Evidence

      Гэвин валится на постель прямо так, в одежде Коннора и без молитвы. Вряд ли Господу есть до него дело, особенно сейчас.       Особенно после всего.       Он ворочается на жёстком матрасе, простыня сбивается в комок; не может уснуть. Стоит закрыть глаза, и он чувствует на себе чужие руки, фантомное дыхание на многострадальной шее, а паника заставляет сердце биться загнанным зверем.       Гэвин распахивает глаза и смотрит в потолок. Возможно, это откат той дряни, которую Альфред подмешал ему в пиво? Его до сих пор мутит и кружится голова. Гэвин растирает руками лицо, шею, пытаясь избавиться от следов. Он чувствует себя грязным.       Он и есть грязный.       Дождаться, пока вода согреется, у него терпения не хватает, и Рид окатывает себя едва тёплой, переступая босыми ногами по ледяному полу купальни. Зажмуривается — помогает слабо — и с остервенением проходится по телу мылом и грубой мочалкой. Пока раскрасневшуюся кожу не начинает саднить.       И даже этого не хватает.       Он окатывает себя ещё двумя вёдрами ледяной воды, и стоит так пока не перестаёт чувствовать пальцы на руках и ногах. Если он после такого купания подхватит пневмонию и сдохнет, это будет лучшим из возможных исходов.       Гэвин понимает, что в его келье кто-то есть, ещё до того как войдёт: дверь приоткрыта. Тонкая полоска света ложится на кожу, пока он судорожно сглатывает, трусливо подумывает сбежать, но... заходит внутрь. Нарочито громко кидает полотенце на комод, подходит к самому краю кровати и смотрит исподлобья.       — Чё припёрся? — лучше бы погасил керосинку перед уходом, тогда можно было бы оправдаться темнотой, сделать вид, что не заметил.       Стерна, сидящего на его постели с неестественно прямой спиной, сложенными на коленях перебинтованными руками, смотрящего не на него.       — Я увидел, как ты выходил из кельи.       — И?       — И решил, что ты снова не можешь уснуть, — Ричард дёргает плечом, но на него по-прежнему не смотрит.       Это странным образом забавляет и злит Гэвина одновременно. Что, ублюдок, на такого меня тебе даже зенки свои повернуть противно?       — Решил поиграть в няньку? Снова будешь гладить меня по головке и нести всякую чушь? — Гэвин встаёт прямо перед ним и буквально заставляет посмотреть на себя. — Мне нянька не требуется, можешь валить к себе.       Гэвин так ненавидит себя сейчас; вина, совершенно необоснованная, по сути, выворачивает внутренности, и он, пытаясь защититься, нападает первым.       Я хочу, чтобы ты ушёл. — Нет, не уходи! Молю, только не оставляй меня.       — Гэвин, — звучит предостерегающе, напряжённо.       Серые глаза, обращённые на него, — чистая сталь.       — Что, ну что — Гэвин?!       Ричард поднимается и встаёт рядом. Вплотную. Ричард смотрит на него, на его лицо, губы, шею; промелькнувшую на лице эмоцию Гэвин считать не успевает.       И понимает по-своему.       — Это для тебя слишком? — он выгибает шею, чтобы лучше были видны метки. — Но ведь это ты меня просил. Это тебе было похуй, главное — добыть сведения, разве нет? Я добыл, можешь сказать, какой я молодец, и свалить уже нахер отсюда. Видеть тебя не могу, — Гэвина откровенно несёт, но остановиться он не может. — Теперь уже не так интересно, да? Слишком грязно для самовлюблённого чистюли из Ватикана? — выплёвывает слово за словом, пока не задыхается от чужой руки, перехватившей горло. Перекрывшей кислород.       Вот теперь весь Ричард перед ним. Легко читаемый, открытый. Чистая ярость — ледяная, прикрывающая животный голод и... вину?       Гэвин промаргивается, но больше усмотреть не удаётся.       