Evidence

      Гэвин рассматривает себя в зеркале. Без привычной рясы он сам себе кажется незнакомцем.       Шмотки Коннора на удивление хорошо на нём сидят. Да, чёрная рубашка из плотного сукна чуть великовата, но в остальном он сейчас как никогда похож на грёбаного старшего братца. Все эти модные, начищенные до блеска ботинки, длинное пальто, брюки. Он даже капелланом так не одевался.       Гэвин видит в зеркале обычного мужчину двадцати восьми лет. Мирянина, которому можно любить, бухать и таскаться по придорожным пабам и публичным домам. Гэвин вспоминает то, что произошло накануне в его келье, и с силой растирает и так рассаженные губы.       Злостью топит, безысходностью, жадностью.       Он бы хотел вот так ворваться в келью к Ричарду. Усесться прямо на узкие бёдра и дразнить лёгкими, неглубокими поцелуями. Хотел бы снова почувствовать — увидеть, — как идеальная маска пойдёт трещинами, заставить забрать те последние слова. Позволить не пустить себя никуда, ни к кому другому, но... Господь не милостив, и это всё нужно только ему.       Но разве Гэвин старается не для того, чтобы избавиться от чёртова наваждения? Не чтобы прекратить это всё, разорвать, отправить Стерна восвояси и остаться, зализывая раны?       Разве мало тот уже поломал его? Отпечатался в разуме и сердце; одного его взгляда, одного блядского слова достаточно, чтобы Гэвин сгорал. Чтобы Гэвин нуждался, надеялся, наплевав на данные клятвы. Отвратив свою душу от Господа Бога.       Гэвин стискивает руками деревянную раму и вглядывается в собственные горящие безумием глаза. Соберись, чёрт тебя дери, соберись!       Он уже возвращался на путь истинный, сможет и сейчас. Да, возможно, потребуется больше времени и будет куда больнее (на самом деле Гэвин малодушно боится даже представлять, насколько будет больнее), но он сможет.       И хотя Ричард сказал Гэвину, что он будет не один, сам Гэвин понимает, что иначе ничего не получится. Альфред, может, и выглядит глуповатым влюблённым юнцом, но он был в их полку разведчиком.       Если Гэвин придёт не один, тот раскусит их на раз-два. Именно поэтому он соглашается, берёт одежду Коннора и по плану должен встретиться с Альфредом через день, но на деле решает пойти сегодня.       Не нужна ему группа поддержки, он не девица, и один со всем справится.       — Эй, я увидела свет, — Тина осторожно приоткрывает дверь и заходит внутрь, — не хочешь перекурить? — и присвистывает, оглядывая его с головы до ног. — Такими темпами от самодовольства отца Стерна нихера не останется.       Вот тут Гэвин реально приседает на очко, ведь если даже медсестра, что с ними меньше месяца, что-то заметила, то что уж говорить об остальных. И впервые смотрит на Тину по-другому. Она ведь действительно умная, этим ему и понравилась. И если уж сразу никому ничего не растрепала, то и сейчас не станет.       — Если что, я могила, — Чень, будто прочитав его мысли, закрывает рот сложенными крестом пальцами. — Как по мне, так плевать, кто кого любит или с кем спит, на святость и порядочность это уж точно никак не влияет.       — И как давно ты поняла?       — Как тебе сказать...       Они идут на привычное место, курят, как всегда, разговаривают обо всём подряд (не только о его совершенно неуместной и невзаимной влюблённости в ходячее ледяное изваяние), и он чувствует, как тугой узел внутри живота немного ослабевает.       — Я тут... в общем, не говори никому, что мы встречались, хорошо?       — Как скажешь, — пожимает плечами Тина, но взгляд, обращённый на него, становится цепким. — Может, какие-то условия? Если не вернёшься до полуночи или там красная луна на небе взойдёт?       — Нет, я... определённо вернусь до полуночи, — Гэвин улыбается и салютует ей.       А потом, развернувшись на негнущихся ногах, уходит в туманную пустоту надвигающихся сумерек.

