Evidence

      — Научи меня, — Гэвин кладёт на стол перед Ричардом старинный том «Римского ритуала» из библиотеки.       Одно из первых изданий 1614 года, если точнее, и аббат определённо руки бы ему вырвал за такое отношение.       — А я думал, ты перечитал все книги и всё знаешь сам, — усмехается тот, но как-то натянуто, и быстро становится понятно почему: из-за дальнего ряда высоких стеллажей к ним выходит Коннор.       Всё тот же вездесущий Коннор, по пятам следующий за братцем последние дни.       — Знаю, но хочу получить урок у настоящего профессионала. Как мне сказали, — он выпрямляется и бросает взгляд на старшего Стерна, — я разве что малый экзорцизм проводил, куда уж мне, неучу.       — И я остаюсь при своём мнении, — Коннор подходит к ним. — Обучение займёт слишком много времени, и без разрешения епископа ни Ричард, ни я проводить его не имеем права.       — Это того самого епископа, который при наличии стольких доказательств до сих пор сиськи мнёт? Попивает вино для причастия, пока у нас тут люди мрут как мухи? — рычит Гэвин. — Мне нахуй не упало становиться книжным червём как вы, но я должен знать, как правильно провести обряд, если возникнет такая необходимость. Тем более, как мы выяснили, крест святого Руфуса могу использовать только я.       — Знаешь, Гэвин, тут я согласен с братом... — начинает Ричард, но Коннор неожиданно перебивает его.       Сверлит задумчивым взглядом и будто решается.       Неожиданно быстро и легко.       — Хорошо.       — Хорошо? — повторяют оба — и Гэвин, и Ричард.       — Пусть отец Ричард проведёт для вас несколько лекций, Рид. Хотя мы и не уверены насчёт реликвии, вы можете оказаться правы. У нас действительно слишком мало времени, — и он кидает на стол листовку, прямо поверх книги.       Цветастое приглашение на открытие новых источников и скачки.       Ричард смотрит с непониманием, Гэвина же душит возмущением и злобой.       — Похоже, то, что мы не уложились в срок, никак не повлияло на дату открытия, — пожимает плечами Коннор, — ну или это больше не важно. Мы ведь знаем, кто главный злодей.       Двадцать третье декабря — идеальная дата, канун Рождества Христова, когда все люди ждут чуда и праздника. Страх, боль — всё это стихает перед яркими огнями и пряными запахами.       Пока Гэвин осознаёт, что сегодня вообще-то уже двадцать второе, Коннор оставляет их наедине. Впервые за последние несколько дней.       — Как это могло произойти? Как я... — он растерянно смотрит на Стерна, — почему никто из прихожан и словом не обмолвился?       — Может быть, им было неудобно, — хмыкает Ричард. — Ты сам сказал, вокруг каждый день умирают люди, а большинство тех, кто приходит на службы, молятся за себя или кого-то из родных.       — Или это Камски заткнул им рот, — зло выплёвывает Гэвин, глядя в пустоту. — Попрятал больных по госпиталям да лазаретам, а остальным запретил даже рот раскрывать, чтобы не испугать приезжих.       — Я думаю, это... маловероятно. — Ричард откладывает листовку и осторожно, бережно открывает старинный том: — Приступим.       Обучение занимает весь оставшийся день: Стерн рассказывает ему, какие одежды необходимо надевать для проведения обряда, какой пост соблюдать и как исповедоваться. Заставляет заучить все молитвы на латыни (Рид знал их в общих чертах, но никогда не учил наизусть), показывает чемоданчик с кадилом, святым распятием, несколькими склянками святой воды и небольшим Евангелием.       — А это зачем? — Гэвин обводит кончиками пальцев несколько пристёгнутых кожаными полосками кольев. — Вы и на вампиров что ли охотитесь? Может, тут и аконит для оборотней найдётся?       — Не мели чепухи, — Ричард недовольно поджимает губы, — они используются для обездвиживания и самозащиты в... крайних случаях.       Гэвин представляет себе парящую над полом, источающую на него проклятия Тину, и шутить ему совсем не хочется. Да, до такого ещё не дошло, пока что у неё лишь ухудшаются симптомы болезни, но кто знает, когда его братец решит ускорить процесс?       — А то, что у нас нет разрешения этого вашего епископа, повлияет на что-то, кроме репутации?       — Нет. Разрешение нужно исключительно для подтверждения правомерности наших действий. И я уверен, что мы со дня на день его получим, — Ричард усмехается холодно, почти зло, — Коннор в день по пять писем ему отправляет.       Гэвин страница за страницей листает «Римский ритуал», но теперь придаёт написанному совсем иное значение. Раньше он не особенно верил в одержимость.       — Вот тут, — он тычет пальцем в пожелтевшую от старости страницу, — говорится, что можно использовать реликвии и мощи святых. То есть если обряд буду проводить я, то шанс вырастет?       — Учитывая, что ты никогда раньше не проводил экзорцизм, я не уверен. — Ричард поднимает руки и продолжает прежде, чем Гэвин успевает возмутиться: — Я не хочу тебя обидеть. И я не знаю истинную силу этой реликвии, но мне кажется, если бы её использовали я или Коннор, было бы лучше.       — Только вот вы не можете, — хмыкает Рид.       — То, что только ты смог увидеть святого Руфуса, не говорит о том, что мы не можем её использовать. Или ты что-то недоговариваешь? — хмурится Стерн и подаётся вперёд, перехватывает его руку. — Мы же договорились не утаивать ничего больше.       Гэвин не отнимает руку. Смотрит на их переплетённые пальцы. Странно, но ему плевать, даже если кто-то зайдёт и увидит их.       — Я не... — он пытается подобрать слова, — тогда крест будто прожёг мою плоть. Врос в меня. И когда Руфус смотрел на меня, в общем, ну... он ничего не говорил, но я почувствовал, что он что-то возложил на меня. Господи, да как же это объяснить! — он вскакивает и принимается метаться по библиотеке.       — Не нужно, я... понимаю, о чём ты. Я уже слышал подобное от одного из монахов в Ватикане.

***

      Гэвин сидит на скамье в церкви и рассматривает лежащий на ладони крест. Изучает его пальцами, чувствует ржавчину, въедающуюся в мозолистую кожу, и думает о том, что рассказал ему Ричард.       — Ты не против? — окликает его подошедший к органу Аллен.       Гэвин качает головой. Ему нравится, как звучит орган, тем более когда играет кто-то вроде отца Аллена: у того явный талант, странно, что он выбрал служение в церкви, а не карьеру музыканта. Хотя, может быть, тот и был им раньше, Гэвин никогда не спрашивал. У них в аббатстве так не принято: прошлое не имеет значения, раз теперь ты слуга Господа.       Тихая спокойная музыка заполняет всё пространство церкви, постепенно становясь всё более возвышенной. Голос Ричарда из его воспоминания прекрасно на неё ложится. Гэвин на все самокрутки готов поспорить, что у Стерна прекрасно бы вышло провести службу, отбоя от прихожан бы не было.       Это была история про мальчика, ещё даже не принявшего постриг, обычного служки в небольшом костёле в городишке на юге Португалии. Однажды к ним пришёл священник, европеец, и сказал, что теперь будет служить при их храме. Он не рассказал, кто его назначил, и среди прихожан об этом гуляло множество слухов. Священник этот всегда ходил в перчатках, даже в самую жаркую погоду. В них же проводил причастия и крещения. Он знал, казалось, все святые писания, мог помочь, исцелить и утешить каждого. Слава о священнике росла, постепенно к ним стали стекаться жители всех близлежащих городов. Все хотели побывать на его службе, исповедаться, получить отпущение грехов. Но спустя несколько лет случилось что-то странное: за одну ночь священник практически потерял возможность ходить, и когда мальчик-служка решил ему помочь, увидел на ногах сквозные колотые раны.       Такие же, как оказалось, были и на руках у священника.       Стигматы — раны Христа. Доказательство истинной святости, наивысшее проявление любви Господа.       Гэвин с нажимом проводит по запястью и думает, что у их Господа слишком странные и извращённые понятия о любви.       Мальчик стал прислуживать священнику, учиться у него, и когда тот лежал на смертном одре, то подарил ему свои чётки. Наказал жить праведно и служить Господу и всем чадам его, защищая от зла, ратуя за спасение их душ.       