𝐇𝐄𝐋𝐏𝐋𝐄𝐒𝐒

— Well I'm the type of guy that's likes to roam around. Пение вырвало Веронику из вязкой полутьмы. Она едва заметно пошевелилась: виски пульсировали, голова гудела, а тело казалось чужим, тяжёлым, онемевшим, измученным болью. Каждое движение отзывалось тупым эхом. Невыносимо. — I'm never in one place, I'm roam from town to town. Голос звучал спокойно, почти беспечно, негромко подпевая незнакомой мелодии. Любопытство подступило остро и опасно, но Вероника заставила себя не открывать глаза. Она не была наивной. Слишком ясно в памяти ещё жили события, предшествовавшие провалу в беспамятство. Она знала, где находится. И знала в чьих руках. Горные Люди не отпускали своих пленников просто так. — And when I find myself falling for some girl, I hope right into that car of mine and drive around the world. Любопытство всё же одержало верх, несмотря на инстинктивный страх, настойчиво требующий притвориться без сознания. Вероника осторожно потянула руками и тут же ощутила сопротивление. Запястья были надёжно стянуты по бокам, ноги так же обездвижены, а грудь сдавливала тугая лента ремня. Дыхание стало поверхностным. Она лежала… на больничной койке? С сомнением приоткрыв глаза, она тут же отпрянула от ослепительного света, безжалостно вонзившегося в зрачки. Понадобилось несколько долгих секунд, чтобы зрение перестало тонуть в белизне. Наконец она различила силуэт мужчины в белом халате — он стоял к ней спиной. Пользуясь этой краткой передышкой, Вероника огляделась, прилагая отчаянные усилия, чтобы не выдать себя вздохом ужаса. Место напоминало то, из которой Беллами когда-то вытащил её, только меньше, теснее и пугающе стерильней. Ни клеток, ни решёток. Лишь она сама, узкий хирургический стол рядом — на синей одноразовой салфетке аккуратно разложены инструменты, — кардиомонитор за спиной и мужчина в халате. Окон не было. Только одна шлюзовая дверь. Шансов на побег не существовало. Её тело, намертво привязанное к столу, принадлежало теперь не ей. — Yeah 'cause I'm a wanderer, yeah I'm a wanderer, I roam around, around, around... Песня оборвалась. Мужчина обернулся. Вероника снова скользнула взглядом по помещению, словно в последней попытке найти спасение, и лишь затем посмотрела на него. Его губы растянулись в медленной, болезненно неправильной улыбке. Взгляд Вероники невольно опустился ниже — к передней части лабораторного халата, испачканного тёмными, застывшими брызгами. Кровь. — Удивительно, — выдохнул он, бросив взгляд на часы. — Три часа и сорок две минуты, новый рекорд. Она не понимала, о чём идёт речь, но это больше не имело значения. Сердце сорвалось с ритма, когда за спиной отчётливо пропищал монитор, фиксируя её учащённое сердцебиение. Ухмылка мужчины стала шире, довольнее. — Ну и ну, ты просто невероятная, — заметил он, подходя к столу, и Вероника попыталась отшатнуться, хотя это почти ничего не изменило. — Надеюсь, ты не возражала… пока ты была без сознания, мне стало скучно, и я позволил себе немного поэкспериментировать с твоими предплечьями. Её глаза расширились, когда она увидела тонкие, неглубокие линии, тянущиеся вдоль левой руки. Они были недостаточно глубокими, чтобы причинять боль, но вполне чтобы выступила кровь. Вероника замерла; челюсть бессильно опустилась, а взгляд, прикованный к нему, был полон немого, первобытного ужаса. Она умрёт. После всего, через что ей пришлось пройти, она умрёт здесь — в проклятой Горе, от рук врача-психопата. — Это поистине поразительно, — продолжал он с воодушевлением, словно она жаждала услышать каждое его слово. — Твоя кровь генетически мутировала под воздействием солнечного излучения, что привело к ускоренному заживлению ран не только у