Лепестки вишни

Артём живёт в мире, где лучше не влюбляться, лучше не впускать в себя чувства неясные и чужие, глубокие, леденящие и заставляющие страдать. Потому что знает, что произойдёт дальше, что в него вселится. Чужеродное изнутри, которое придёт слишком внезапно и скоропостижно, слишком больно и резко. Когда его не ждёшь и всеми силами молишься, чтобы оно не добралось и до тебя. Краснов слишком хорошо знает это чувство, потому что испытывал подобное. Но очень давно, ещё в школьные годы. Тогда ему очень нравилась одноклассница, что была с тёмными, как смоль, волосами, с которой он сидел за одной партой. Правда, его к ней подсадили. Классный руководитель, решивший, что все должны сидеть мальчик и девочка. Мол, разговаривают и урок вести мешают. Имя той девочки было сложное и трудно выговариваемое. Но тогда Артёму казалось, что это имя — самое красивое, что есть на свете. Сейчас он уже, правда, не помнит, как её звали. Может, от того, что та не приняла его чувства, когда он, такой нарядный, в чёрно-белом костюме, с поглаженным бантиком с утра на шее, стоял такой смущённый и наполненный чистой и детской любовью. Руки его тогда, как он помнит, слегка подрагивающие и вспотевшие от волнения, несмело протягивали скромную валентинку, что скрывала в себе небольшой стишок, сочинённый восьмилетним мальчиком в разгаре внезапного вечернего вдохновения. Краснов тогда не смел поднять глаза, потому что слишком волновался. Но долго глядеть в пустоту он тоже не мог. Очи его лишь слегка поднялись, но лишь смутно поймав поднятую губу, засияли капелькой мерцающей надежды. Сердце Артёма готово было взорваться. Но какого же было удивление, когда обзор перед ним прояснился, и оказалось, что та над ним насмехалась тихонько, показывая пальчиком, что блестел на солнце следом от шоколадно-орехового батончика. Тогда Артём очень расстроился, все его несмелые надежды и мечты были разрушены, ему казалось, что жить больше незачем. Его расстроило не то больше, что та девочка впоследствии рассказала всему классу, и те стали насмехаться и обсуждать его за спиной, сколько то, что валентинка, его первый стих были разорваны, как его сердце, и брошены в мусорку. Будто всё его человеческое внутри растоптали и выбросили вместе с еле дышащим моторчиком в грудной клетке. Тогда он пообещал себе, что больше никогда не влюбится, никогда не испытает этого тягостного чувства. Любовь слишком больна. Она то и делает, что колко проходится по венам, добираясь до глотки и заставляя кашлять кровяными отходами растений. Тогда он кашлял пионами. То был любимый цветок той девочки. С тех пор Артём ненавидел эти цветы. Как только их встречал у кого-то в огороде, сразу пускался в ту муку, что пережил. Как он справился со всем этим, помнит неясно, лишь от рассказов любимой матушки. Перевод в другую школу и влюблённость в другую. На этот раз взаимную, но долго не длящуюся. Хоть и обещал больше не влюбляться, не привязываться к кому-либо. Тогда он сам себе показался жалким. Не смог сдержать обещание. Лишь одно его порадовало. Горло больше не резало, в груди не протыкали острыми наконечниками и острием жалюще наточенного ножа. Однако эта взаимная пора длилась недолго. Чувства куда-то пропали, превращаясь в огромные проталины. Артём отпустил любовь, что спасла его от прошлой, и принялся жить сам по себе, по хотению своего желания, без кого-либо. По мере взросления, он продолжил писать. Обзавёлся квартирой, новыми тапочками, что привели его к рабочему месту в своём жилище со своей атмосферой. Жизнь его была окутана стихами. Хоть мрачной, но такой родной и залечивающей израненную душу не хуже заживляющих пластырей. Всё было хорошо, всё было просто замечательно, пока он не встретил одного человека. Злосчастного парня под именем Олег, что поделился с ним кровью добровольно. Артём был взбешён, потому что тот не верил в него, считал "недовампиром" и выскочкой. Это его ужасно злило, порой, даже обижало, но Краснов решил не сдаваться. Он хотел доказать обратное. Как преисполненный духом футболист, что упорно трудится над своей техникой и разными трюками забивания мячей. Несмотря на оскорбления и публичный буллинг, он хотел доказать, что точно чего-то стоит. И почему-то именно этому Олегу. Никому иному, как этому