Уравнение хаоса

      Подпираю дверь в ванную собственным телом, будто это создаст дополнительную защиту. Хотя вряд ли его остановит мое легкое тело — в весовой категории я точно проигрываю. Ладно, надо просто отдышаться.       Адреналин все еще безумствует в моем теле, а сердце стучит настолько сильно, что я слышу его стук отчетливее, чем собственные мысли. Надо было довольствоваться моментом, когда он не бегал за мной. Со школы так быстро не убегала.       Я огляделась. Отличная огромная ванная. Кто бы сомневался. Интересно, в этой квартире будет хоть одна комната, которая мне не понравится? Стоп, а это… От интересной находки меня отвлек звук шагов рядом с дверью.       Я машинально сильнее уперлась в дверь. Да не вынесет же он эту дверь, да? Было бы нелогично. Зачем ему ради меня ломать собственную дверь? Вероятность критически мала, так что можно успокоиться хоть немного. Эта большая ванная дарит мне защищенность в этом пиздеце. Мне отсюда не выйти и никуда не деться. Надо было подумать об этом, конечно, пораньше, но разберемся по ходу действий.       Мой взгляд упал обратно на раковину. Мои уходовые средства. Что они здесь делают? Женщины в этой квартире нет, да и не может же выбор ухода совпадать полностью? Еще и при учете, что я пользуюсь не самыми популярными средствами. Я подошла к раковине и взяла тоник в руки. Ошибки быть не может. Я знаю каждую баночку. Почему любая находка в этом ебаном доме только добавляет вопросов? Господи, как меня уже заебало это.       Головная боль снова накатывает. Я уже и забыла о ней. Сначала слабая, но постепенно становится всё сильнее, как будто что-то надавливает на виски. Блять, ну, лучший момент, конечно. Я закрываю глаза, пытаясь хоть немного облегчить свое состояние. Но ничего опять, блять, не помогает!       Я швыряю банку в сторону с такой силой, как будто разбив именно её — всё это закончится. Конечно, нет. Теперь у меня есть просто куча острых осколков в углу моего укрытия. Зато эта ванная не такая идеальная, как до этого. Надо сделать её еще более уродливой, хаотичной, абсурдной, как вся эта ситуация.       Одним движением я сметаю все эти дорогущие средства на пол. Оглушительный звук бьющегося стекла заполняет комнату, ровно, как и перемешанный запах. Осколки и средства теперь по всему периметру. Один шаг и я порежусь. Замечаю, что один осколок вонзился в ногу, и теперь оттуда капает кровь. Абсолютно плевать. Этими осколками хотя бы можно вскрыться и, может быть, наконец закончить этот ебучий цирк.       Замечаю, как он дернул ручку. Долго думал. Занятно. Ему ведь не впервой вламываться туда, куда не звали, в мою жизнь, например. Или на этот раз решил сменить тактику? Голова ноет так, будто внутри что-то медленно, методично сверлит кость. Глубоко, ровно, без пауз. Я упираюсь лбом в холодную плитку, пытаясь хоть как-то унять эту пульсацию. Бесполезно. Всё это бесполезно.       Слышу, как он сползает вниз, прислоняясь к двери. Вот так просто? Даже не будет долбить кулаками, требовать выйти, угрожать или шантажировать? Даже не устроит мне показательную истерику? Странно. Не укладывается в картину. Или я уже просто ничего не понимаю.       Будет просто там сидеть? Ну пусть сидит. Мне всё равно. Мне уже давно на всё плевать. Пусть хоть сутками торчит за этой дверью. Я закрываю глаза и дышу, медленно, выравнивая дыхание, но в ушах всё равно слышу его. Этот тихий, размеренный ритм. Не знаю, он ли это дышит, или это моё воображение дорисовывает детали, которых уже не должно быть.       Где-то в глубине сознания шевелится мысль: а если он тоже устал? Не от меня, не от всей этой погони, а вообще? Если он просто так же, как и я, не знает, что дальше? Бред. Я снова упираюсь лбом в холодную поверхность. Хотя бы плитка не задает вопросов.       — Решила разгромить ванную?       Его голос звучит приглушённо, но всё же слишком громко для моего состояния. Отдаётся в висках гулким эхом. Я прикрываю глаза, но темнота под веками только усугубляет головокружение.       — Решил устроить соревнование по бегу?       