Evidence

      Колокол, созывающий к утренней молитве, будит их затемно. Гэвин в кои-то веки рад был бы поспать подольше, понежиться в горячих объятиях, но Ричард, напоследок сильнее прижав его к себе и смазанно чмокнув в висок, встаёт почти сразу.       — Как ты себя чувствуешь?       Гэвин пожимает плечами и садится на постели.       — Голова почти не болит, — порадоваться он не успевает, поясницу прошивает тянущей болью, — в общем, лучше, чем могло бы быть.       Гэвин улыбается, но Ричард ожидаемо ему не верит.       — Если слишком больно, я объясню аббату, — на красивом лице читается вина. — Гэвин, я...       — Ой, всё, — отпихивает его руки Рид и встаёт, — не фарфоровый, не разобьюсь. И вообще, сегодня последний день недели Адвента, на службе всё аббатство соберётся.       — Никогда бы не подумал, что ты любитель всеобщих сборищ, — ухмыляется Ричард, но больше не препятствует, даже подаёт ему рясу. — Времени помыться не хватит, — как бы между делом замечает, но смотрит, сука, так, что Гэвину в какой-то момент и правда хочется всё бросить и устроить второй раунд.       Гэвин думает о том, как будет стоять в церкви среди других священников, читать молитву Деве Марии и чувствовать последствия их близости. Как Ричард, сраный идеальный Ричард не сможет глаз от него оторвать, будет смотреть, знать. Возможно, собьётся с ровного ритма и выдаст себя.       О, ради такого Гэвин готов перетерпеть и вернувшееся головокружение, и отваливающуюся жопу.       Келья Ричарда — будто маленький, скрытый от всех и всего мирок, их Эдем, и стоит Риду шагнуть за порог в темноту коридора аббатства, волшебство исчезает. На него обрушиваются воспоминания, боль, страх, множество рук тянутся к нему, видимые только им, жаждущие утащить его за собой во тьму и растерзать, будто свора диких собак.       Гэвин пятится, спотыкается, и он определённо заработал бы ещё одну шишку, если бы не перехвативший его за плечи Ричард.       — Ты уверен, что справишься?       Вместо ответа Гэвин кивает и одним движением сбрасывает чужие руки. Очень вовремя, как раз к появлению Коннора, который, впрочем, и без того всё понял, Рид уверен.       Удержаться от дерзкой ухмылки не выходит. Да и не то чтобы он сильно старался.

***

      Когда они оказываются в церкви, ему становится легче. Легче дышать, думать, даже боль будто бы притупляется. Гэвин глубоко вдыхает холодный, терпко пахнущий ладаном и свечным воском воздух и идёт на своё обычное место. Вопреки сомнениям Ричарда, здесь собираются все священники, даже Коллинз, который обычно в это время готовит завтрак. Повсюду слышится шуршание ряс и позвякивание розариев. Пока они ждут Фаулера, Гэвин с удивлением замечает за органом отца Аллена. Очень редко утренние службы в аббатстве сопровождаются музыкой. Он рассматривает освещённое сотней свечей пространство, братьев, застывших в ожидании, и чувствует внутри умиротворение, которого не ощущал уже очень, очень давно.       Ему, грешнику, стоило бы молить Бога о прощении, стоя на коленях пред ликом Его, но Гэвин не чувствует себя грязным. Наоборот, вчерашняя ночь будто смыла грех. Грязь нежеланных прикосновений, следы...       Фаулер наконец появляется и становится за кафедру напротив них. Даёт знак Аллену начинать играть и произносит нараспев:       — Господи, открой уста наши...       Его голос заполняет всё пространство церкви от высокого расписанного купола до исповедален, стоящих в дальнем конце. Резонирует в каждом из братьев.       — И уста наши возвестят хвалу Твою, — вместе с остальными вторит ему Гэвин, складывая руки в молитвенном жесте.       — Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу, — голос Фаулера красиво ложится на спокойную, размеренную мелодию.       — Как было в начале, и ныне, и всегда, и во веки веков. Аминь.       — Придите, воспоём Господу, возрадуемся Богу, спасителю нашему...       Гэвин закрывает глаза, но так только сильнее чувствует.       Коннор пялится на него. На его шею, прикрытую колораткой, на рассаженные, искусанные губы, тот даже про молитву забывает, еле шевеля губами; Гэвин ощущает чужое возмущение и почти праведный гнев. Он бы посоветовал тому возмущаться в другую сторону, в конце концов, это он вчера лишился невинности (как же погано звучит-то), а вот судя по опытности Ричарда, для того это было не впервой. Странно, эта мысль даже не отзывается в Гэвине греховными чувствами. Он просто, ну, принял это?       — Господи, Ты был нам прибежищем из рода в род... — Фаулер начинает читать псалмы, назначенные на сегодняшний день, и Гэвин вторит ему, но это оказывается невероятно сложно, когда тебя буквально прожигают взглядом.       Тогда он решает ответить тем же. Пялится в ответ. Нарочито громко повторяет следующий псалом:       — Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится...       Их гляделки замечают довольно быстро.       Ричард стискивает свои дохуя умелые губы — Господи, перестань думать о подобном хотя бы во время службы, Рид, в аду тебе не понравится — в тонкую недовольную линию и, сделав шаг к Коннору, незаметно одёргивает того за рукав.       — Благо есть славить Господа и воспевать имени Твоему, Всевышний... — Хэнк силится не заржать и получает убийственный взгляд аббата.       Коллинз смотрит на них почти испуганно.       Фаулер переходит к чтению молитв, и постепенно они все, будто зачарованные его голосом, вторят, прикрыв глаза, позволяя всему мирскому покинуть их.       Наполниться духовно.       Если бы не та история со смертью сестры и племянника Хэнка, аббатом должен был бы стать он. Но сейчас даже просто представить себе на месте аббата кого-то другого удаётся с трудом.       Каждому из них есть, за что уважать Фаулера и за что бранить. Возможно, будь на месте того кто-то более набожный и честолюбивый, они бы уже были богатейшим аббатством во всей Британской империи, да только, Гэвин уверен, никому это не нужно. Фаулер сумел сплотить их и каждый день наставляет, заботится, как отец, даже если вместо похвалы отвешивает затрещину. Даже сейчас, перед лицом беды, что пришла в их город, в их дом, аббат не даёт остальным пасть духом.       — Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога Отца, и общение Святого Духа да будет со всеми нами. Аминь.       После молитвы Деве Марии утренняя служба заканчивается.       Они расходятся в полной тишине.