Пальцы на горле сжимаются сильнее, и кажется, Ричард способен поднять его над полом с лёгкостью, которая просто не может быть доступна обычному человеку.       — Пошёл... ты, — хрипит Рид и замирает.       Старается не думать о том, что сделай тот ещё одно крохотное движение навстречу — и почувствует тяжесть, поселившуюся у него в паху. Неуместную, горячую, сладкую.       Гэвина перекашивает пьяной ухмылкой, когда он ловит себя на мысли, что, вполне возможно, кончит, если Стерн решит вдруг свернуть ему шею. А что, отличная смерть.       Вместо того чтобы отстраниться, Ричард кладёт вторую руку на его голый бок, проводит обманчивой широкой лаской, чтобы в следующее мгновение сжать до вырвавшегося у Рида скулежа. Стыдно громкого в тишине ночи. Ричард с нажимом проводит по меткам на горле, провожая потемневшим взглядом движения собственных пальцев. Это больно, это горячо, это концентрируется внизу живота желанием. Принадлежать и обладать.       Какой же он жалкий, Господи.       Когда рука на горле исчезает, Гэвин ждёт удара; ждёт, что Ричард пизданёт что-то, что его сломает, выломает все кости, уничтожит, и свалит, но тот судорожно вздыхает и подаётся к нему.       Горячий лоб на покрытом мурашками голом плече.       — Что?..       — Я злюсь не на тебя... в меньшей степени на тебя, — шелестит Ричард, и его губы касаются кожи — это щекотно, а ещё дохуя приятно.       — А на кого тогда? — Гэвин так боится пошевелиться, что буквально прирастает ногами к полу. Забывает, как это — дышать.       Сильные руки перехватывают его плечи и фиксируют — будто он мог бы сейчас убежать.       — На себя. Я должен был разузнать больше, понять. Я должен был догадаться, что ты проигнорируешь все наши планы и сделаешь по-своему. Должен был избежать... этого, — выдох в ключицу — новым вихрем мурашек по коже. — Я должен был послушать тебя.       — Но ты не послушал, — на грани слышимости, и будь Ричард дальше, точно бы не услышал.       — Нет, — он замирает в дюйме от его кадыка и, словно проиграв самому себе, легко целует.       Нежно. Гэвин зажмуривается до непрошеных слёз, и каким образом ему удаётся подавить стон, остаётся загадкой.       А Ричард продолжает, не щадя его, не давая выдохнуть; притирается ближе, и:       — Я должен был перестать злиться, что он узнал тебя раньше. Та твоя попытка оттолкнуть меня... я потерял контроль. И попытался скрыть это совершенно мерзким способом, толкнувшим тебя на такое... — Ричард отстраняется, в его взгляде — чёртова мешанина чувств, эмоций, и Гэвин боится.       Он боится, что Ричард решит там, внутри своей слишком умной черепушки что-то — снова сам, без него, и всё, пиши пропало, Гэвин снова останется с носом.       Гэвин потеряет его.       Он хватается за рясу и со всей силы впечатывает его в себя. Приникает губами, замирает на мгновение и трётся, уговаривая согласиться. Проводит кончиком языка и, когда губы Ричарда чуть приоткрываются, проталкивается дальше. За ровный ряд зубов. Навстречу чужому языку.       Гэвин вымаливает ответную ласку, льнёт, и — терпения не хватает — кусает за самый кончик. Восторженно ловит полухрип-полустон и позволяет сильным рукам сжать себя практически до хруста. И полностью тонет, захлёбывается в ответном поцелуе.       В его жадности, напористости — Ричард и правда хочет его — Ричард оглаживает рёбра, дразнит невесомыми касаниями каждый позвонок и в противовес сильно давит на поясницу, заставляя прогнуться, чтобы ещё ближе. Стискивает ягодицу, мнёт жадными пальцами и возвращает поцелуй. Гэвин точно лишится рассудка, да и похуй, лишь бы Ричард продолжал, лишь бы не останавливался.       