других, но и у тебя самой. Эти порезы затягиваются вдвое быстрее, чем у нас. В этом была пугающая логика. Нога Вероники зажила слишком быстро для раны, оставленной деревянным копьём. Да и все остальные травмы исчезали с её тела с ненормальной скоростью. — Мне всё равно, — прорычала она, стараясь придать голосу твёрдость, хотя внутри всё клокотало от ярости. — Ты за это ответишь. — Нет, — прозвучал новый голос. Взгляд Вероники метнулся к двери. Там стоял мужчина в безупречном костюме, с холодной, самодовольной ухмылкой. — Ну, по крайней мере, пока нет. — Президент Уоллес, — доктор с лёгким почтительным наклоном головы обозначил приветствие. — Она только что пришла в себя, однако информации у меня по‑прежнему предостаточно. Вероника молча усмехнулась про себя. Значит, перед ней и впрямь тот самый печально известный Кейдж Уоллес — основатель самых отъявленных мерзавцев на свете. — Ей ввели стандартную дозу транквилизатора, и она очнулась спустя… — он бросил взгляд на планшет, — три часа и сорок… Это двойка? — Он повернул экран к Кейджу, и тот в ответ раздражённо стиснул челюсти. — Не знаю, доктор Оук, это ваш почерк, а не мой. Веронике стоило немалых усилий сдержать насмешливое фырканье. Другой мужчина, услышав свою фамилию, прищурился, внимательно всматриваясь в планшет с бумагами, и поправил очки на бежевом, чуть покрасневшем носу. — Да… Это двойка. Три часа и сорок две минуты отсутствия. Наш предыдущий рекорд составлял четыре часа и тридцать шесть минут — разница поразительная. — Любопытно, — пробормотал президент с медленной ухмылкой. Сложив руки за спиной, он подошёл ближе к Веронике. — Кажется, я не знаю, как вас зовут. — Кажется, вас это не касается, — прошипела Вероника, прищурив глаза и отчаянно стараясь не выдать охвативший её страх. Он тихо, зловеще усмехнулся и небрежным движением взял со столика скальпель. — Ты права. Мне вовсе не обязательно знать твоё имя. Всё, что мне нужно знать, это то, что ты дружишь с Кларк, — пробормотал он, задумчиво разглядывая холодное лезвие. Если это должно было звучать как угроза, — оно работало безупречно. Вероника тяжело сглотнула и глядя на небольшое оружие в его руке, молчала. — Слушай, я не хочу причинить тебе вреда, — вздохнул Кейдж, положив свободную руку на стол, к которому была привязана Вероника. — Я просто хочу, чтобы у моих людей была свобода, которую они заслуживают. Мы просто хотим выйти наружу, разве это преступление? — Нет, — покачала головой Вероника. — Но убийство это преступление, и вы совершали его очень часто. — Любая большая награда требует, чтобы ты чем-то пожертвовал, — равнодушно пожал плечами президент. — У тебя была свобода, ты ходила по земле, чувствовала запах цветов, ощущала, как земля струится сквозь пальцы. Теперь наша очередь. — Он мрачно склонился над ней, демонстрируя полный контроль над ситуацией, и хотел, чтобы она это почувствовала. — Итак, ты расскажешь мне о планах Кларк относительно Горы Везер, или... — внезапно он вонзил скальпель изо всех сил в бедро Вероники. Она закричала, выгнулась от невыносимой боли, пытаясь вырваться из оков, но это оказалось бесполезно. — Я выжму из тебя всю кровь. Он повернул инструмент в ее ноге, и снова раздался крик — не пронзительный, а вопль чистой агонии в самом громком проявлении. Она изо всех сил сжала челюсти, пытаясь отвлечься от боли, но это было слишком. Она не могла не заметить, как ее ноги обожали быть в центре внимания. А под «вниманием» она понимала невыносимую, всепоглощающую боль. Спустя несколько секунд, когда Вероника начала постепенно привыкать к ощущению, как лезвие прорезает мышцу, Кейдж вынул его, заставив её снова вскрикнуть. — Итак, — радостно сказал