Сама удивляюсь, что могу ещё шутить. Или это уже не шутка? Я не знаю. Говорю просто потому, что молчание сейчас покажется ему подозрительным. А мне не хочется, чтобы он ломал дверь.       — Я поддавался.       Да, конечно. Гонка в одну калитку. Он мог догнать меня в любую секунду, но не сделал этого. Интересно, почему? Ради чего ему это было нужно? Чтобы я загнала себя в ловушку? Чтобы посмотреть, как я сама себя доведу до края?       — Ой, как мило. Верю.       Не верю. Неважно. Я закрываю глаза, но тут же открываю их снова — перед глазами вспыхивает темнота, и я понимаю, что если позволю себе хотя бы немного расслабиться, то потеряю сознание. Внутри что-то холодеет — но не от страха. От осознания, что я уже слишком вымотана, чтобы хоть как-то реагировать. Тело уже не слушается, дыхание сбивается, и с каждой секундой я всё больше чувствую, как чертовски хочется просто закрыть глаза и отключиться. Но нельзя.       — Откроешь дверь, или мне самому её выломать?       Я пытаюсь собраться с мыслями, но вместо этого чувствую, как тёплая, липкая пульсация в черепе становится всё интенсивнее. Будто кто-то невидимый сжимает мой мозг в кулаке, с каждой секундой сильнее. Если бы он собирался ломать, уже бы сделал это. Просто хочет, чтобы я сдалась сама.       — Думаешь, я настолько отчаялась?       Слова выходят медленно, через силу. Я слишком устала, чтобы держать голос твёрдым. Всё вокруг размазано, будто реальность вот-вот перестанет существовать.       — Думаю, ты наконец-то успокоилась, хоть и ценой целой ванны. Ну или просто устала. Столько бегать и тревожиться… да еще и с травмой головы. Твой организм точно долго не выдержит.       Вот он, тот момент, когда понимаешь, что кто-то формулирует очевидные вещи за тебя. Я и сама знаю. Я чувствую это каждой клеткой.       — Я здесь в безопасности.       Мой голос дрожит, потому что я не уверена. Я не уверена ни в нём, ни в этой запертой двери, ни в своём собственном теле, которое становится всё менее послушным. Я чувствую, как по виску стекает что-то тёплое. Кровь? Или просто пот? Мои пальцы судорожно цепляются за край раковины, как за единственную опору.       — Звук бьющегося стекла противоречит слову безопасность. Марго, открой дверь, я дам тебе комнату, где ты можешь закрыться хоть до конца жизни и там нечего бить.       Засмеяться бы. Но у меня даже на это нет сил. Я чувствую, как руки начинают слабеть, мышцы поддаются, и я медленно сползаю вниз.       — Ты пять минут назад бегал за мной.       — Извини.       Так просто? «Извини»? Меня передёргивает от смеха, который даже не удаётся выдавить. Не осталось сил. Всё плывёт перед глазами. Мне нужно что-то сказать, пока не поздно. Как-то обезопасить себя. Что сейчас самое важное?       — Обещай, что не отвезешь меня в больницу.       Пауза. Долгая. Или мне кажется? Я уже не уверена, что воспринимаю время правильно. Если и долгая, то он сидит там и обдумывает. Взвешивает. Принимает решение. Хоть у кого-то есть такая привилегия.       — Обещаю.       Ладони уже скользят по кафелю, я чувствую под пальцами мелкие осколки, но боли не ощущаю. Вытаскиваю из ладони все осколки, а после медленно провожу ладонью по лицу, затем до виска, где пульсирующая боль уже превратилась в нечто глухое, но разрушающее изнутри. Кажется, если пошевелиться чуть сильнее, меня просто вырубит. Но мне надо это сказать. Капитулировать. Последнее усилие.       — Тогда выламывай дверь.       И в тот же момент я понимаю, что всё — больше не могу держаться. Я слышу, как он двигается за дверью, но мне уже всё равно. Я закрываю глаза. И в тот же момент понимаю: всё. Это конец. Больше не могу держаться. Он ведь всё равно победил, верно? Не сейчас, так позже. У него был запас сил, терпения, решений. А я уже исчерпала всё, что у меня было. Я загнала себя в ловушку, а теперь сдаюсь. Даже без борьбы. Уже неважно, что будет дальше.       Я чувствую, как тело теряет опору, как начинает падать, но я уже не в силах что-то сделать. Просто падаю полностью на пол. Прямо на разбросанные осколки. И мир наконец-то гаснет.

