Evidence

      Он приходит в себя уже в келье. Понимает это Гэвин не сразу: голова пиздецки гудит, будто кто-то изнутри методично бьёт молотками прямо по нервным окончаниям; тошнота накатывает волнами, и он очень надеется, что рядом с кроватью есть таз или ещё что — ему, скорее всего, понадобится. Руки не слушаются, дрожат, будто у пропойцы, и он бросает попытки оттолкнуть от себя внезапно оказавшуюся рядом Тину. Пытающуюся проверить его зрительные рефлексы, измерить пульс и поменять повязку на ране.       Неплохо же его приложили, думает Гэвин, замечая боковым зрением кучу испачканных в крови тряпок и наполненный розоватой водой тазик.       Позади них с Тиной кто-то сидит. Поначалу Гэвину кажется, что это Ричард, но стоит поднять взгляд до глаз — карих, — и он понимает, что перед ним Коннор. Кислую мину скрыть не получается, и тот кривится в ответ.       — Не беспокойтесь, отец Рид, я здесь, чтобы контролировать ваш отдых. Совершенно очевидно, что вам лучше какое-то время находится в покое.       — Ага, — мямлит в ответ Гэвин и прикрывает глаза. От его голоса боль усиливается в разы.       — И так же очевидно, что вы не внемлете голосу разума, — усмехается Коннор почти как братец, только смотрит совсем иначе.       Гэвина так и подмывает спросить, почему тот не здесь, но сил хватает только проглотить подсунутые Тиной таблетки и запить их водой.       — Это обезболивающее, — поясняет она и присаживается на край кровати, — хорошее, должно быстро подействовать.       Гэвин лежит и всеми силами старается не отправить таблетки в таз, который и правда оказывается на полу рядом с кроватью, Тина рассеянно поглаживает его ноги поверх одеяла, а Коннор просто сидит и буравит их взглядом.       Неловкая тишина затягивается. Тина бросает взгляд на Гэвина: явно хочет что-то спросить, но в последний момент закусывает губу. Расправляет ему одеяло и вытирает пот. Снова садится.       Коннор будто прирос к стулу, неподвижный, как грёбаная статуя, нереально раздражающий, даже когда молчит.       «Слишком громко молчит», — думает про себя Гэвин и открывает один глаз.       — Может, свалишь уже? Напрягаешь одним своим видом, — и, прежде чем тот успевает ответить, продолжает: — Никуда я в таком состоянии не денусь.       — Вынужден с вами не согласиться. Вы показываете поистине чудеса человеческих возможностей в подобных... ситуациях, — тянет Стерн-старший с гаденькой улыбочкой. Ещё и ногу на ногу кладёт, устраиваясь поудобнее, ублюдок. Мол, вы тут на меня внимания не обращайте, развлекайтесь.       Гэвин страдальчески стонет, вспышка ярости трансформируется в новую волну боли. Его начинает трясти.       И тут в разговор вступает Тина.       — Отцу Риду необходимы отдых и спокойствие, а вы, очевидно, действуете на него крайне негативно, — она встаёт, подбоченившись, и Гэвин уверен, смотрит на Коннора своим самым суровым взглядом. Он видел, как это безотказно работало на пациентах. Интересно, сработает ли на нём? — Вы можете уйти, а я останусь здесь и присмотрю за Гэв... отцом Ридом. В конце концов, это моя работа.       — Ваша работа, — тот и бровью не ведёт, — ухаживать за пациентами, а учитывая, что вы у нас теперь единственная медсестра, я советую вам вернуться в свою келью и поспать.       — Аббат Фаулер завтра же пошлёт письмо в госпиталь, и нам пришлют новую медсестру мне в помощь, — не унимается Тина.       Они препираются ещё какое-то время, Гэвин уже готов с нецензурной бранью выгнать их обоих из своей кельи, но в итоге Стерн сдаётся и, пожелав Гэвину скорейшего выздоровления, выходит.       — Ну какой же настырный, а, — возмущается ему вслед Чень.       Гэвин смеётся, и это уже почти не больно, лекарства и правда действуют охуеть как быстро, а потом чуть привстаёт на постели.       — А из тебя вышла отменная врунья!       Он тянется ещё за парочкой волшебных таблеток и под неодобрительный взгляд Чень глотает их прямо так, насухую.       — Я-то да, но тебе и правда лучше поспать. Мертвецов поживее тебя видала, — она наливает из кувшина почти полный стакан воды и протягивает ему. — Я, конечно, всегда недолюбливала Кэру, но думала, что это чисто женское, а оказалось... — Она обеспокоенно осматривает его повязку и вздыхает: — Жалко, что женщин не берут на службу, я бы все висяки Перкинса на раз-два раскрыла, но уж что есть.       Гэвин прыскает, расплескав воду, а Чень, взяв какую-то тряпку, терпко пахнущую спиртом и травами, подходит к нему.       — Серьёзно, Гэвин, у тебя сотрясение, пускай и лёгкое, но вместе с тотальным недосыпом и нервным истощением это вполне может стать проблемой. Тебе нужно поспать, — она наклоняется и тычет ему под нос пропитанную успокаивающим лекарством тряпку, пытаясь удержать второй рукой, когда тот брыкается. — Я буду рядом. Обещаю, если что-то случится, я тебя разбужу.       — Я и сам могу заснуть, — он всё ещё пытается вывернуться.       — Да брось, я слышала ругань Стернов и знаю, что у тебя есть проблемы со сном. Это абсолютно безвредная, но действенная штука.       — Я знаю, блядь, я сам её делал! — хрипит Рид и сдаётся.       Может, она и права.       Больше всего он боится сновидений — кошмаров, что преследуют его по пятам, — но действие ли это лекарств или присутствие Чень рядом, те его не беспокоят. Когда Гэвин просыпается, за окном чернильно-чёрная ночь, а из звуков — лишь мерное дыхание заснувшей у него в ногах Тины.       Гэвин усмехается про себя: сторож из неё херовый — и, прислушавшись к себе, забирает с тумбочки последние таблетки и глотает сразу горстью. Хуже не будет.       Осторожно, чтобы не разбудить Чень, выбирается из кровати, накидывает на плечи рясу и, прихватив из шкафа чистое полотенце, застывает в раздумьях. Оставить её здесь или отнести в её келью? Останавливается на втором варианте, подхватывает на руки, отмечая про себя, что весит та как пушинка, и надо бы напрячь Коллинза приготовить чего вкусненького, и относит её в гостевую келью.

***

      Гэвин медлит, ухватившись за дверную ручку. Ставшая за его недолгую прогулку от купальни до кельи ледяной вода крохотными каплями стекает с коротко стриженных волос, мёрзлыми дорожками по лопаткам удерживая его в сознании. Он входит внутрь и разочарованно выдыхает: внутри никого. Он надеялся — молился, — чтобы по его возвращении Ричард оказался здесь, прямо как вчера, но келья пуста.       Гэвин раздражённо выкидывает мокрое полотенце на пол, и слишком резкое движение отдаётся притуплённой смазанной болью. Таблеток больше нет, и он выдыхает, пытаясь проглотить новый приступ тошноты. В первый раз за последние месяцы Гэвин Рид так чётко осознаёт, что сдохнуть может буквально в любой, блядь, момент. Раньше это всё казалось преувеличением, даже несмотря на кошмары и видения, людей (или нелюдей?), гоняющихся за ним по всему Челтнему, всё это было... крайней степенью чего-то, что вряд ли произойдёт.       И вот сейчас, стоя посреди ночи в своей келье, Гэвин как никогда чётко понимает: всех тех времени и возможностей, про которые рассказывал ему Ричард, может просто не быть. Может, Ричарда и сегодня не было здесь, потому что, пока он был в отключке, случилось что-то ужасное, а ему просто не сказали.       Пожалели, испугались.       Страх огромным комом смерзается в животе, расползается дрожью по мышцам, и он даже подумать толком не успевает — уже бежит к келье Стерна.       Гэвин готовится выбивать дверь, но та не заперта. Он буквально вваливается в небольшую, освещённую парой ламп комнатку, точное отражение его собственной, и натыкается взглядом на высокую фигуру.       Ричард, кажется, совсем не удивлён его появлению. По крайней мере, пока Гэвин не бросается на него, сцапывая в медвежьи объятия.       — Господи, с тобой всё в порядке, я так пересрал, Ричи, блядь, — он не может остановиться, трётся щекой о чужое плечо и гладит руками напрягшиеся лопатки.       — Гэвин, что ты?.. — Ричард не обнимает его в ответ, и Рид только сейчас, только заставив себя отстраниться, замечает на его руках кровь. А рядом — таз с водой и чистое полотенце.       Он перехватывает узкие запястья, пытаясь определить источник кровотечения, и Ричард, высвободившись, мягко поясняет:       — Она не моя.       А, так вот почему его не было с Гэвином. Взял на себя чёрную работу и выбивал информацию из кого? Чья это кровь? Кэры или Альфреда? Ему, в общем-то, плевать, главное, что не Ричарда.       Ричарда, который, отмыв руки, снова поворачивается к нему с немым вопросом во взгляде.       — Не могу уснуть, — пожимает плечами Рид.       Они оба знают, что это ложь. Он не за этим сюда пришёл.       — Гэвин, — Ричард снова зовёт его по имени, будто пытается к разуму воззвать, но там уже не к чему, в самом-то деле. После того как тот плавил его жаркими поцелуями, после того как ему чуть не размозжили черепушку — уже нет.       Гэвин не уходит, остаётся на месте, и Ричард вздыхает.       — Хорошо. Присаживайся, — указывает на такую же точно, как в его келье, узкую кровать, — подожди меня здесь, — берёт полотенце и выходит.       Очередь Гэвина сидеть на чужой кровати и ёрзать, нетерпеливо, боязливо, жадно желая.       Когда Ричард входит снова, он подскакивает.       Они смотрят друг на друга, и Гэвин ждёт, что Ричард усмехнётся и переведёт всё в шутку, но нет.       Ричард подходит к нему, касается бинта на голове и спрашивает:       — Как ты себя чувствуешь?       От него пахнет мылом и холодным декабрьским воздухом.       — Жить буду?       Гэвин жадно оглядывает оголённый торс и выступающие ключицы. Собирающиеся в созвездия тёмные родинки, такие яркие на бледной, почти прозрачной коже, такие манящие.       Он тянется к нему, хватается за полы расстёгнутой рубашки, подаётся ближе, и Ричард, сорвавшийся первым, утягивает его в поцелуй, жадный, кусачий, а потом зачем-то пытается отстраниться и шепчет:       — Нет, сейчас не...       — Сейчас самое время! — выкрикивает Рид. — Я сегодня чуть не помер, и знаешь, что я понял? Даже если попаду в ад, мне плевать. Я хочу быть с тобой. Хочу чувствовать тебя.       Он смотрит почти зло. Жадно. Как Ричард на него.       И когда он видит сомнение, промелькнувшее на красивом лице, решается:       — Пожалуйста, Ричи, я не могу, — тянет его руку на себя и заставляет обхватить горло. Кадык под обхватившими его вмиг пальцами судорожно дёргается. Ричард смотрит почти заворожённо. В серых глазах таят вековые льды. — Я хочу, чтобы был только ты. Пожалуйста, — умоляюще.       Гэвин ждёт, затаив дыхание. Понимая, что просто сдохнет, если Ричард ему откажет.       Но Ричард, всё это время высматривающий в нём что-то, сдавленно стонет и дёргает его на себя за горло, впечатывает, затыкает рот поцелуем.       Гэвин восторженно захлёбывается и льнёт в ответ. Головокружение смешивается с тяжестью, лавой разливающейся по телу, концентрирующейся в паху; бешеный стук сердца скрадывает все остальные звуки, кроме заполошного дыхания напротив. Кроме хриплого, злого, голодного:       — Гэвин.       И Гэвин целует воздух в дюйме от чужих губ, Гэвин послушно выгибает шею и подставляется под жадный рот.       Ричард самозабвенно, методично, до боли вгрызается в его многострадальное горло. Метка за меткой перекрывая чужие своими. Выбивая из Гэвина не стоны — крики; ему кое-как удаётся вывернуться так, чтобы закусить собственную ладонь: если их услышат, если кто-то помешает, он просто сдохнет.       И Гэвин жмурится, дрожит от болезненного удовольствия, настолько сильного, что примешивается паника. Но он бы ни за что не оттолкнул Ричарда сейчас. Даже если его душу ждёт ад до скончания веков. Он утащит Стерна за собой, и тогда вечность где бы то ни было уже не будет такой ужасной.       У Гэвина подгибаются колени, но он упорно хватается свободной рукой за Ричарда, притискивает его к себе, прокусывает до крови ладонь, когда за широким мажущим движением языка следует болезненный укус.       — Ричи, это... — жалко скулит Гэвин, позволяя вклинить колено меж своих ног. Он хочет отстраниться, потому что это слишком, он и правда сдохнет, вот прямо сейчас, от переизбытка чувств, а выходит только сильнее, бесстыднее притереться и поймать губами задушенный стон оторвавшегося от его шеи Ричарда.       Ричарда, который стоит, всё ещё удерживая его обеими руками, и смотрит. Рассматривает с довольной, нездоровой улыбкой плоды своих стараний.       А потом легко толкает его в плечо, и Гэвин мешком валится на жёсткую кровать.       — Может, мне лучше сначала... — он непослушными пальцами пытается расстегнуть рясу, но Стерн его останавливает.       — Я сам.       У него взгляд дорвавшегося до добычи хищника. Ричард весь — дикий зверь перед прыжком.       Он улыбается одними глазами: собравшиеся в уголках глаз едва заметные морщинки, зрачок, затопивший льды радужки, — и, всё ещё стоя перед Гэвином, упираясь икрами ему в колени, стаскивает рубашку и откидывает её в сторону.       И Гэвин бы обязательно отпустил мерзкую шуточку, что Ричард даже не отошёл и не повесил рубашку на спинку стула, обязательно, он даже воздуха в лёгкие набрал и тут же подавился им. А как тут не, когда Ричард потянул его на себя, перехватил за запястье и приложил горячую ладонь к своей прохладной груди. Туда, где загнанно бьётся сердце, резонируя с его собственным.       Раскрываясь, как никогда до этого. Вот так, без слов, признаваясь.       Гэвин сглатывает наполнившую рот слюну и добавляет вторую руку. Оглаживает тонкую кожу, поражаясь, насколько весь Ричард твёрдый. Будто и правда ожившая статуя древнегреческого скульптора. Тёмные соски под его пальцами твердеют, и он зачарованно тянется ближе, лижет, стараясь унять дрожь, не отключиться от восторга, что ему позволяют. Обхватить рукой оттянувший брюки член. Сжать, с нажимом провести по всей длине.       Ричард шипяще выдыхает, его скулы горят, его тоже кроет, хвалёной выдержке пиздец, он подаётся к нему в имитации толчка, и Гэвин отчётливо понимает, что хочет взять в рот.       Он никогда подобного не делал, но слышал, что это очень приятно. Правда, в тех рассказах теряли голову от удовольствия обычно те, кому отсасывали, но Гэвин, видимо, ненормальный: он почти стонет, притираясь губами.       Он сопротивляется, когда Ричард пытается его оттолкнуть. Упорно хватается снова, расстёгивает ширинку и тянет плотную ткань вниз.       — Тебе лучше сбавить обороты, — шелестит Ричард своей обманчиво мягкой, будто шёлк, интонацией, за которой кроются сталь и похоть.       — Не хочу я ничего сбавлять, — Гэвин задирает голову и смотрит снизу вверх.       Горло горит, дышать становится нечем, когда Ричард снова перехватывает его.       Укладывает на кровать, нависает сверху. Обездвиживает захлебнувшегося отзвуком судорожного вздоха Гэвина поцелуем.       Господи, до чего же у Ричарда охуительный, умелый, жадный рот. Гэвин готов позорно кончить в штанишки от одних только поцелуев. Он не забывает сказать об этом между короткими вдохами и ловит скрывшуюся в уголке припухших губ улыбку.       И почти кричит, когда вклинившееся между ног колено болезненно давит на пах.       — Потерпи, дальше будет ещё лучше.       — Да я сдохну так, — хрипит Гэвин и срывается на скулёж, когда Ричард принимается методично расстёгивать его рясу, пуговичка, блядь, за пуговичкой, каждый раз проезжаясь костяшками по разгорячённой, ставшей ненормально чувствительной коже.       — Какой же ты... — бархатно шепчет ему в ключицы Ричард и, смазав слюной кожу, кусает, проезжается зубами снова и снова, а потом с восторгом маньяка-потрошителя рассматривает расцветшую метку. И лижет, и покрывает невесомыми поцелуями, не забывая освобождать его от оставшейся одежды.       Теперь они как никогда вместе. Кожа к коже, и руки исступлённо исследуют тела, ласкают, Гэвин больше вторит движениям Ричарда и, затаив дыхание, любуется наслаждением на красивом лице; говорят, в первый раз всегда страшно, страшно и больно, но ему совсем нет, ему мало, чертовски мало, а боли он не боится, он что угодно от Ричарда примет.       