто играет с Гэвином, видя его заинтересованность. Влюблённость. Одержимость. А Гэвин как настоящий придурок сохнет по нему и даже на самом важном сосредоточиться не может.       Ему ведь действительно стоит согласиться. Плевать, что случится и насколько — невыносимо — грязным он будет чувствовать себя после, если это поможет спасти всех тех людей, что лежат в их лазарете, в госпитале Авия, в городской больнице. Просто... Гэвин действительно поверил, что Ричард — его маяк. Его константа, что не даст сгинуть во тьме. Гэвин слишком на него положился, а теперь...       — Да перестань распускать сопли, ебаный мудак, — хрипит Рид. — Тебя бесит, что ему всё равно, вот и всё.       Отец Рид чувствует себя невероятно одиноким и жалким. Он обхватывает себя руками и подставляет лицо ночному зимнему ветру, чтобы тёплую солёную влагу на его лице никто никогда не увидел.       Наверное, это его расплата за жестокость и ложь?

***

      На следующее утро Гэвин нехотя плетётся в свою лабораторию. Он почти не спал и плохо соображает, но Тина ещё накануне просила его пополнить запасы лекарств, а к ней он за последнее время прикипел ещё сильнее и расстраивать не хочет.       Хотя бы кого-то важного для него.       Зайдя внутрь, он замечает, что там кто-то есть. Зажигает керосиновую лампу, и тусклый свет выхватывает очертания высокой фигуры аббата Фаулера. Тот сидит и рассматривает его травы, баночки и большую, грубо сделанную импровизированную аптекарскую книгу. На коленях у него лежит, свернувшись клубком, кошак и совершенно нагло мурчит.       Гэвин не знает, чего ожидать, потому что раньше аббата он здесь никогда не видел. Тот знал, конечно, чем Гэвин занимается, он ведь сам в своё время дал добро, но вот чтобы прийти и устроить ревизию — это что-то новое.       — Аббат? — осторожно зовёт Рид. — Вам что-то нужно?       — А, Рид, — тот слабо улыбается, но не поворачивается к нему, — немного тишины, возможно?       Гэвин задаётся вопросом, сколько говна тому приходится выхлёбывать ежедневно со всеми этими городскими богатеями, ватиканскими прихвостнями и целым лазаретом больных, а теперь ещё и ежедневно умирающих прихожан. На их кладбище скоро место закончится, а могильщику впору будет выделить тут отдельную келью и взять на полное пособие.       В него вина не иглой, а целой сотней вонзается, и Гэвин стискивает зубы. Делает вдох и выдох.       — Тишину не обещаю, медсёстры напрягли меня сделать новые лекарства, — усмехается Рид, более-менее взяв себя в руки, и Фаулер ему вторит.       — Переживу.       Гэвин обходит его, опасливо поглядывая на кота, но Фалуер вроде ничего против того не имеет, и начинает смешивать мази, растирать травы в ступке. Ему так о многом хочется спросить Фаулера. Знал ли он, кто Гэвин на самом деле? Знал ли тот его мать? Она жила в Челтнеме и, скорее всего, была англиканкой, а значит, могла приходить в церковь, когда аббат ещё был обычным священником.       — Слишком громко думаешь, Рид, — вздыхает Фаулер. — Я... слышал о том, что случилось. По правде говоря, когда этот Касмки заявился ко мне, я уже тогда всё понял.       — То есть вы не знали? — Гэвин напрягается, рука с травами застывает.       — Я много думал об этом. Пытался вспомнить. Конечно, про приезжего богача из Европы, который, по слухам, купил себе звание лорда, судачили много. Говорили, что его брак был, как и у большинства аристократов, всего лишь выгодной сделкой, поэтому любовь у него, естественно, должна была быть запретной. И вроде как потом появилась какая-то девушка из местных, но я снова пошёл служить капелланом, а когда вернулся, больше ничего о ней не слышал. Ты на тот момент уже родился, так что...       — Её уже не было в живых, — хрипит Рид, тупо пялясь в пустоту.       Повисает молчание. Напряжённое, обволакивающее. Разбавленное мерным мурчанием и сильным запахом спирта и трав.       — Прости, Гэвин, — говорит вдруг Фаулер. Надтреснуто. Виновато.       Гэвин поворачивается, смотрит на него, и тот продолжает:       — Не нужно было... если бы я знал, никогда бы тебя в это не впутал.       Гэвин откладывает травы и садится на табурет напротив.       — Я думаю, даже если бы вы не приставили меня к Стерну, это всё равно бы случилось. Если я тот, кто им нужен, то так или иначе оказался бы втянут.       — Но ты... — аббат глядит на него озабоченно, неуверенно кладёт свою руку на его. — Если станет слишком тяжело, приходи ко мне, сынок. Плевать на этих богатеев, на выскочек из Ватикана, я отстраню тебя и поставлю помогать Коллинзу на кухне. И даже приближаться на пушечный выстрел запрещу.       Гэвин шумно втягивает носом воздух и в который раз задаётся вопросом, за что ему достался такой начальник. Он явно не заслуживает ни его, ни такого доброго отношения, и всё же... Гэвин слишком слаб, чтобы отстраниться. Так, безусловно, было бы лучше, но он тихо всхлипывает и позволяет Фаулеру встать и неуклюже похлопать себя по спине.       Это всё усталость и отсутствие хоть сколько-то нормального сна. Это ответственность, которая прибивает его к земле. Распинает ржавыми гвоздями на грубо стёсанном кресте.       Это аббат Фаулер с отечески сильными руками и озабоченной улыбкой, решительным взглядом.       Это — помощь Господа ему, чтобы справиться со всем и исполнить волю Его.