Мальчик не сказал ему, что на самом деле решил оставить церковь и стать мирянином. Он не хотел расстраивать того, кто стал ему вторым отцом. После смерти священника он уехал в столицу, но стали происходить странные вещи. Его преследовали сны — непонятные, пугающие; сны, в которых его звали на разные голоса десятки, сотни людей, умоляли о спасении. Он бежал от них, ходил к лекарям, принимал лекарства, даже из страны уехал, но прямо на корабле в Америку у него проявилась первая стигмата. Пока он не принял свою участь, успел обзавестись тремя, включая следы тернового венца на голове. До самого конца его жизни они могли начать кровоточить в любой момент.       Он не был истинно верующим и не мог обладать подобной силой. Она была завещана ему священником, а проводником стали чётки, за столько десятилетий ставшие реликвией Господней.       — И как это относится ко мне? — непонимающе спросил тогда Гэвин. — У Руфуса, насколько я успел разглядеть, стигмат не было.       — Да, но был дар, который он передал тебе, — невесело усмехнулся Ричард. — Как отцу Раулю передал тот священник. Знаешь, он ведь понял, что дело в тех чётках, много раз порывался выбросить их за борт, но так и не смог. Он принял ношу, пролежавшую на его плечах всю жизнь, но не расстался с подарком того, кто стал ему отцом.       — Отец Рауль? Хочешь сказать, тем, кто рассказал тебе ту историю...       — Был тот самый мальчик, да. Он принял свою судьбу и, едва ступив на земли Америки, купил билет на корабль до Рима.       — Он же просто боялся смерти.       — Если бы так, он не прожил бы следующие пятьдесят лет.       — А сейчас он?..       — Умер три года назад. Теперь чётки хранятся в реликварии.       Восхитительно, подумал Гэвин, просто шик.       Они с Ричардом договорились ничего больше друг от друга не утаивать, но о природе дара, которым наделил его Руфус, Гэвин решил промолчать.

***

      Аллен заканчивает играть, а Рид всё сидит и смотрит на распятие Христа на главном алтаре. Настолько погружается в свои мысли, что не замечает, как его зовут, отмирает, лишь когда чувствует, как чужая рука касается его плеча, и вскакивает испуганный, пот крупными бусинами собирается у висков.       — Простите, святой отец, я не хотела вас напугать, — говорит молодая девушка с младенцем на руках.       Позади неё стоят супруг и ещё двое, мужчина и женщина.       — Вам что-то нужно?       Вместо ответа девушка клонится влево и чуть не падает, Гэвин едва успевает подхватить её. Она бледна, вся в холодной испарине, и после быстрого осмотра он понимает, что та на одной из последних стадий болезни.       Внутренне он сгорает от праведного гнева: притащиться в церковь, куда каждый день приходит столько людей, чтобы что? Разнести заразу ещё больше?       Та будто понимает его, хотя внешне Гэвин никак себя не выдаёт.       — Мы специально подождали, пока служба закончится, стояли у дороги, — голос у неё совсем слабый, надтреснутый. — Святой отец, пожалуйста, окрестите Томаса. Не дайте дьяволу забрать моего сына.       Он переводит непонимающий взгляд на её спутников, и всё становится ясно по их взглядам. Рид забирает у неё малыша, разворачивает крестильную рубашку: кружева сделаны вручную, не слишком умело, но с любовью, Томас явно был долгожданным ребёнком — и — дыхание спирает — видит множество чернеющих на маленьком тельце бубонов. В подмышках, под коленками, на шейке... Гэвин промаргивается, не даёт ни одной слезе скатиться, и неожиданно малыш перехватывает его за палец, тянет на себя и со всей силы прихватывает дёснами, будто пытается укусить. В криках Гэвину слышится демоническая речь. Он замечает, что крест, лежащий на животе, перевёрнут.       — Пожалуйста, святой отец! — девушка заходится в истерике. — Я знаю, что его уже не спасти, но хотя бы душу! Не дайте им забрать его душу!       — Но я не могу, — Гэвин ненавидит это чувство беспомощности, — для обряда нужно трое крёстных, двое мужчин и женщина. — Отец мальчика выходит вперёд, но Гэвин качает головой: — Вы не можете быть и отцом, и крёстным.       — Но мы специально ждали, пока все уйдут, как же...       — Я могу быть третьим крёстным, — отец Аллен неожиданно выплывает из полумрака органной ниши, — это не запрещено.       Он переводит напряжённый взгляд с младенца на Рида, и ему ничего не остаётся, кроме как кивнуть.       