Ему казалось, когда дойдёт до дела, терзаний веры будет больше, что они вообще, ну, будут. Но сейчас Гэвин верит только в Ричарда, как в божество, он тонет в собственном обожании и раздвигает ноги шире, закидывает одну на талию Ричарда, изо всех сил кусая его за плечо, когда внутрь проникает первый смазанный слюной палец.       Это настолько плохо, что охуительно. Это неприятно, жарко, распирающе — пожалуйста, дай мне больше себя, — это ослепившей его вспышкой под зажмуренными веками, когда Ричард задевает внутри него что-то, о существовании чего Гэвин не подозревал.       Он сдавленно охает и подаётся навстречу. Расслабляется, как велит ему Ричард, обдавая жарким дыханием подбородок, и напряжённо дёрнувшийся кадык — свидетельство того, что тот и сам едва сдерживается, только ради него, Гэвина; впускает второй и третий пальцы. Привыкает, зацелованный, заласканный, продолжая вычерчивать узоры на широкой спине кончиками пальцев.       Впиваясь ногтями, когда пальцы сменяются упёршейся в разработанную мышцу крупной головкой.       — Скажи, если станет слишком больно, — шепчет Ричард и толкается на пробу.       Входит едва ли наполовину и шипит, до синяков стискивая его бёдра. Гэвин глотает болезненный стон и сжимается.       — Я не... — чувствует, как Ричард сцеловывает текущие по вискам горячие слёзы, — это слишком...       — Тише. — Он весь — натянутая струна. Гэвин распахивает глаза и сталкивается с напряжённым взглядом. Выступившими венами на шее и руках. — Я с тобой.       Ричард такой красивый и так его хочет. Рид даже сейчас чувствует, как тот увеличивается прямо внутри него.       — Попробуешь расслабиться? А я помогу, — от плотоядной улыбки, подаренной ему, можно кончить, и Гэвин кивает.       Гэвин сам себя проклянёт, если отступит сейчас.       Он растворяется в обрушившихся на шею и грудь поцелуях и вскидывается, когда Стерн уверенным движением проводит рукой по его снова вставшему члену. Играется с головкой, сжимает то до цветных пятен под веками сильно, то почти невесомо. И незаметно начинает двигаться, с каждым разом входя чуть глубже, пока не выходит до шлепка, и Гэвин кричит. Не от боли — от прошившего до самой макушки наслаждения. Ричард снова замирает, давая ему привыкнуть, и теперь уже сам Гэвин двигает бёдрами; выходит болезненно и так охуительно, что он рычит:       — Чёрт, двигайся, — и кусает снова.       Он тоже хочет оставить метки, он не меньше Ричарда жадный.       Ричарда, сорвавшегося с медленных, осторожных толчков на бешеный темп, и ему похуй, даже если он ни ходить, ни сидеть после не сможет. Он скулит, матерится, лижется, как огромный пёс, и выворачивается в сильных руках, проезжается пяткой по пояснице, не даёт отстраниться, накрывает своей рукой поверх Ричардовой изнывающий, истекающий смазкой член и, сорвавшись на крик, кончает под хриплое:       — Какой же ты горячий и тесный, Гэвин. Только мой.       Он чувствует, как внутри разливается тепло, и понимает каким-то чудом сохранившимся отголоском сознания, что Ричард кончил в него.       Гэвин довольно стонет и трётся членом о чужой живот.       — Что, уже хочешь ещё? — посмеивается Стерн и осторожно, будто не он только что втрахивал его в матрас, перехватывает раненую голову, целует в висок, лоб, нос.       Щекотно и нежно.       У Гэвина спирает дыхание.       — Знаешь, я тебя, ну... — смущается вдруг и не знает, нужно ли сейчас, уместно ли, он ведь, блядский Боже, никогда ни с кем не был, Ричард первый, Ричард единственный, как ему всё это облечь в слова?       Для того, что он чувствует к Ричарду, одного «люблю» мало.       — Знаю, — Ричард подцепляет с пола полотенце и наскоро его вытирает. А потом переворачивает на бок и укладывается позади. Каждой клеточкой своего тела повторяя его. Вздыхает коротко, почти обречённо и, сдавшись, — им обоим: — Я тебя тоже.