***

      Это снова паб. Не замызганный чужой блевотиной, спермой и хуй знает чем ещё портовый притон, но и не респектабельное заведение в центре.       «Белая лошадь» — один из новооткрывшихся пабов, обслуживающих приезжих и чернорабочих, коих в Челтнеме со времён масштабного строительства стало очень и очень много. С типичной обшивкой из тёмного дерева, длинной барной стойкой, десятками разного размера бутылок и несколькими бочками, наполненными недорогой выпивкой.       Хотя Гэвин и приходит раньше оговорённого времени на добрых полчаса, Альфред уже сидит за одним из спрятанных в глубине столиков и, едва завидев его, взволнованно подскакивает.       Рубашка противно липнет к спине, чёрт, он и правда втайне надеялся, что тот не придёт. Что это его «я буду ждать вас в любой день» окажется просто пустым пиздобольством, но не тут-то было.       Гэвин снимает пальто и аккуратно вешает его на спинку стула (не хватало ему потом выслушивать лекцию от заучки Коннора по поводу отношения к чужим вещам), терпеливо ждёт, пока Альфред заказывает у официанта выпивку и недорогие закуски.       — Может, вы хотите что-то ещё? — спрашивает у него Альфред.       Гэвина начало мутить, как только он переступил порог паба, и запах еды только усиливает рвотные позывы, но он вежливо (у него перед глазами каждый день целых два ходячих примера) улыбается.       — Я доверюсь твоему вкусу. Нечасто бываю в подобных местах.       — Я так рад, капеллан, — говорит тот, чуть пододвигая свой стул к его.       От обращённого на него взгляда Гэвина мутит ещё сильнее.       — Я тебе говорил, что я уже не капеллан. Я просто священник.       — Святой отец, — задумчиво тянет Альфред и продолжает рассматривать его.       Слишком жадно, слишком откровенно. Был бы на его месте Ричард, Гэвин бы уже...       — Вам идёт, — тот машет рукой, — я никогда раньше не видел вас в обычной одежде.       — Да, я... — Гэвин замолкает, дожидаясь, пока слишком уж внимательно рассматривающий их официант не отойдёт от столика, — не хотел привлекать лишнего внимания.       — Не знал, что у священнослужителей есть обычная одежда.       В голосе Альфреда ему чудится ревность, и Гэвин хмурится. Это, оказывается, очень неприятно. Когда не от человека, которого жаждешь.       — У нас целый лазарет больных, которым одежда сейчас не слишком-то нужна, — пожимает плечами он.       — Это хорошо, — улыбается Альфред.       На маленькой сцене в противоположной стороне музыканты начинают наигрывать ирландские мотивы. Да уж, явно не место для английских джентльменов.       — Так зачем ты меня сюда позвал? — спрашивает Гэвин.       Нервозность скрыть не удаётся, как бы он ни старался. На самом деле, оказаться здесь без Ричарда и остальных, когда они даже не знают, где он, ощущается очень и очень скверно.       Гэвин стискивает зубы и повторяет себе, что так было нужно. Он знает это.       Альфред замолкает и окидывает его задумчивым взглядом.       — А зачем вы пришли?       — Я... — начинает Гэвин, но тот перебивает:       — Явно ведь не ответить на мои чувства, — кривая ухмылка перекашивает лицо напротив, делая его почти жестоким.       — Я думал, ты хотел поговорить, — цедит Гэвин. Вокруг целая толпа незнакомцев: не так-то легко начать разговор о лорде Камски и культе одержимых.       — Поговорить, да, — смеётся тот и, прихватив чёрствую булочку, отрывает зубами большой ломоть. — Я только ещё немного полюбуюсь на вас и представлю, как бы это могло быть.       И действительно смотрит. Болезненно, нездорово, Гэвин чувствует, как рубашка неприятно липнет к телу от пота, и старается выглядеть как можно более беззаботно. Стараясь подыграть.       