***

      Я просыпаюсь. Медленно. Слишком медленно, будто мое тело еще не решило, хочет ли оно вернуться в этот мир. Веки тяжелые, мысли плавают, распадаются, прежде чем складываются во что-то цельное. Чужая тишина сдавливает пространство. Первый толчок сознания — боль. Не острая, не резкая, а глухая, тянущая, размытая по всему телу.        В голове ноющая тяжесть, будто внутри кто-то закатил клубок ваты. Не та боль, от которой кричат. Та, которая просто… есть. Напоминает о себе с каждым ударом пульса. Я пытаюсь глубже вдохнуть и даже это даётся с трудом, как будто воздух плотный, вязкий, его приходится буквально проталкивать внутрь.       Второе умозаключение — чужое пространство. Не то, что было в ванной. Здесь не холодный пол, нет запаха уходовых средств и не собственная кровь на коже.       Я моргаю, пытаясь разогнать мутность в зрении. Медленно поворачиваю голову. Не сразу выходит. Мышцы сопротивляются, будто ещё не до конца подчиняются мне. Белый потолок. Я моргаю, пытаясь разогнать мутность в зрении. Потолок гладкий, ровный, аккуратный. Не тот, который я видела перед этим. Ни его спальня и ни моя квартира.       Гостевая комната? Конечно. Все, как он и сказал. Поворот головы даётся тяжело. Не больно, нет, но мышцы будто ватные, движения заторможенные. Я делаю это осторожно, стараясь понять, насколько тело вообще поддаётся контролю. Определённо лучше, чем в ванной. Наверное. Боль в голове уже не гремит, как церковный колокол, больше похожа на утомлённое эхо. Дышать легче. Мысли… не такие размытые, но всё равно вязкие, как в плохом сне. Я жива. И все еще в этом месте. К сожалению.       Мне даже не нужно закрывать глаза, чтобы отчетливо вспомнить: я падала. Позволила себе просто уйти. Отрубиться. Отключиться от этого кошмара. Где-то в глубине было это нелепое желание. А вдруг я не проснусь? Или, наоборот, вдруг проснусь, но не здесь, а дома? В своей квартире, рядом с Лешей, где это все окажется просто дурным, кошмарным сном, и он скажет что-то спокойное, привычное. Мило улыбнется, и всё снова станет на место. Но нет. Я здесь. Снова. В этом доме, в этой загадке, в этом бесконечном аду, в который я даже не помню, как попала.       Я вдыхаю. Запах… странный. Чистый, но будто стерильный. Комната большая. Аккуратная. Стерильная, как выставочный образец. Без вещей. Без отпечатков личности. Белые стены, обычная хорошая кровать, плотные шторы, закрывающие окно. Шкаф, кресло у окна, пара полок. Никаких картин, никаких лишних деталей, ничего, что говорило бы о жизни. И вправду «тут нечего бить».       Все это должно внушать безопасность. Смешно. Я машинально сжимаю одеяло в кулаке, но делаю это медленно, с задержкой. Взгляд лениво скользит вниз, цепляясь за собственные руки. Ненавижу этот загар. Ненавижу этот идиотский маникюр. Чужие руки и пластыри.       Пластыри? Простые, телесного цвета. Они на запястьях, пальцах, ладони и по всей руке. Приподнимаю одеяло. На ногах тоже. Там, где впивались осколки. Их много. Он наклеил их. Он позаботился. Все-таки вытащил меня оттуда, где я почти умерла. Не дал мне закончить всё это. Какой он всё-таки уёбок. Он делал это сам. Он не позвал врачей, не отвез меня в больницу. Сдержал обещание.       