Он запрокидывает голову, вцепляется в Ричардов загривок, чтобы не упасть, и стонет в мокрый, жадный-жадный-жадный поцелуй. А потом открывает глаза и смотрит на раскрасневшегося, совершенно, блядь, непристойного Ричарда, и всё плывёт. Рид словно сквозь толщу воды слышит, как тот зовёт его, и пытается ответить, но язык не слушается, ворочается во рту бесполезным обрубком; чёрт, это опять откат от той дряни? Чтоб этому Альфреду в аду сгореть, Гэвин так хочет Ричарда прямо сейчас...       Последнее, кажется, говорит вслух, потому что Стерн посмеивается, притискивая его к себе и легко целуя во взмокший висок.       — У нас ещё будут и время, и возможность. — Гэвин протестующе мычит, и тот прикладывает палец к его губам: — Тебе нужно поспать.       Гэвин хочет возмутиться. Хочет сказать, что самое меньшее, что нужно ему сейчас, — это сон. Но тело не слушается.       — Ну же, Гэвин, послушай меня хоть в этот раз.       Ричард делает шаг, и они оба оказываются на его узкой постели.       Он послушно ждёт, пока Стерн укроет их одеялом, устроившись рядом — слишком близко, чтобы Гэвин не чувствовал, — и горячо выдыхает ему в загривок:       — Я пытаюсь сделать всё правильно.       — Нахуй твоё правильно, — несогласно мычит Гэвин, бесстыдно трётся о чужой пах и сдавленно стонет, когда длинные пальцы сжимают его бедро.       — Гэвин, — почти умоляюще.       Ричард пытается остановить его, но сам подаётся навстречу. Не даёт отстраниться. Впивается жалящим поцелуем в шею сзади, повторяет языком позвонки и глушит его стон второй рукой.       — Нам нужно поспать.       — Уверен? — хрипит Гэвин, когда ему дают хлебнуть немного воздуха. И не упускает возможности лизнуть грубоватую кожу пальцев.       — Абсолютно.       — Хер с тобой.       Гэвин перехватывает его руку, перекидывает через себя, давая понять, что так или иначе никуда Стерна сегодня не отпустит, и покорно подстраивается под пытающегося улечься Ричарда.       — Спокойной ночи, Гэвин.

***

      Он думал, что не сможет уснуть, но на деле отрубается, стоит им только улечься на узкой кровати. Убаюканный чужими теплом, дыханием и объятием.       Гэвин что угодно бы отдал, лишь бы вот так каждую ночь.       Лишь бы с Ричардом.       Лёгкий поцелуй в висок рассеивает остатки дрёмы.       — С добрым утром, — улыбается Ричард, съезжая мягкими касаниями на ухо.       — Оно могло быть и добрее, — Рид трёт глаза и перехватывает его руку. Бесстыдно ведёт чужими пальцами по голому торсу к стоящему колом члену.       Виновато тут не только утро.       — Ты... — Ричард прикрывает глаза и качает головой, — у нас сегодня много дел. Вставай, а я пока пойду в библиотеку.       Он легко, слишком легко, отнимает руку, но во взгляде ясно читается сожаление вперемешку с голодом, и выходит из кельи Гэвина.       Вот же гадство.       Гэвин после утренней молитвы и завтрака первым делом идёт (почти сбегает от обращённых на него взглядов) в лазарет — сегодня его смена — и удивлённо смотрит на выданную Кэрой карту больного. Такого у них раньше не значилось.       Он говорит ей об этом, и реагирует она... странно. Дёргается, сжимает руки в кулаки и собирается сказать что-то явно грубое, но тут к ним подходит Коннор.       — Доброе утро, отец Рид, — кивает ему и заглядывает в карту, — это особый пациент. Мы вчера забрали его из дома лорда Камски. Тот переживал, что болезнь может распространиться на остальных слуг.       