всеуверенному дьяволу, снизошедшему с самого ада, с самых его глубин. Но даже после того, как он блестяще справился с испытанием, вместо похвалы Артём получил один ухмыл. Олег скалился, обнажая зубы, неосознанно тем самым причиняя укол боли. Дабы не чувствовать внезапно появившуюся тяжесть в груди, вампир старался не смотреть на него, но глаза всё равно возвращались. Конечно, это его задело. Вспомнился отец с его упрёками, что он ничего не добьётся, ни на что не годится, бракованный скелет давным-давно. Пока он вспоминал о прошедшем испытании с Шепсом-младшим, сидя за обеденным столом, что держал на своих лапах лишь одну квадратную скатерть, лёгкие неожиданно сдавило и что-то колющее и режущее до боли пронеслось вверх по трахеям. Из непонимающего рта вылезли окровавленные куски кровяной струи. Артём в ужасе глядел на алую лужицу перед собой, что только что испачкала чистую скатерть, постиранную недавно в машине стиральной. Мама бы точно ругалась. Не понимая, Краснов поднёс руку к губам, пытаясь отогнать ещё один порыв. Если бы он болел, кровь бы точно не стала капать изнутри органов. И тут в глазах прояснилось. Что-то не характерное для обычной крови, лежало вместе с ней. Лепесток. Артём ужаснулся. Этого не могло произойти. Только не опять. Только не снова. Он больше не выдержит. Он не хотел верить в то, что снова влюбился. Безответно и безнадёжно. И в кого? В парня. Руки были готовы изорвать всё ноющее внутри, только чтобы прекратить боль. То неправильное чувство, что сразилось резким градом с небес. Почему снова? Почему он? Артём уже успел забыть то ощущение безысходности, душащее и медленно прорастающее в его тканях, без согласия самого обладателя. Хотелось напиться, хотелось уснуть, хотелось прекратить мучения. Он старался не думать об этом Олеге, отвлечься на другие факторы: еду, сон, фильмы. Что угодно. Но всё будто напоминало о нём. Куда бы он не пошёл, где бы не был, возрастал образ Олега перед глазами. Дни протекали болезненнее другого. Он уже чувствовал, как прорастает бутонами внутри, что до невозможности сдавливали ослабленное тело. В качалку он больше ходить не мог. О тренировках можно было безвозвратно забыть. Он не мог так больше жить. Обречённость брала вверх. Можно было бы исправить всё операцией, но Артём почему-то не мог пойти на это. Во-первых, он не был уверен в этих "специалистах". Во-вторых, ему казалось, что так он предаёт свою любовь. Не хотелось ничего не чувствовать. Непонимание несправедливости всё сильнее окутывало его, стремясь выйти наружу, всё рассказать. Но трусливость брала вверх и чувства описывались бумаге. В неровных буквах, сошедших с красного поля, так как даже писать из-за очередного, наполненного металлическим привкусом, кровавого кашля, было невозможно. Даже алкоголь уже не помогал. Он беспощадно вырывался обратно в унитаз вместе с окровавленными лепестками вишни. В одинокой и тёмной квартире сквозь щель двери ванной можно было увидеть, как бессильно сжимаются ослабленные мужские руки, как проносится тихий плач, что слышен лишь одним стенам и обоям, когда-то так аккуратно и с энтузиазмом прикрепленных к ним. Сначала пионы, теперь вишня. И парень уверен, что не сможет разлюбить вишни. Не в силах, потому что знает, что Олег их любит, он их ценит. Не то что его. Но даже так, Артёму кажется, что он ближе к нему становится, ведь знает что-то большее, чем другие, знает его любимые ягоды. Теперь и они его любимые. Хоть и отдают горькостью, хоть и уничтожают его внутри колючими ветвями. Везде Олег, Олег, Олег. Даже перед сном, что внезапно возникает, хоть его и не звали и не просили, и уже рука невольно закрадывается в штаны, пытаясь забыть боль в горле, что уже разрастётся душащей веткой и спелыми плодами, стремящими лопнуть в сию секунду, стоит лишь к ним прикоснуться. А внизу ещё больней. Низ живота безумно тянет. Хоть мозг вовсю кричит рассуждать здраво, он больше не в силах терпеть. В сознании представляется рука Олега, что трогает его, нежно проходится по эрегированному органу, стремясь показать любовь, и Артём дышит разочарованно в подушку, пытаясь сдержать стон рвущий. И позже, когда ноги перестают подкашиваться, и всё внутри пульсировать, снова ненавидит себя, съёживаясь комочком, потому что не сдержался.