Я закрываю глаза, сдерживая рваный выдох. Так легко? Просто взять и выдернуть меня обратно, словно я какая-то ебанная кукла, которую можно залатать и вернуть в строй? Почему он вообще это сделал? Что ему с того? Идиотская показательная забота. Я медленно поддеваю пластырь на запястье, отклеиваю. Под ним розоватая царапина, которая уже не кровоточит. Чистая и обработанная.       Вместо того чтобы оставить меня в той ванной, он сидел надо мной, обрабатывал, заклеивал. Зачем? Потому что так правильно? Потому что нельзя просто взять и оставить человека истекать кровью на холодном кафеле? Или потому, что я для него что-то значу?       Нет. Идиотка. Как ты могла забыть? Ещё вчера он гнался за мной, не давая даже секунды на передышку, загонял в угол, вынуждая сделать выбор между сопротивлением и капитуляцией. Он не тот, кто спасает просто потому, что не может иначе. Просто хочет, чтобы я выжила? Просто хочет, чтобы все закончилось не так быстро? Меня передёргивает, но как-то вяло. Гребаный туман в голове. Чёрт. Остановись. Просто хватит.        Я глубоко вдыхаю. Опять это ощущение чистого, почти стерильного воздуха. Медленно поднимаю взгляд и тут же замираю. На тумбочке стоит стакан воды. Свет преломляется в прозрачном стекле, отбрасывая слабую тень. Дежавю. Рядом аккуратно поставлено блюдце с таблетками. Я долго смотрю на них, но в голове не складывается логика. Почему они здесь? Он хочет, чтобы я их выпила? Всё выглядит слишком… правильно. Будто это часть какого-то ритуала заботы, а не последствия того, что я едва не раскроила себе голову осколками.       Однако, больше всего взгляд притягивает сложенный вдвое лист бумаги. От него. Конечно, от него. Могли бы ограничиться сообщением, но кое-кто не отдает мне телефон. Сам виноват, что пришлось мучаться с записками.       Я медлю. Смотрю на записку, как на нечто опасное. Как будто прочитаю и всё станет ещё хуже. Как будто стоит дотронуться, и этот утренний хрупкий покой разлетится, оставив только раздражение и усталость. Но ждать смысла нет. Я тянусь к бумаге, пальцы едва заметно дрожат, видимо, организм еще не до конца восстановился, но чёрт с ним. Это неважно. Чем дальше бегут глаза по строчкам, тем сильнее злость заполняет все внутренности, а непонятной усталости не остаётся там место.

Мне надо уехать по делам. Весь дом в твоем распоряжении.

Очень прошу, не надо ничего громить. Запаса пластырей всё равно не хватит, а я не хочу устраивать экспедицию в аптеку только потому, что ты решила проверить стены на прочность.

Завтрак ждет тебя на кухне, с кофе, думаю, справишься. Если вдруг решишь отравиться, уверяю, еда не содержит яда.

Выпей таблетки. Они помогут от головной боли. Хотя бы из уважения к моим стараниям тебя залатать.

P.S. Любые попытки трагично и эффектно покинуть этот мир успехом не увенчаются. Так что, если собираешься снова драматично падать на осколки — хотя бы не в моей ванной.

P.S.S. Как жаль, что я не смогу увидеть твое злое лицо, когда ты это прочтешь.