Обычно крещение проводится по утрам в воскресную службу, но так как младенец может умереть в любой момент... остаётся надеяться, им не сильно прилетит от аббата.       — Идёмте, — Рид ведёт их к баптистерию, стоящему у входа в церковь, и начинает обряд. — Возлюбленные, поскольку все люди зачаты и рождены во грехе...       Мальчика в его руках начинает трясти, но Гэвин лишь сильнее прижимает его к себе.       Ну уж нет, чёртов демон, этого ребёнка ты не получишь.       — Назовите имя этого ребёнка, — велит крёстным, и женщина, стоящая чуть в стороне, отвечает:       — Томас. Имя этого ребёнка — Томас, — в её глазах стоят слёзы.       Все они понимают, что это и крещение, и последнее причастие.       — Отрекаешься ли ты от имени этого ребёнка от дьявола и всех его дел? — продолжает Рид. — Веришь ли ты в Бога Отца Всемогущего, Творца неба и земли, и в Иисуса Христа, единородного Сына Его, Господа нашего? И в Духа Святого, святую соборную Церковь?       Повисает звенящее молчание. Будто они боятся, что тень, лёгшая на душу Томаса, перекинется и на них. Гэвин переглядывается с Алленом, и тот говорит:       — Да, отрекаюсь, — склоняет голову, — да, верую.       Гэвин переводит взгляд на остальных, и крёстные с неохотой повторяют за отцом Алленом.       Все двери и окна в церкви закрыты, но резким, невесть откуда взявшимся порывом ледяного ветра задувает половину свечей. Полумрак становится зловещим. Позвонки продирает колким, как тысячи иголок, холодом.       Мальчик смотрит на него и улыбается. Его глаза черны как ночь.       Гэвин поджимает губы, чуть приподнимает младенца так, чтобы не увидели остальные, и погружает пальцы в святую воду. Трижды проводит по голове Томаса и, помедлив, рисует распятие на маленьком лобике, а затем прикладывает к нему реликвию.       Если уж крещение — это малый экзорцизм, то реликвия должна помочь?       И если до тот заходился истошными криками, вырывался и будто сам себя пытался придушить верёвкой от нательного креста, то после того как Гэвин отнимает крест, начинает мирно посапывать.       Аллен рядом с ним выдыхает через зубы.       — Я крещу тебя во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь, — Гэвин снова прикладывает крест к его лбу. — Мы принимаем этого младенца в общество стада Христова. — Он наклоняется и целует влажную от святой воды кожу. — Итак, ныне этот младенец возрождён и привит к Телу Церкви Христовой.       Позже, когда Томас с родителями и крёстными уходят, Гэвин замечает за воротами аббатства нескольких странных людей. Они будто порываются броситься к нему, но не могут, словно... святая земля жжёт им ноги. В улыбке и взгляде одного из них Рид узнаёт то, что буквально несколько минут назад пожирало душу маленького Томаса.       — Сколько их ещё будет, Рид? Всех не спасёшь, — похоже скорее на шипение, чем на человеческую речь.       — Всё бессмысленно.       — Всё напрасно, — вторят остальные, и Гэвин так бы и стоял на пороге, но его буквально силой втаскивают внутрь.       — Что вы наделали?! — Коннор впервые за время их знакомства повышает голос. — Теперь они знают, что ваш дар никуда не делся. Зачем? Ради чего? — трясёт его, напирая и напирая.       — Он всего лишь исполнил свой долг, — Аллен перехватывает руки Стерна и силой отводит их от Рида. — И если бы я не вызвался помочь, он бы не смог ничего сделать, так что достаточно рукоприкладства, отец Стерн. — Аллен буквально встаёт между ними, не давая Коннору приблизиться. — Отец Рид ранен.       Обычно благожелательное личико Коннора искажает ярость. Неприкрытая и такая сильная, что Рида пробирает. А вот Аллена, что странно, нет. Тот даже бровью не ведёт, оставаясь между ними. Пока Коннор, успокоившись, не смягчается и не возвращает себе идеальную маску.       — Я просто беспокоился за отца Рида. В его положении опасно входить в столь... близкий контакт с заражёнными, — Коннор прокашливается, — а что они говорили? Те люди на улице?       — В смысле, что говорили? — не понимает Рид. — Ты же сам прекрасно всё слышал.       — Слышал, — губы Стерна изламывает усмешка, — но я не говорю на языке дьявола, святой отец.