Коннор смотрит на него до того выразительно, что Гэвин понимает. Имя и фамилия в карточке липовые, а на самом деле их «пациент» — Альфред Фелт. Скулы и шею начинает печь. Сглатывает он слишком уж громко, и кажется, что и Коннор, и Кэра всё понимают. Хотя и не могут, Кэра так точно нет, но он совсем не возражает, когда старший Стерн забирает у него из рук карточку.       — Я думаю, мы с мисс Уильямс сами осмотрим этого больного. У вас и так работы хватает, — тот оглядывает переполненный лазарет и кивает ему.       Рид очень старательно делает вид, что ему всё равно. Что он не дрожит и не выдыхает с облегчением, когда те скрываются за дверью.       Хорошо придумано — выставить Альфреда одним из больных. Даже если тот будет всё отрицать и пытаться очернить их, это всегда можно свалить на галлюцинации и прогрессирующую заразу.       Гэвин с силой закусывает изнутри щеку — боль отрезвляет, — и начинает осмотр. Заполняет карточки (что он, по правде, делать ненавидит), даёт лекарства, молится, отпускает грехи, и, когда к нему подходит Тина, чувствует смертельную усталость. На места умерших привезли новых больных, так что работы меньше не стало. Гэвин размышляет о том, сколько их ещё там, в своих домах прячется, сходит с ума, считая, что стали сосудом для Дьявола.       — Привет, что ли? — улыбается вымучено, заканчивая очередную карточку.       — Привет. — Тина внимательно осматривает его, задерживая взгляд на шее (Гэвину казалось, что за рясой и колораткой удалось скрыть засосы, но теперь не уверен). — Ну, убить ты меня вроде не пытаешься, уже хорошо, — выдыхает и на удивлённый взгляд Гэвина поясняет: — Я вчера ворвалась в келью к отцу Ричарду и подняла его и остальных на уши, когда ты не вернулся до полуночи.       Он зависает, ошарашенно глядя на неё, а потом хохочет. И неожиданно даже для самого себя обнимает.       — Спасибо.       Рид представляет вдруг, что могло бы случиться, не предупреди Тина никого, и ему становится по-настоящему страшно. Как же хорошо, что Господь послал ему такого верного и надёжного друга.       — Ну, раз такое дело, то ты мне должен. Я думала, умру со страху, настолько отец Ричард был жутким.       — Конечно, всё, что захочешь, — легко соглашается Гэвин.       Уж он-то представляет, насколько пугающий еблет мог быть у Ричи, особенно тогда.       — Хм-м-м, — она прикладывает палец к губам, — отпустишь мне грехи?       — Чё? — Гэвин таращится на неё как на умалишённую и даже ручку откладывает.       Тина, насмешливо щурясь, поясняет:       — Честно говоря, очень хочется потеряться где-нибудь на пару часов, а это вроде неплохой вариант, да и для души полезно.       — Ну, раз ты так хочешь.       Это его самая приятная и долгая исповедь.       Они сидят в исповедальне больше часа и болтают обо всём на свете. О детстве Тины и том, как она оказалась в Лондоне. О бурной молодости и решении стать медсестрой. О скверном характере Рида и его служении капелланом. Он запинается, когда речь заходит об Альфреде, и Тина говорит, что придерживается своего мнения. Того, что сказала ему тогда.       — Знаешь, то, что ты смог оттолкнуть этого... Альфреда, но не смог — Ричарда, о многом говорит, — Тина улыбается ему. — Если Бог есть, и он в самом деле такой, каким его описывают, то он должен понять и простить. Ну, может, подсматривать иногда. В конце концов, сколько в писании про его похождения по мужикам! Серьёзно, я только ради этого осилила Библию.       Гэвин с этой стороны на Ветхий Завет никогда не смотрел, но идея ему нравится.       Они выходят из исповедальни и после обеда идут покурить.       Ричард хуй знает где пропадает, но Гэвин даже рад этому. Совсем немного. Сейчас рядом с ним он бы явно не смог мыслить разумно.