      Я сжимаю эту чертову записку в кулаке так, что ногти впиваются в ладонь через бумагу. Господи, как же меня бесит всё это. Бесит его тон. Этот расслабленный, чуть насмешливый, будто он написал список дел на день, а не оставляет меня одну в этом ебаном аду.       «Весь дом в твоем распоряжении». Серьезно? Как будто это обычное утро, а я его соседка по комнате, которая просто проспала будильник. Меня бесит, что он позволяет себе шутить: «запаса пластырей не хватит», «твое злое лицо». Да кто он вообще такой, чтобы предугадывать, как я отреагирую? Чтобы знать, что я сейчас стою тут, сжимая кулаки, и хочу разнести этот дом к чертям? Откуда у него эта наглость? Делать всю эту херню. Непрошенную. Ненужную. Все, что от него требуется это выпустить меня отсюда! А не идиотские записки, таблетки и что там еще?       Я стискиваю зубы до скрипа. Я прямо вижу, как он сидит надо мной, пока я валяюсь в отключке, аккуратно прикладывает пластыри к царапинам. Романтика. В идиотском дарк романе.       А больше всего меня раздражает, что мне стало легче. Намного легче. Тело больше не налито свинцом, движения не отдаются тупой болью в костях, голова всё еще ноет, но это уже не та удушающая пульсация, которая разрывала меня изнутри. Теперь это что-то слабое, фоновое, с чем можно жить. Меня бесит, что я жива. Что я снова проснулась. Что я всё еще в этом доме. И что теперь мне придется думать, что делать дальше.       Я швыряю записку на пол. Она падает тихо, почти бесшумно, и это только сильнее выводит из себя. Хочется заорать, разбить что-то, чтобы этот стерильный порядок вокруг разлетелся в клочья. Но я не буду. Не дам ему еще раз оказаться правым. «Не надо ничего громить». Да пошел он. Я не его кукла, чтобы следовать этим снисходительным просьбам. Он уехал и это шанс. Он думает, что я застряла тут, что не выберусь, что его замки и коды меня остановят. Ошибочка, Данечка. Ты оставил меня одну в своем логове маньяка, и я не собираюсь сидеть сложа руки.       Я медленно встаю с кровати, проверяя держат ли ноги. Держат. Голова еще немного кружится, но я справлюсь. Таблетки? Ладно, выпью. Не ради него. Ради себя. Мне нужен ясный разум, чтобы разобраться в этом бардаке. Я беру одну, запиваю водой из стакана, морщась от того, как холодная жидкость обжигает горло. Стакан звякает о тумбочку, и я бросаю взгляд вниз на эту чертову красную ночнушку. Она все та же, с того первого утра здесь. Шелк липнет к коже, пахнет потом и чем-то металлическим. Кровью. Грязная, мятая, противная. Надо сменить. Немедленно.       Он даже не переодел меня, пока я валялась без сознания. И слава богу, мудила. Хоть какие-то границы у него есть. Душ не так приоритетен, когда я не знаю сколько у меня времени на изучение квартиры. В этой гостевой комнате ничего нет. Шкаф пустой. Только пара вешалок болтается. Комод тоже не спас. Зато я помню ту гардеробную, там точно были женские вещи. Значит, найду что-то там.       Я выхожу из комнаты, дверь поскрипывает, и понимаю, я на первом этаже, в каком-то крыле, которое еще не видела. Коридор небольшой, стены белые, как везде, но вдали уже маячит знакомая гостиная с этими дорогущими диванами и лестницей наверх. Иду туда, шаги глухо отдаются по паркету. Пока ничего примечательного, только кружка на столике рядом с диваном. Пустая, с коричневым налетом на дне. Пил кофе с утра, придурок. Даже не сполоснул. Так сложно же убрать за собой. Ладно, мне плевать. Плевать. Переодеться.       Поднимаюсь по лестнице, держась за перила, ноги еще слабоваты, но я справляюсь. До гардеробной недалеко, пару поворотов и... вот она. Дверь чуть приоткрыта, внутри все так же: ряды одежды, полки, запах чего-то дорогого. С одной стороны полки с женской одеждой, все ровно, аккуратно сложено, похоже на мою систему хранения с Лешей. С другой стороны, его шмотки по всей видимости. Футболки лежат на месте, но смяты, не выровнены, ботинки стоят у стены, один чуть перекошен, куртка брошена на вешалку, чуть сползла. Ничего критичного, но не идеально. Подавляю в себе импульс все выровнять и упорядочить. Он точно не заслуживает.       