он, улыбаясь её искаженному лицу, — что задумала твоя подруга? Вы когда-нибудь испытывали боль настолько сильную, что она превосходит страх и ужас? Именно это ощущала Вероника, смело встречая взгляд психопата-президента, а затем рассмеявшись. Смех был злобным и язвительным, но она смеялась прямо ему в лицо, и выражение Кейджа слегка помрачнело — он явно не ожидал такой реакции от девушки, которую только что сильно ранил. — Отвечай, — потребовал он, теряя терпение. — Хорошо, — Вероника с трудом выдохнула, приходя в себя после внезапного приступа смеха. — Она устраивает чаепитие, — её лицо и тон были абсолютно серьёзными. — Приглашены все, но, учитывая, что вы не можете выйти… Внезапно Кейдж оскалил зубы от гнева и поднял окровавленный скальпель, готовый вонзить его в живот инженера. Но затем он остановился и швырнул инструмент в дальнюю стену, позволяя ему с грохотом упасть на пол. Раздражённо проведя рукой по волосам, он бросился к двери. Вероника едва успела подумать, что нашла ту самую «кнопку», способную вывести Кейджа из себя, как он обернулся. Она нахмурила брови, замечая на его лице слегка безумную, почти хищную улыбку. Его взгляд остановился на молчаливом докторе, который всё это время лишь наблюдал. — Очевидно, физических пыток недостаточно, — произнес он и, взглянув на Веронику, улыбнулся. — Проявите изобретательность и не зовите меня, пока она не будет готова говорить. Мне нужно собрать костный мозг и убить небесных людей. Лицо Вероники побледнело, и впервые с того момента, как ее поместили в это место, она внезапно задумалась о других. Если Кейджу требовался костный мозг, значит, часть сорока семи людей уже была найдена, если не все сразу. В животе болезненно скрутило, к горлу подступила тошнота. А Беллами? неожиданно мелькнуло в сознании. Он выбрался? Он в безопасности? Вероника не позволила себе думать дальше. Она решительно отказалась рассматривать любую иную возможность. — Хорошо, — протянул доктор Оук, вновь включая музыку, ту самую, что звучала, когда Вероника впервые пришла в себя. — Знаешь, я бы хотел быть странником, — пробормотал он, принимаясь перебирать инструменты и предметы, аккуратно разложенные на столе. Вероника молчала. Как бы сильно ни тянуло ее к язвительным репликам, она не желала доставлять им удовольствие, откликаясь на его слова. Однако, как это часто с ней бывало, самоконтроль оказался недолговечным. — Спорю, ты и так уже везде путешествуешь, вдыхая свежий воздух… Ой, подожди. — Она усмехнулась, и в этой улыбке не было ни тени веселья. Доктор ответил ей кривой, насмешливой улыбкой. — Скоро я буду дышать свежим воздухом, и когда это произойдет, я буду думать о ваших криках. — Понимаю, сентиментально. — Вероника с подчеркнутым уважением кивнула, затем тяжело, сдавленно вздохнула. — Что будет, если я расскажу вам о планах Кларк? — Тогда вы зайдёте в помещение со всеми своими друзьями, где мы извлечём у вас костный мозг, — ответил он слишком поспешно, на что Вероника не обрадовалась. — И вы перестанете меня мучить? — В этом не будет абсолютно никакой необходимости. — Хорошо, — тихо пробормотала Вероника, и доктор Оук замер, внимательно прислушиваясь. — Вот что я знаю... Она окружила этот район целой армией наших старых врагов, готовых вступить в бой, как только мы освободимся, а это, кстати, произойдёт совсем скоро. — Что? — он нахмурился от недоумения, не понимая ни слова из того, что она сказала. — Ой, вы не говорите на моём языке? — невинно спросила Вероника. — Прошу прощения. Доктор кивнул головой, словно уважая её тактику, прежде чем вонзить хирургический нож в рану, оставленную Кейджем на её бедре. Она снова вскрикнула, крепко зажмурив глаза. Когда же она