Ему всё меньше и меньше нравится идея прийти на встречу с Альфредом одному.       Он смотрит, как тот выуживает из кармана старого пальто какую-то склянку и выливает её в принесённое для Гэвина официантом пиво. А затем как ни в чём не бывало поднимает собственную кружку.       — Но вы же понимаете, тут говорить о том, что вас интересует, не слишком удобно, отец Рид? — Альфред улыбается и кивает ему. — Выпьем? — и, видя неуверенность, застывшую на его лице, поясняет: — Я даю слово: когда вы очнётесь, мы будем в месте, в котором я расскажу всё, что вы захотите узнать. И вы будете вольны уйти, когда захотите.       Гэвин знает, что это ложь. Альфред знает, что Гэвин это знает. Вот такая вот веселуха, обхохочешься.       Перед его взором на мгновение возникает отчитывающий его Ричард — холодный, равнодушный. Изображающий желание куда искуснее, чем Альфред пытается безразличие, и хватает кружку, зажмурившись, в три глотка осушая содержимое.       ...последнее, что он помнит, — восторженное лицо напротив.       Гэвин дёргается и чуть не падает с постели. Он промаргивается, голова гудит — да что этот придурок подмешал ему? — и пытается осмотреться.       Обстановка в небольшой комнатушке небогатая: шкаф, письменный стол с грубо стёсанным стулом, узкая кровать, несколько керосиновых ламп и потухший камин в углу. Если бы не куча разбросанных всюду вещей — старой военной формы, вырванных страниц Библии, садовых инструментов — он бы подумал, что они просто переместились на второй этаж паба. Но, очевидно, Альфред притащил его к себе.       — Ты что, всё это время пялился на меня? — хрипит Гэвин, прикрывая рукой глаза.       Глубокий вдох — медленный выдох. Несколько раз мелко сглотнуть накатившую слюну, и становится чуть легче.       — Не вините меня, отец Рид. Я так давно не видел вас, — Альфред подбирается ближе и пересаживается с табурета на край кровати.       Охуеть давно, только вчера разговаривали!       Гэвин инстинктивно отскакивает дальше, вжимаясь лопатками в холодную стену. Это не укрывается от чужого взгляда, и он чертыхается про себя.       Ну же, Рид, соберись! Подумаешь, мальчишка. Он же на добрый десяток лет тебя моложе. В прошлый раз хватило одного твоего «нет», чтобы всё прекратилось.       — Итак, отец Рид. О чём поговорим сначала? О том, что интересно вам? — Альфред кивает сам себе и продолжает: — Да, наверное, так будет лучше. О том, что интересно мне, мы ещё успеем наговориться.       Гэвин судорожно оглядывается: в комнате целых два окна, но в царящей на улице темени ни черта не разглядеть.       — Да? И откуда такая уверенность?       — Мне пообещали.       — Что? Что я буду сидеть и послушно слушать тебя сутки напролёт? — сипло смеётся Гэвин, но от серьёзности и уверенности, с которой на него смотрит Альфред, морозит хребет.       — Мне обещали вас, отец Рид. Когда всё закончится.       — Ох ты ж. И кто же тебе меня обещал?       Альфред подбирается к нему ближе, тянется рукой и застывает в дюйме от прикосновения, прямо как раньше, — но потом трясёт светлой патлатой головой и с уверенностью перехватывает его пальцы.       Его рука горячая и влажная. Гэвин силой душит порыв отпрянуть. Это чертовски неприятно. Это делает его грязным, пятнает грехом.       Почему с Ричардом накануне всё было противоположно?       — Хозяин... нет, — поправляет себя, — ваш брат. Мне обещал вас ваш старший брат.       — Да неужели? — усмешка перекашивает его лицо.       Гэвин только недавно узнал о родственной связи с одним из отцов города, а теперь оказывается, что о ней знает даже какой-то домашний слуга?       — Он всё понял в тот день, когда вы пришли к нам. Я много рассказывал ему о вас. Лорду Камски было очень интересно слушать о том, как мы служили вместе. И хотя я скрыл от него подробности нашей последней встречи, думаю, он обо всём догадался.       Дыхание Альфреда опаляет его лицо. Гэвин огромным усилием воли заставляет себя остаться на месте. И как он вообще мог когда-то думать, что испытывает что-то к нему?       — И зачем же я так понадобился лорду Камски? — спрашивает Гэвин.       Альфреду, кажется, не нравится его равнодушие. Тот недовольно сипит и смотрит на него исподлобья. А потом перехватывает влажными ладонями его лицо.       — Он ваш брат, естественно, ему важно было узнать о вас, — говорит и будто сам себя пытается в этом убедить.       Говорит и хмурится, натыкаясь на саркастичную усмешку Рида. А потом стирает её, подаваясь вперёд и прижимаясь горячим ртом. Лижется, как большой пёс, вымаливает ответную ласку.       И Гэвин, как бы ни старался, как бы ни понимал, что это нужно, не может найти в себе силы ответить. Не после того, как накануне почувствовал настоящее, неудержимое, жгучее...       — На самом деле, мне всё равно. Что бы он там ни хотел, — выдыхает ему в самые губы, — главное, что вы будете моим. Потом, когда... всё закончится.       — Это тоже он тебе пообещал? — скалится Гэвин, пытаясь унять накатившую тошноту.       Сцепляет пальцы в замок, надеясь, что не так заметно будет, как они дрожат. Не давая себе оттолкнуть, вытереть губы, убежать.       Как же это невыносимо, Господи, дай ему сил.       — Я слышал, что ещё бывший лорд переехал сюда специально. Все эти оккультные штучки, бред, — выплёвывает Альфред. — Вроде как в аббатстве есть какая-то реликвия, которая поможет ему призвать зло. И вы нужны ему тоже. У лорда Камски была другая кандидатура, но когда он узнал о вас, то буквально помешался, — улыбается, нависая сверху. — Знакомо, да? Вы часто так действуете на людей, Гэвин.       «Нет, — Гэвин пытается отпрянуть. — Не смей звать меня по имени, не смей...» Тело его не слушается. Руки дрожат от слабости, голова мутная, всё ещё под действием той дряни, что он выпил.       Ну почему, почему он не затолкал свой поганый нрав поглубже и не рассказал Ричарду о том, что собирается сделать?       Гэвин бы всхлипнул, но этот порыв потонул в новом нежеланном поцелуе. Альфред пытается, делает всё, как в прошлый раз, вот только Гэвин уже не тот. Больше его таким не смутишь и не удивишь.       Теперь, зная, кого хочет — любит, — на самом деле, Рид не испытывает ничего, кроме мучительного отторжения. Похороненных в глотке проклятий, отчаяния и ненависти.       — Вы думаете, что он поможет вам, но он не сможет. Он не любит вас так, как я! Он не знает вас! — зло бросает ему Альфред, прижимая запястья к жёсткому матрасу. — Просто соглашайтесь. Помогите лорду в его изысканиях, и мы будем вместе навсегда.       Его губы спускаются чередой поцелуев на шею, и вот здесь Альфред даёт себе волю. Пускает в ход зубы, пятнает, оставляя метку за меткой, болезненными поцелуями отмечая его, трётся жадно, но не заходит дальше, и Гэвин вдруг понимает.       — Тебе нельзя, пока я не исполню свою роль, — озвучивает он свою догадку, и Альфред замирает на расстоянии выдоха от нового поцелуя. — Всё, что тебе дозволено, — затащить меня сюда и облизать, как дворняге, — и смеётся хрипло, громко, пока тот, зло выдыхая, до синяков стискивает его руки. — А знаешь почему, Альфред? — Мальчишка вздрагивает, услышав собственное имя. — Чтобы стать сосудом тому, кого мой братец пытается призвать в этот мир, я должен быть чист и невинен. А потом от моей души не останется ни-хе-ра, и меня не останется, только оболочка, заполненная кем-то другим. А ты будешь сидеть и ждать, как верный пёс, пока тебя не выкинут, и это в лучшем случае...       — Замолчи! — кричит Альфред. — Это неправда, это...       Он всматривается в смеющиеся глаза Гэвина и стонет. Притирается своим горячим лбом к его, затихает на несколько мгновений. И Гэвин, наивный Гэвин ждёт, что тот мальчишка, которого он знал раньше, победит. Что освободит его, извинится и отправит восвояси.       Гэвин грёбаный идиот.       — Почему я? — шепчет, прикрывая глаза.       Альфред смотрит на него удивлённо, почти обиженно. Так, будто Гэвин спрашивает, для чего человеку требуется дышать, чтобы жить.       — Вы всегда были таким живым. Настоящим. Не как все эти рафинированные святоши, для которых, кроме святого писания, не существует больше ничего. Вы слушали и слышали. Я и сам не понял, когда влюбился в вас, но это определённо лучшее, что со мной происходило. Пожалуйста, Гэвин — он притирается к нему, проводя носом по виску, — просто соглашайтесь, просто... выберите меня.       Новый шквал поцелуев, грубых ласк, отталкивающей, отвратительной, удушающей близости чужого тела, и всё, что Гэвину остаётся, — ждать, пока его отпустит, и он сможет дать отпор. И убраться к чёрту отсюда.       И никогда, никогда-никогда-никогда об это мне вспоминать.       — Что там за реликвия, про которую ты говорил?       Нет ответа. Только влажный мазок языка по свежей метке.       — Брат... Лорд Камски говорил, кого именно он собирается призвать?       Треск ткани и отлетающие в стороны пуговицы рубашки. Ладонь, лёгшая на его грудь — туда, где испуганно бьётся сердце.       Гэвин зажмуривается и с силой кусает чужую губу. Не разжимает зубы, даже когда Альфред пытается отпрянуть.       — С чего ты, мать твою, решил, что я останусь с тобой, даже если тебе это пообещал кто-то другой?       И вот тут тот реагирует. Рука замирает над кромкой брюк. Он поднимается, прижимая его к матрасу бёдрами.       — Потому что я люблю вас. Никто никогда не будет любить вас так, как я, и этого... хватит. Со временем вы тоже меня полюбите. Всё получится, я знаю...       Он тянется к нему снова, но в этот момент их оглушает звуком выбитой двери.       Гэвин успевает заметить Ричарда, его перекошенное яростью лицо, сбитые в кровь костяшки на руках, растрёпанные волосы и убийственный взгляд.       Пока тот стаскивает с него Альфреда и месит его ударами, превращая лицо в кровавую кашу, Гэвин не может перестать думать о том, насколько он сейчас жалкий.       Грязный.       Падший.       Недостойный.       Если бы не Коннор, силой оттащивший Ричарда, Альфред бы не пережил эту ночь. И Гэвин не уверен, что рад этому.

***

      Они не спрашивают его о том, что произошло. Коннор пытается оказать Ричарду первую помощь, но тот отталкивает его раз за разом, и в итоге Гэвин перехватывает бинты и, наклонившись, касается ледяных пальцев.       Вздрагивают — оба.       У Ричарда красивые руки. Узкие запястья, тонкая, почти прозрачная кожа с синеватыми прожилками вен, длинные пальцы с аккуратными ногтями. Только вот сейчас под ними чужая запёкшаяся кровь, и на самих руках места живого нет, Господи, почему Гэвин портит всё, к чему прикасается, лучше бы они никогда не встречались, нет, нет-нет-нет, даже если это приведёт их в ад, Гэвин хочет, чтобы Ричард чувствовал то же к нему. То же, чем захлёбывается он, чего через край...       — Отец Андерсон прибудет позже, вместе с... пленником, — последнее Коннор выплёвывает, и это звучит необычно резко. Нетипично для него. — Я надеюсь, вы сможете рассказать, что удалось выяснить?       Гэвин кивает, всё ещё держа руки Ричарда в своих.       Гэвин сглатывает вязкую, отдающую горечью слюну и перевязывает покрывшиеся тонкой корочкой запёкшейся крови раны.