***

      — Ожидание рождения Господня, да? — ухмыляется Хэнк, доедая кусок хлеба с сыром.       — Что, начал видеть кругом знамения? — Рид даже завидует его аппетиту, ему приходится заставлять себя есть буквально силой.       — Ага, вроде того. Какие планы? Поможешь в лазарете или пойдёшь прохлаждаться дальше?       Рид едва давит порыв показать ему средний палец: народу в трапезной ещё слишком много.       — Пойду в старую часовню искать реликвию.       — Никакой реликвии там нет, отец Рид, — от бесцветного голоса Коннора у Гэвина в желудке завтрак скисает.       Он не хотел с ним конфликтовать, видит Бог, но стерпеть у него не выйдет.       Рид поворачивается, смотрит на старшего Стерна снизу вверх и только теперь замечает, что у того ряса так и осталась перевязана испачканным в его крови поясом. Он что, в самом деле не спал всю ночь? Сразу, как оставил его в покое, ушёл на поиски сам? Ну или с Андерсоном, по тому хуй поймёшь, априори выглядит как побитая псина.       — Значит, плохо искал, — фыркает Рид и одним глотком допивает остывающий чай, — она точно там.       — Я уверяю вас, если бы она была там, мы бы уже её нашли, — Коннор выгибает брови, почти как брат, и смотрит на него со смесью неудовольствия и вселенской усталости.       Так, будто Гэвин — мошка, жужжащая у него над ухом.       — Если мы проверим ещё раз, то хуже от этого никому не станет, — вступает в разговор Ричард за секунду до того, как Гэвин послал бы его дорогого братца. — Тем более отец Рид нашёл что-то, перед тем как мисс Уильямс его ранила.       Между братьями будто вырастает стена изо льда, и Гэвин с Хэнком, переглянувшись, решают ретироваться, пока не поздно.       Хэнк свои планы озвучивает вслух, и Коннор кивает ему.       — Нам с отцом Ричардом как раз необходимо очень серьёзно поговорить.       Гэвин подозревает, что темой для их разговора станет он сам. Конечно, старший братец не в восторге, он бы на его месте и сам не был (вслух он этого никогда не признает), и всё же... это не дело Коннора. Это никак не повлияет на их расследование. На их отъезд после.       Гэвин останавливается как вкопанный, ошарашенный этой непрошеной мыслью, дезориентированный будто ещё одним ударом по голове, и зло, зло, что поселилось вокруг, зло, которым пропитался даже воздух, едва почуяв брешь, атакует его.       Розарии.       Песня.       Колыбель.       Круг призыва.       Кровь.       — Рид, — Хэнк пытается ухватить его за руку, но он оказывается быстрее. Не подпускает к себе, сжимает чужое запястье почти до хруста. Вместо того чтобы оттолкнуть, ударить в ответ, наорать, Хэнк наклоняется к нему: — Ты сильнее этого. Борись, чёрт тебя дери!       Розарии.       Песня. Песня. Песня. Женское лицо, скрытое за густыми тёмными локонами. Аромат чайной розы.       Колыбель.       Круг призыва.       Кровь.       Он пытается отринуть зло. Ищет защиты у Господа.       Молится в ожившем кошмаре, в реальности, и, кажется, Хэнк тоже, вместе с ним.       Господи Иисусе, я нуждаюсь в Тебе.       Благодарю Тебя за крест и за кровь, пролитую за мои грехи.       Прости меня, очисти меня и войди в мою жизнь.       Будь моим Господом и Спасителем.       Веди меня путём спасения и помоги мне жить в свете Твоей благодати. Аминь.       