***

      Альфред приходит снова. Снова ждёт, пока почти все прихожане разойдутся, и просит Гэвина об исповеди.       — Сегодня за это отвечаю не я, если нужно, священник уже ждёт внутри, — раздражённо бросает Гэвин и хочет уйти, но тот удерживает его, ухватившись за рукав рясы.       — Но я хотел бы поговорить именно с вами, — и снова смотрит на него тем самым взглядом, который Гэвин успел возненавидеть. — Если это неудобно, то мы можем встретиться вне аббатства. Место и время те же...       — Зачем? — Гэвин смотрит на него зло. — Чего ты хочешь, Альфред?       Тот вздрагивает, услышав собственное имя.       — Я просто хотел поговорить с вами, — и вдруг резко его отпускает, глядя куда-то за его плечо. — Я буду ждать вас. Даже если вы не придёте сегодня, возможно завтра?       Гэвин разворачивается и натыкается на Ричарда. С размаху впечатывается в его ледяной взгляд своим и, цыкнув, проходит мимо.       Нахер это всё, на-хер.

***

      — Сегодня вы для разнообразия решили поспать в своей келье?       Гэвин вздрагивает, слепо глядя в темноту, и Ричард, видимо, сжалившись над ним, зажигает лампу.       Накануне он вырубился прямо в тёплой комнате, пытаясь отогреться после нескольких часов на холоде, но он и не думал... Ричард что, ждал его здесь и вчера?       — Я заходил вчера, но вас не было, — будто прочитав его мысли, отвечает тот.       — А, ясно, — он проходит к шкафу и, развязав пояс, вешает его на крючок.       Старается делать вид, что его нисколько не волнует чужое присутствие рядом. Но это же просто смешно, он сам себе не верит. Ричард, сидящий на его кровати, выглядит слишком знакомо, слишком уютно, слишком необходимо; Гэвин жмурится, трясёт головой, будто это поможет избавиться от пагубных мыслей, выдыхает через зубы, но стоит ему посмотреть на Ричарда, на блядского улыбающегося Ричарда, и его будто магнитом тянет, и важнее всего — оказаться рядом.       — Что? — он невероятным усилием воли остаётся на месте. — Зачем пришёл?       — Ты знаешь.       Этот голос, больше похожий на ласку. Этот взгляд, переполненный чем-то животным, настоящим, греховным.       Но хочет Ричард, чтобы Гэвин пал ещё ниже. Стал наживкой, которая ускорит его триумфальное возвращение в Ватикан, и только.       Хватит обманываться, ты, придурок!       — Тогда ты знаешь мой ответ.       Он начинает расстёгивать пуговицы на рясе, но в какой-то момент застывает. Чужой взгляд будит в нём безумное, исступлённое желание. Стыдом покрывает скулы, уши и даже кончики пальцев.       Гэвин вздыхает и... сдаётся.       — Я не всё тебе рассказал. — Ричард вскидывает брови и продолжает молчать. — Альфред ко мне... Это не какая-то старая дружба и не попойка бывших сослуживцев. То, чего он хочет от меня, неприемлемо.       Ричард сверлит его задумчивым взглядом. На его чудовищно равнодушной роже ни один мускул не движется, и Гэвину хочется подлететь к нему и закричать в самые губы, чтобы тот перестал. Сводить его с ума. Сбивать с пути, на котором, он думал, стоит вполне твёрдо.       Гэвин так ненавидит его сейчас.       Он вылитый Альфред — пожалуйста, скажи, что это не так, — и, должно быть, Ричард испытывает к нему те же брезгливое равнодушие, раздражение и задушенную, покрытую грязью вину.       Гэвин пятится, пытаясь унять накатившую тошноту, но жалкий вырвавшийся наружу всхлип, когда он оказывается вдруг окутан чужим запахом — древесно-мыльным, смешанным с ароматом кожи Ричарда — скрыть не удаётся.       — Тебе не придётся делать ничего такого, — шелестит ему на ухо Стерн, почти касаясь. Почти. Почему у них никогда не бывает по-другому? — Нужно просто поговорить с ним. Возможно, вне стен церкви он расскажет о планах своего хозяина больше.       — А если это просто уловка, чтобы вытащить меня из святой земли и притащить к старшему братцу? Что тогда? — Гэвин вскидывает голову и смотрит, тонет в арктических льдах чужих глаз.       — Ты не пойдёшь один. Я буду рядом. И Коннор с отцом Андерсоном тоже. Гэвин, послушай, — его плеча касаются чужие пальцы, сжимают, притягивают, Рида до чёртиков пугает то, с какой лёгкостью, готовностью он поддаётся на это прикосновение.       Да что же это.       Он святой отец, чья жизнь посвящена служению Богу. Вокруг гибнут люди, а всё, о чём он способен думать, — это Ричард Стерн.       Гэвин выворачивается и отходит на несколько шагов.       — Я не могу. Ты думаешь, что всё ограничится только разговором, но я знаю, что нет. Я священник англиканской церкви, это абсолютно неприемлемо. Ни с ним, ни с кем-либо ещё.       Ричард отшатывается, будто от удара. Если и было что-то виновато-нежное в его взгляде до этого, то теперь он весь — ледяная статуя, зачем-то слишком похожая на живого человека. Он коротко кивает и идёт к двери.       Гэвин пытается задушить расползающееся внутри нечто, чудовищно похожее на отчаяние.       Ричард застывает, ухватившись за дверную ручку, и, вместо того чтобы уйти, запирает недавно установленный в келье Гэвина засов.       А потом подлетает к нему, толкает в плечо, пока Рид не оказывается прижат лопатками к шкафу под тяжестью чужого тела, и его возмущённый вдох тонет в прохладных сухих губах, прижавшихся к его. Гэвину, чтобы окончательно сойти с ума, хватило бы и этого, в самом деле, но Ричард прихватывает его нижнюю губу и дразняще проходится зубами, Гэвин вздрагивает, становится солоно и влажно, и Ричард тут же мажет горячим, восхитительно умелым языком, слизывая выступившую кровь, проталкивается глубже. Гэвину на затылок ложится властная рука, колено протискивается меж сведённых ног, и весь он подаётся вперёд в жадном, исступлённом порыве, от которого Гэвин позорно скулит в чужой рот и, вместо того чтобы оттолкнуть, хватается за широкие плечи.       Открывает рот и впускает Ричарда. Позволяет утянуть себя глубже в это безумие, которое едва ли можно назвать поцелуем. Отвечает, вторя его движениям. Подставляется под пальцы, сжавшие горло. Это должно быть ненормально — что ему нравится это чувство, расползающиеся под веками смазанные тени, но насколько сейчас похер.       Он знал, что это будет по-другому, но не подозревал, что настолько. Гэвин спускается ладонью ниже и чувствует под пальцами загнанно бьющееся, прямо как его, сердце. Ричард снова двигается, имитируя толчок, и твёрдое бедро сталкивается с его пахом. Гэвин так явственно чувствует его возбуждение, что на мгновение становится страшно.       Страшно от того, что он позволит Ричарду всё, чего бы тот ни захотел. Гэвин хочет, чтобы тот хотел. Чтобы так же сгорал.       — Ри... чард, — выдыхает ему в губы и запрокидывает голову, болезненно шипя, когда чужие пальцы тянут его за короткие волосы. Подставляется под череду невесомых поцелуев от уголка губ до горящего уха. Вжимается сам, и вот тогда Ричард замирает снова.       Удерживает его непозволительно близко, но не давая коснуться. Прикрывает глаза и выдыхает. А когда смотрит снова, Гэвину хочется кричать. Это вновь тот же собранный, идеальный, раздражающий ублюдок Стерн.       Почти. За восковой маской, то и дело идущей трещинами, видны голод и бесконечная жадность.       — Вот видите, святой отец, вы всё можете. А большего от вас и не потребуется.