***

      Рид наконец заканчивает с вечерним обходом и нежится в тёплой комнате, вытянув ноги к самому очагу. Коллинз проторчал с ним какое-то время, забивая голову всякой хернёй, и даже накормил лимонным бисквитом (интересно, насколько ж херово он выглядит, что старый толстяк решил расстаться со своим сокровищем), а потом ушёл спать, оставив его в блаженной тишине.       И ожидании. Да, Гэвин форменный мудак и так успел за день соскучиться по Ричарду, что держится на честном слове. Чтобы не рвануть искать его по всему аббатству. Он представляет, как было бы охеренно сидеть здесь вместе, в обнимку, лениво целоваться и пить горячий чай.       — Отец Рид, — к его огромному сожалению, окликает его совсем не Ричард.       Он оборачивается и с удивлением смотрит на Кэру. Она редко, если не сказать никогда, не появляется нигде, кроме столовой, лазарета и комнат для гостей.       — Могу я попросить вас пройти со мной?       — Что-то срочное? — спрашивает Гэвин и встаёт, когда та кивает.       Ему странно, что из всех Уильямс выбрала его, у Гэвина стойкое чувство, что она его терпеть не может; с другой стороны, возможно, Стерны свалили куда-то в целях расследования (ну или до сих пор торчат с Альфредом в подвале или где там его держат), а Хэнк ещё менее привлекательная кандидатура, чем он.       Рид, уверенный, что кому-то из больных стало плохо, озадаченно оглядывается на оставшийся позади вход в лазарет.       — Так куда, вы говорите, мы идём?       Рассказать бы кому-нибудь о том, что ушёл с ней, да хотя бы Андерсону, но, как назло, по пути никого нет. Только аббат стоит на другом конце клуатра. Гэвин кивает ему в знак приветствия и молится, чтобы тот заметил.       — Я не говорила, — холодно отвечает Кэра. Будто заставляет себя говорить с ним.       Кэра сжимает руки в кулаки и воровато оглядывается вокруг, прежде чем юркнуть в незаметный проход слева.       Гэвин этот путь наизусть знает, но откуда она...       В кромешной тьме, сильно пахнущей плесенью и застарелой гнилью, Гэвин вдруг отчётливо видит рядом с мисс Уильямс девочку. На вид лет одиннадцати, в простеньком платье, с длинными косичками и абсолютно чёрными глазами. Она держит Кэру за руку и оборачивается, будто почувствовав его взгляд. И смотрит в ответ. Ореол свечения вокруг неё пышет злобой и концентрированной ненавистью.       У Гэвина ноги прирастают к полу, к горлу подступает тошнота такая сильная, что он сгибается в три погибели и сглатывает-сглатывает-сглатывает. По вискам течёт холодный пот.       — Вам плохо, святой отец? — Кэра останавливается.       Она будто не замечает девочку рядом, и Рид, понимает что это очередное наваждение. Он качает головой и выпрямляется, всё ещё держась за живот.       Они идут в самую древнюю часть аббатства, к разрушенной башне, в которой он любит бывать, и, должно быть, это Тина распиздела подружке про козырное место, но они обходят старую винтовую лестницу вокруг, и Кэра дёргает на себя неприметную дверь. Та со скрипом поддаётся, и Гэвин подходит ближе, вглядывается в уходящие вниз ступеньки, окутанные тьмой.       — Откуда ты знаешь про это место?       — Прочла в одном справочнике в библиотеке, — пожимает плечами та и, подняв с пола керосиновый фонарь, поджигает фитиль. — Вы идёте?       — Сначала скажи зачем, — Гэвин делает шаг назад и окидывает её полным подозрения взглядом.       Девочка рядом исчезла, стоило открыться двери, и он не исключает, что направилась она как раз туда, куда пытается затащить его медсестра.       — Разве вы не под защитой Господа? — фыркает Кэра и идёт первой. — Что вам может грозить на святой земле?       Рид готов с ней поспорить. То, что он видит рядом явно не доброго духа прямо посреди аббатства, успокоению его не способствует. Да и если не брать в расчёт сверхъестественное, это очень древнее здание, и получить кирпичом по темечку ему тоже не улыбается.       Кэра меж тем почти скрывается из виду, и Гэвин, чертыхнувшись про себя, спешит следом.       Пожалеет, он определённо об этом пожалеет.       Он уже жалеет, что отказался от второго бисквита, когда Коллинз предлагал. Так бы хоть крошки на пол кидал, чтобы потом дорогу обратно отыскать.       