Гэвин отпускает его. Это даётся с невероятным трудом: в кошмаре он только-только сжимает горло ненавистного безликого, в котором теперь начинают угадываться черты собственного отца. Гэвин никогда его не видел, ни вживую, ни на картинах, но уверен, что это он.       Чокнутый богатей, даже после кончины сеющий боль и смерть. Положивший на алтарь своих идеалов жизни обоих сыновей.       — Вот так, — выдыхает Андерсон и потирает запястье.       Гэвин видит, как расцветают на коже тёмные следы его пальцев.       — Я могу...       — Забей, и похуже бывало, — Хэнк улыбается через силу, по лицу проходит болевой тик. — Не будем растрачивать твои таланты на меня, лучше осмотрим больных. Знаю-знаю, ты хочешь пойти искать реликвию, но для нашего же спокойствия.       — Ты о Конноре? — слова даются с трудом, язык еле ворочается, будто он беспробудно пил несколько дней кряду.       Зло всё ещё вьётся по полу, норовит ухватить за лодыжки.       — Ты свалишь, а мне с ним весь день тут торчать, — кривится Андерсон, и Гэвин сдаётся.       Пара лишних часов его не утянут.       Когда Рид заходит внутрь, большинство пациентов ещё спят. Несколько особенно тяжёлых стонут в бреду, и он решает сначала осмотреть их.       А потом очень отчётливо и сразу отовсюду слышит сильный, непрекращающийся кашель. Он осматривается, но источник выяснить не удаётся. Тогда он просто идёт на звук. Выходит из лазарета на широкую лестницу и — нет-нет-нет, не может быть, только не ты — видит сложившуюся почти пополам Тину. Она кашляет и кашляет, утирается платком и мелко дрожит. Несколько тёмных прядей выбиваются из тугого пучка и падают на покрытое испариной лицо. Он уверен, что если подойдёт и положит руку ей на лоб, у той окажется лихорадка.       Это неудивительно — столько времени проводить с заразными больными. Это должно было случиться рано или поздно.       Только вот Гэвин знает, что это не обычная болезнь. Он понимает, что это знак. Его братец теряет терпение и переходит на вполне прямые угрозы.       — Видишь, как это легко? Кого мне выбрать следующим, а? Гэв-вин.       Он промаргивается и бежит к Тине.       Чуть ли не силком осматривает её, задаёт вопросы, но она просто отмахивается.       — Подумаешь, приболела. А даже если и этой заразой, что мне грозит в святых стенах? Да ещё и с таким защитником, — бьёт его кулаком в плечо и силится улыбнуться. — Поболтаем потом, ладно? Мне нужно встретить новую медсестру, ввести её в курс дела, показать всё.       — Чень, — угрожающе тянет Рид, и она вскидывает вверх руки.       — После я пойду отдыхать, честно. Обещаю.       Гэвин смотрит ей вслед и думает о том, сколько уже людей скончалось от болезни в святых стенах. О всех тех людях, которых он не смог спасти. Стелле, её матери, Эдварде, той девочке.       Отчаяние накатывает волнами одна сильнее другой. Он почти порывается сбежать в город. Сдаться — да делай ты со мной, что хочешь, только не трогай дорогих мне людей, не смей, не... — это низменное. Слабое, порочное, самое тёмное, что есть в нём. Гэвин не из тех, кто сдаётся. Гэвин, блядь, идёт до конца, ломая стены и двери, и даже если убьётся по дороге, заберёт с собой и Камски, и всех его приспешников.       Может, он и не подходит больше для планов брата, но найдёт реликвию и защитит избранного.