***

      Хэнк приезжает даже слишком быстро. Гэвин едва успевает переодеться и, насколько это возможно, скрыть следы сегодняшнего происшествия под высоким воротом рясы.       — Так значит, в аббатстве есть какая-то реликвия, которая должна помочь в призыве демона? — уточняет Хэнк и листает записную книжку. — Ну конечно, я же говорил! — тычет пальцем во вложенную страницу, явно вырванную из какого-то старинного тома. — Аббатство уже функционировало, когда в Англии свирепствовала чума. Я уверен, это связано. Нужно только понять, что это за реликвия...       — Я рад, что вы проявляете столько энтузиазма, отец Андерсон, но всё ещё не уверен, что ваши догадки верны, — нудит Коннор. — Я считаю, что это в равной степени может быть...       — Да ладно тебе! — перебивает того Хэнк. — Это же абсолютно точно Мерихим. Да-да, я знаю, он выделен в иерархии не так давно, но это не значит, что раньше он не существовал. Как раз наоборот: он был духом, стихией разрушения, болезней и смерти. Это чертовски похоже на то, что рассказывала Риду с Ричардом та девица. И, если верить Баррету, то ему как раз-таки безразлично, что там происходит в нашем мире. Он не стремится захватывать чужие души, то, ради чего он существует, — их уничтожение.       — Но если заинтересовать его рукотворной вспышкой болезни, поразительно похожей на чуму, и древней священной реликвией, — Коннор задумчиво хмурится, — да ещё и предоставить подходящий сосуд — человека, способного видеть, исцелять, — кивает Хэнку, — это вполне вероятно. И всё же я бы не стал полностью списывать со счетов теорию с Вельзевулом.       Гэвин вздрагивает. Неужели они всерьёз думают, что Камски позарился на одного из великих князей? Неверяще хмыкает и осекается: с другой стороны, просто так богатый аристократ из древнего рода в их страну вечного тумана не переехал бы. Да ещё не куда-нибудь, а в обычный город. Не стал бы устраивать рукотворную вспышку смертельной заразы, от которой вполне мог сдохнуть и сам.       Звучит, как правда. Скверная, но правда.       Гэвин решается (впервые, с тех пор как вошёл в библиотеку) посмотреть на Ричарда, но тот никакого участия в дискуссии не принимает. Просто пугающе стоит в стороне и молчит. Гэвин смотрит на перебинтованные руки и догадывается, что досталось не только Альфреду.       Гэвин больше обсуждения древних реликвий, князей демонов и чумы хочет поговорить с Ричардом. Хотя бы постараться объяснить, но натыкается на немигающий взгляд, обращённый на него, и малодушно молчит. Гэвин понимает, что тот разглядывает его исцвеченное чужими метками горло.       Хочет провалиться сквозь землю, исчезнуть, сдохнуть; перехватывает руками, стараясь скрыть то, что не смогла ряса, и чужой взгляд темнеет, становится опаснее.       Гэвин отводит взгляд и загнанно дышит. Грязный, грязный-грязный-грязный, запятнанный, недостойный. Какое он вообще теперь имеет право даже думать о Ричарде? Осознание отзывается в нём новым приступом тошноты.       — Эй, Рид, ты как? — окликает его Хэнк. Судя по его гляделкам с Коннором, те воспринимают его реакцию по-своему. — Иди-ка ты поспи, выглядишь как зомби. Мы тут пока ещё пораскинем мозгами, а потом уже обсудим всё и составим план действий.       Гэвин на негнущихся ногах плетётся к келье. На повороте к покоям аббата замирает: а что если воспользоваться предложением и попросить отстранить его? Оградить, скрыть?       Опирается о холодную стену, заходясь в приступе лающего смеха.       Может, ему и удастся убежать от Ричарда, что очень вряд ли, но не от себя.       Гэвин закрывается на засов, оседает на пол и позволяет голове упасть в скрещённые на коленях руки. Как хорошо было бы заснуть и не просыпаться больше никогда.