поймёт, что пререкания никогда не помогают? Это не помогло с Шумуэем. Это не помогло с Мерфи. Это не помогло с доктором Оуком. И всё же она продолжала позволять своему язвительному и дерзкому языку брать над собой верх. Результат никогда не был хорошим, так почему же она продолжала это делать? Даже она сама не знала. Это было похоже на нервный тик: когда она испытывала сильные эмоции, её мозг не мог отфильтровать слова. В отличие от Кейджа, доктор Оук оставил нож в бедре Вероники, и ей пришлось стиснуть зубы, чтобы сдержать рыдания. Открыв глаза, она с ужасом наблюдала, как Оук наполнил шприц темно-зеленой жидкостью, а затем вернулся к ней. Он осторожно щёлкнул по футляру, удаляя пузырьки воздуха изнутри. — Ещё сантиметр вправо, и я бы перерезал тебе артерию, — сказал он так, словно гордился этой информацией. — Пытки не дадут мне никаких ответов, но это? — он указал на шприц. — Это даст мне все необходимые ответы. Один впрыск и твой разум будет полностью разрушен. — Подожди... — успела прошептать она. Но было уже поздно. Игла уже вошла в руку, вводя жидкость, и она слегка зашипела. Как только иглу вынули, вещество уже начало действовать: голова закружилась, словно она парила в воздухе. — Я вернусь через час, тогда и посмотрим, как у тебя дела. И вот так, в одно мгновение, Вероника отключилась. Снова.

***

Она недоумевала, как ей удавалось сохранять столько бодрости духа и надежды, когда они только прибыли на Землю, как она могла всегда смотреть на вещи с оптимизмом, даже когда смерть смотрела ей прямо в лицо. Лёжа привязанной к операционному столу, с ножом, всё ещё торчащим из бедра, она была почти полностью лишена надежды. Воли к борьбе не осталось. На мгновение она задумалась: возможно, внезапная утрата сил была следствием препарата, введённого доктором Оуком. Но какова бы ни была причина, её стремление сопротивляться оказалось окончательно искоренено. Все положительные эмоции, которые она ещё могла бы испытывать, исчезли без следа; да и сами по себе пытки вряд ли могли нести в себе хоть что‑то светлое. Она мысленно сравнила своё нынешнее состояние с тем, как вела себя во времена пыток Мерфи и ей стало почти смешно от самой себя. Она была жалкой. И всё же какая‑то часть её души продолжала верить, что Беллами жив, что он придёт за ней, спасёт, останется рядом, пока она будет плакать, потому что люди ведь так и делают — плачут. И, боже мой, как же она умела плакать! Но никто не собирался приходить. Ни Беллами, ни Кларк, ни Рэй — никто. Её судьба была предрешена в тот самый миг, когда охранники схватили её. Выбраться из той крошечной палаты, где она находилась, было невозможно; выжить — нереально. Тусклый взгляд Вероники скользнул по изрезанному потолку, и тогда она поняла, что, возможно, не выжить было единственно верным исходом. Не было ни боли, ни страха, ни страданий. Конечно, она не знала, что произойдёт после смерти, но решила, что это вряд ли окажется хуже того, через что ей уже довелось пройти. Ей наскучила борьба за то, чего она никогда не получит, — за мирную жизнь. Ей наскучило притворяться, что всё в порядке; это утомило её до предела, до самой глубины души. Это была хорошая жизнь. Она встретила достойных людей, даже успела влюбиться. Узнала, что значит быть свободной, пусть всего на несколько мгновений. Она смеялась до боли в животе и плакала до полного изнеможения и, если быть честной, принадлежала к тем немногим счастливчикам, кому выпала возможность прожить эту короткую, беззаботную жизнь прежде, чем её отняли. Но, увы, удача неизбежно иссякла. Она закончилась в тот момент, когда она лежала на холодном металлическом столе, ожидая, когда мужчина войдёт и положит всему конец.