Открываю первый попавшийся ящик. Бинго! Нахожу черные легинсы и большую черную футболку с какой-то надписью. Плевать. Просто, удобно, идеально для сбора информации и разгрома квартиры. Стягиваю ночнушку через голову, морщась от того, как ткань цепляется за пластыри, и бросаю ее в угол. Натягиваю легинсы, они сели идеально, мой размер, странно даже.       А может он просто женат? Классика. Вот и объяснения уходке в ванной и женским вещам. А бедная девушка просто не знает, что он конченный? В любом случае, это не мое дело. Узнает через полицию, когда я выберусь.       Футболка висит, как мешок, но так даже лучше. Никаких намеков на его «заботу». Теперь я хотя бы не чувствую себя его куклой. Я, по привычке, провела ладонью по руке. Но вдруг что-то заставило меня замереть. Рубцы. Чего? Я резко дёрнула руку ближе к глазам. Полосы. Белёсые, тонкие, едва заметные… но они есть. Загар мастерски скрывал их, но, если смотреть под углом, линии всё равно оставались. Откуда? Я бы помнила такое. Меня передёрнуло. Я накрыла запястье ладонью, будто могла спрятать эти странные следы. Дышать вдруг стало труднее. Что. За. Хрень? Но паника сейчас не вариант. Не в этом доме. Не с ним. Не сейчас. Потом. Разберусь с этим потом.       Поправляю футболку, и тут взгляд падает на дверь в углу гардеробной. Ту, что ведет в ванную. Она криво висит на петлях, щепки торчат там, где он ее выломал. Толкаю ногой. Внутри все так же: осколки и разлитые средства разбросаны по полу, только теперь будто откинуты в сторону — к стене, в угол, подальше от того места, где он шел, где я лежала. Виднеются куски стекла с засохшей кровью. Моей кровью. Темные пятна впитались в трещины плитки, как напоминание.       Я стою, смотрю на это, и в голове крутится: спасти меня было важнее, чем убраться? Или он ждет клининг? Какой, блять, клининг с заложницей дома? Разве что он планирует меня отсюда вывезти. Сердце сжимается, но я глубоко вдыхаю. Лишняя паника сейчас не поможет. Когда соберется, тогда и разберемся. Пока он «по делам», у меня есть время понять, что тут вообще происходит. Надо двигаться дальше.       Но сначала завтрак и кофе. Силы нужны. Когда я вообще ела? Вчера? Позавчера? До того, как попала в эту чертову квартиру, я даже нормально не ела. Перехватывала кофе да какие-то снеки на ходу. А вчера на какой божьей помощи я устраивала эти марафоны забега? На одном адреналине, видимо, пока не рухнула. Он написал про завтрак на кухне.       Ладно, посмотрю. Не потому, что он сказал, а потому что без еды я свалюсь раньше, чем найду хоть одну зацепку. Я не собираюсь тут подыхать от слабости только потому, что он решил поиграть в заботливого хозяина.        А кофе… от одной мысли о нем внутри что-то теплеет. Я обожаю кофе, этот запах, этот вкус, как будто он сам по себе может вытащить меня из любого дерьма. Даже сейчас, в этом аду, мысль о чашке черного горячего, без всякого сахара и прочей ерунды поднимает настроение. Ну хоть что-то в этом доме меня порадует. Голова ноет, мысли путаются, но с кофе я разберусь в этом бардаке.       Отталкиваюсь от косяка, ноги слабые, но идут вниз по лестнице, к кухне. Мысли роятся, не ровные, как утром, а быстрые, острые, как осколки стекла, что вчера вонзались в ноги. Что я вообще знаю? Между моим падением и пробуждением прошли сутки, но вряд ли я могу как-то проверить, только довериться ему. Телевизор в гостиной, новости смогут подтвердить дату.       