***

      Гэвин входит в комнатку Чень без стука. Той становится всё хуже — слишком быстро, и он совершенно бессилен.       Он настолько отчаивается, что приносит ей кота и велит тому защищать Тину от всего.       Она смеётся — у Рида мурашки по коже, её смех больше похож на хриплый стрёкот.       — Я помогу тебе, обещаю. Я успею.       И она верит ему, ничего не говорит, но верит, сжимая его руку.       Гэвин тут же стискивает её меж своих и не сразу понимает, что всё это время крест был в его ладони. Он молится за спасение её души, он так искренне желает ей жизни, что чувствует, как болезнь черными вихрящимися змейками перетекает в него. Он продолжает молиться, пока реликвия не вонзается в его руку, отрезвляя.       Тина спит мирным сном.       Гэвин, шатаясь, выходит из её комнаты, пытается добрести до своей кельи, хватается за стены — перед глазами всё плывёт — и заходится в приступе кашля. Тот будто сотней маленьких кинжалов дерёт глотку, вонзается в лёгкие, дышать невозможно, что-то будто пытается исторгнуться из него снова, и снова, и снова. И Гэвин бы рад потерять сознание, но он знает, что это слишком большая милость. Вместо этого он корчится на ледяном полу, пока ему не начинает казаться, что смерть — вот она, руку протяни.       Святой Руфус не исцелял больных, он забирал их боль себе. Столько, сколько мог. Держался, пока позволяла его вера и сила духа. Наверняка в аббатстве нет ни письменных, ни устных данных о том, что умер тот в итоге, как и все тогда — от чёрной чумы. Но успел отвоевать у Мерихима столько душ, что тот до сих пор помнит его, ненавидит его. Гэвин понимает теперь, почему его папаша выбрал именно их город, и откуда только узнал-то.       Гэвин задолго до своего рождения задуман не только как идеальный сосуд для одного из князей, но и идеальный хранитель реликвии святого Руфуса — его тело гораздо более живучее, оно перемалывает, уничтожает и исторгает из себя заразу, оставляя его при этом живым и здоровым.       Корчащимся в муках от боли, но это мелочи, верно? По сравнению со спасёнными жизнями — да.       Когда его отпускает настолько, что удаётся подняться на ноги, его кто-то находит. Гэвин думает вдруг: «Ричард».       Но Бог не милостив.       Перед ним стоит Альфред, каким-то образом сбежавший из подземелий аббатства. Перехватывает его руки, и Гэвин сначала даже не узнаёт его: тот с последней их встречи потерял половину веса, одежда грязными лохмотьями свисает с немытого тела, покрытого сетью кровоточащих шрамов, нескольких зубов не хватает.       «Неужели это сделал Ричард?» — у Гэвина путаются мысли, потому что этого не может, просто не может быть, они же не в Средневековье с Молотом Ведьм наперевес.       А потом он заглядывает в чужие глаза — чёрные, бездушные омуты — и понимает: Альфред одержим. И всё же часть его ещё там. Твари внутри него нравится, как того перекашивает от ярости, когда Альфред, сорвав с него колоратку, вглядывается в не свои метки. Пока Альфред кричит, тварь наоборот довольно посмеивается, и всё это одновременно один человек.       У Рида едва хватает сил поднять руку, но он делает над собой усилие и, начав читать молитву изгнания, прикладывает крест к тощей, вздымающейся груди.       Альфред визжит, бьёт его с размаху по лицу — сильно, рот наполняется металлическим вкусом, — а потом затихает, будто прислушивается к чему-то.       —Ты нам больше не нужен, — улыбается как полоумный и исчезает, забравшись под потолок, как какое-то насекомое.       Гэвин спешит за ним, сталкивается к Хэнком и Коннором, которые ищут так же сбежавшую Кэру, и тут Гэвина осеняет.       Он спешит сначала в зал капитула, потом в келью аббата, но Фаулера нигде нет.       В церкви его останавливает Ричард.       — Гэвин, Фаулер уехал освятить источники перед открытием. Его здесь нет, — тот напряжённо осматривает его разбитое лицо и тянется рукой, но Гэвин уходит от прикосновения.       — Уехал куда? Да вы что здесь, с ума все посходили?! — Гэвин ушам своим не верит.       — С ним поехал отец Аллен, так что он не один. Гэвин, — Ричард перехватывает его за плечи, — аббат не мог отказать Камски. А Аллен подготовлен лучше любого из нас. С ним всё будет в порядке.       Коннор с Хэнком согласно кивают и начинают наперебой посвящать его в свой план, но Гэвин не слушает.       Они не понимают, никто из них не понимает. Никакой Аллен аббату не поможет, ведь тот — изначальный избранный.       И теперь он у них. Ловушка захлопывается, с влажным хлюпающим звуком перемалывая в труху его кости и выворачивая внутренности.       Он грядёт.