***

      В этот раз путь освящён расставленными по ступеням фонарями, да и внутри самой часовни оказывается довольно светло. Видимо, Коннор и правда провёл тут всю ночь.       А вдруг он неправ? Старший Стерн может быть сколько угодно раздражающим, высокомерным и ублюдочным, но он всё ещё до зубовного скрежета компетентен. Если уж он не смог найти здесь ничего, то, может, реликвии тут и правда нет? А Гэвин только теряет время, поддавшись упрямству, за которое в итоге расплачиваться придётся ещё одной невинной душе?       — Ты уже здесь, — слышит за спиной голос Ричарда и душит порыв подорваться, спрятаться в его объятиях, устроить себе передышку.       Он не может. Не имеет права.       — Ага. Ты, в общем-то, мне тут не нужен, — выходит более резко, и Гэвин кривится. — Извини, я о том, что у вас наверняка есть ещё дела...       — Дела подождут. Я тебя одного не оставлю.       «А, так вот оно что», — думает Рид. Ричард пришёл его охранять. Стоит сказать, что теперь это не имеет особого смысла, сосудом он уже не станет, но он почему-то не говорит.       Гэвину спокойнее, когда Ричард рядом. Даже думается легче.       Спустя какое-то время к ним спускается и Коннор.       Стерны так и не разговаривают между собой, даже стоять предпочитают поодаль друг от друга, но у Гэвина нет времени обращать внимание на подобное. Будто девственность его жопы или чистота Ричарда важнее всего остального.       — Мы с Хэнком вычислили, что это за святой, про которого говорили Кэра и Альфред. — При его имени Гэвин против воли вздрагивает, а Ричард, заметив это, каменеет: рана ещё слишком свежа для них обоих. — Святой Руфус, но никаких реликвий у него не было, — Коннор проходит вперёд и останавливается рядом со старинной усыпальницей, — по крайней мере, записей об этом в аббатстве нет.       — Возможно, они хотели её скрыть, — размышляет Гэвин, в сотый раз осматривая пространство часовни. — Если уж она такая важная, это неудивительно.       — Тогда должен быть человек, знающий о ней. Данные должны быть, хотя бы устные, — продолжает нудеть Стерн, и тут в разговор вступает Фаулер, появления которого никто из них не заметил.       — Это крест, — говорит он. — Из того, что рассказывал мне предыдущий аббат, святой Руфус исцелял людей молитвой и прикосновением святого распятия.       — Значит, он спрятан где-то в другом месте, — хмурится Коннор, — я всю ночь потратил на поиски, но ничего похожего не нашёл.       Аббат подходит к тому, что раньше было кафедрой.       — Нет, отец Гэвин прав, реликвия должна быть здесь. Но не в том виде, в котором мы ожидаем её увидеть.       — Как это? — спрашивает до этого молчавший Ричард.       — Не знаю, — отвечает аббат, — хотел бы я знать больше.       Гэвин лезет в карман рясы за розарием, а натыкается на гвоздь. Тот самый, что нашёл здесь накануне. Тот больно впивается в ладонь, невероятно острый для железки, проторчавшей в стене не одно столетие. И тут его осеняет.       Он начинает обшаривать часовню и остальным велит искать такие же ржавые с виду гвозди. Ричард и Фаулер помогают тут же, Коннор — с неохотой и непониманием на личике.       В конце концов у Гэвина выходит сложить все найденные гвозди в крест, но тот разваливается. Он пытается скрепить их верёвкой от собственного нательного креста, но ничего не выходит.       — Да ну что не так-то! — вскрикивает и пытается снова.       Тогда Фаулер подходит к нему, долго рассматривает крест, а потом берёт с пояса ключницу и снимает оттуда небольшой круг из проволоки с шипами, согнутый на манер тернового венца.       — Попробуй это. Я спрашивал у аббата Отиса, зачем это здесь, но он сказал только, что это всегда было частью ключницы, и снимать его нельзя.       Он отдаёт его Гэвину, и тот, повертев круг в свободной руке и примерившись, скрепляет гвозди им.       Внезапно крест становится обжигающе горячим, вплавляется в его плоть; Гэвин падает на колени и видит перед собой мужчину в старинной рясе, едва ли старше его самого, и его кожа, всё его тело испещрено язвами и бубонами.       Взгляд, обращённый на Гэвина, строг и в то же время наполнен грустью. Будто тому жаль передавать это бремя другому, и всё же они оба понимают, что это необходимо.       Когда Гэвин приходит в себя, остальные стоят и пристально смотрят на него.       Коннор, выдохнув, неотрывно глядя на крест в его руке, произносит:       — Но, как свят призвавший вас, так и сами будьте святы во всех поступках. Ибо написано: будьте святы, ибо Я свят.       Лицо, так похожее на Ричардово, перекашивает ухмылка побеждённого.