Они оказываются в помещении без окон, явно бывшее ранее часовней или молельней. Но очень старой. Алтарь в центре выглядит древним, кое-где разрушившимся от времени. В стенах по всем сторонам света вырезаны фигуры святых.       Странно, но Гэвин не чувствует благоговения.       — Зачем мы здесь? — спрашивает у стоящей к нему спиной Кэры.       Она молчит, долго, у него коченеют пальцы, а потом разворачивается, и в руках у неё — мушкет, направленный прямо на Гэвина.       — Так, тихо, мисс Уильямс, что случилось? — Рид на автомате вскидывает руки вверх, и в свете фонаря розарий, оплетающий пальцы его правой руки, блестит.       Она бросает на него злобный взгляд и шипит, будто змея:       — Лучше бы вас не было! Никогда! — И делает шаг вперёд, взводя курок. — Другая кандидатура могла и не подойти, и всё бы просто закончилось. И ей не пришлось бы, — она всхлипывает, — моей дорогой Алисе не пришлось бы впускать в себя эту гадость, чтобы угодить лорду.       — Алиса? — Гэвин лихорадочно соображает, как ему заболтать её и уйти с траектории выстрела. — Девочка с тёмными косичками? Сколько ей? Одиннадцать? Она ваша дочка? Сестра? Племянница?       — Откуда вы... — Кэра выглядит испуганной, следит за его взглядом и, крупно вздрогнув, отпрыгивает в сторону.       Рид, воспользовавшись моментом, пытается сбежать, но выстрел в дюйме от его руки пригвождает к полу. Сердце стучит как бешеное, заглушая все остальные звуки, он даже её слышит будто сквозь толщу воды.       Её и переливы девчачьего смеха.       — Стоять! — она снова берёт его на прицел. — Значит, у вас и правда дар, да? Лорд многое бы отдал, чтобы обладать им. — Хорошенькое личико перекошено яростью. — Знаете, святой отец, даже с вами я всё ещё могу спасти Алису. Если достану артефакт, который нужен лорду, ей не придётся жертвовать собой.       — Что это за артефакт? И с чего ты взяла, что он здесь?       Кэра хмыкает и смотрит на него высокомерно, прямо как Коннор, и это бесит-бесит-бесит. Гэвин определённо был прав, когда решил, что они отлично бы подошли друг другу.       — Во время чёрной чумы этот корпус был главным в аббатстве. И здесь, в старой часовне, захоронен священник, причисленный к святым за спасение сотен невинных душ. Этот артефакт должен быть где-то здесь. И вы поможете мне его найти, если не хотите тут сдохнуть.       — А как же планы твоего лорда? — усмехается Гэвин, надеясь, что блефует достаточно натурально.       — Есть и другая кандидатура, — напоминает она и делает ему знак мушкетом.       Гэвин берёт тлеющий фонарь и осторожно осматривается.       Сейчас ему ничего не остаётся, кроме как подыграть ей, но, если артефакт и правда здесь, найти его будет очень кстати. Это ведь про него говорил Альфред.       Думай, Гэвин, думай, что это может быть?       Он пытается найти что-то похожее на захоронение и параллельно выведать больше информации у Кэры.       Оказывается, она проникла в аббатство специально. Хотела убить первого избранного и уничтожить артефакт, но, видимо, за это время что-то поменялось, раз теперь она так рвётся всучить артефакт Камски.       Он осматривает каждый уголок, каждый камень, и в конце концов замечает гвоздь, грубо вбитый в шов кладки, слишком инородный в дорогой, пускай и растерявшей былое величие обстановке; пытается рассмотреть в груде камней на полу что-то, что могло бы на нём висеть, когда слышит голос Фаулера, окликающий его.       — Гэвин? Ты здесь?       Твою ж мать.       Рид бросает быстрый взгляд на испуганное лицо Кэры и костерит аббата, на чём свет стоит. Ну не мог прислать кого-то из Стернов, надо было самому подставиться?!       — Как хорошо, что вы оба здесь, — расплывается в совершенно безумной улыбке Кэра, и Гэвин снова видит ту девочку, Алису, позади неё.       Она будто направляет Кэру, подталкивает.       И та смещает мушкет, пытаясь высмотреть на тёмной лестнице Фаулера, готовится выстрелить, и ведь выстрелит, Гэвин ни секунды не сомневается! Гэвин бежит наперерез, намереваясь выхватить у неё из рук оружие, но той будто не один демон, а целая свора помогает — столько вдруг силищи в тощих руках. Он видит замах, чувствует тупую боль, прошившую затылок, и алое, застилающее взгляд.       Гэвин запрещает себе отключаться, пока не толкает Фаулера, уводя от выстрела, а после — полное ничто.