В ванной были мои уходовые средства. Можно ли за сутки закупить весь мой уход? Но для того, чтобы попасть в цель и купить каждую нужную баночку нужно знать какими я пользуюсь. Откуда можно узнать? Либо слежка, либо информатор. Но зачем? Чтобы амнезия выглядела правдоподобно. А что это дает? Только Лешу в подозрения, но он, естественно, не мог. Никто из моих близких, теоретически, не мог. Да и сотрудничая с Лёшей, он бы знал, что я в отношениях и вчерашних догонялок не было бы.       А что насчет загара, ногтей и непонятных шрамов? Тоже подтверждение амнезии. Зачем? Я социальный эксперимент? Можно ли убедить человека в амнезии? Или амнезия нужна зачем-то еще, для чего-то более ужасного?       Ступени скрипят под ногами, рука цепляется за перила, они холодные, гладкие, чужие, пальцы дрожат, но держат. А что, если амнезия правда есть? Что меня отделяет от этой теории? Даты. Воспоминания. Мой мозг точно не может меня обманывать. Пахнет кофе. Я чувствую запах ещё до того, как дохожу до кухни. Горький, терпкий — он уже заваривал его сегодня утром. Но насколько рано? Давно ли он ушёл? Вопросы без ответов. А сколько сейчас времени вообще? По солнцу, которое виднеется из-за окна, часов двенадцать дня, но точно не знаю.       Я захожу в кухню. В глаза бросаются круглые минималистичные белые часы. Вчера их не заметила. И вправду, одиннадцать сорок. Взгляд опускается на тарелку с омлетом. Сам готовил, какая честь. Я беру тарелку, осторожно, словно она может взорваться в руках. Бред. Омлет выглядит… нормально. Обычная еда. Без украшений, без странных добавок. Не слишком подгорелый, не слишком жидкий. Просто нормальный.       — И когда ты успел это сделать? — тихо бормочу себе под нос.       Вопросы без ответов. Опять. Пахнет неплохо. Чистая керамика, матовая, тяжёлая. Всё, как в ресторане. Но что-то в этом не так. Я должна быть благодарна? Должна есть и забыть всё, что было? Должна поверить, что этот завтрак — просто жест доброты? Губы кривятся в усмешке. Он мог бы просто не оставлять еду. Или мог бы заказать доставку. Но нет. Он сам приготовил. Зачем? Внезапно в груди поднимается раздражение. Он всё контролирует. Даже это. Даже мою еду. Даже то, что я съем и выпью, как будто я блять неспособна справиться сама.       Я хватаю вилку и резко отрезаю кусок омлета. Подношу ко рту, пробую. Солоноватый. Немного масла. Обычный вкус. «Еда не содержит яда». Поверить ли тебе? Паранойя явно зашкаливает. Хоть что-то съесть и набраться силы, но отравиться явно лучше, чем умереть и от голода, и от вечных вопросов. Все-таки проглатываю кусок. Хорошо. Силы будут.       Теперь кофе, но сначала кое-что надо проверить. Я открываю холодильник, просто чтобы убедиться, оставил ли он еду. И правда: контейнеры, бутылка сока, молоко, даже что-то сладкое. Не совсем заложнический рацион. Ладно. Взгляд цепляется за желтую коробку. Сырные палочки.

***

      — Марго, сырные палочки там? — голос мягкий, ровный, параллельно с вопросом Леша поправляет очки на переносице.       Я киваю, роюсь в пакете — желтая коробка, открываю, выкладываю палочки рядом с пиццей. Пахнет сыром, тестом, каким-то особым уютом. Полина вваливается из кухни, светлые волосы растрепаны, в руках банка колы — она хлопает ею о стол, садится, смотрит на доску «Монополии», что раскинулась, между нами.       — Ну что, кто ходит? — параллельно Поля тянется к кубикам, но Леша качает головой, смотрит на нее, чуть прищурив глаза.              — Ты на моей улице, Полин, — говорит он, голос спокойный, но с легкой насмешкой, — это моя зона, плати.       — Я что, виновата, что ты скупил чуть ли не все улицы?! — Поля возмущается, как в детстве, дуется, но ее рука тянется к стопке разноцветных бумажек, она кидает ему сотку, словно проститутке, что плохо отработала.       Следом Поля кидает кубик, и он катится к краю стола. Я сажусь рядом, беру кусок пиццы — сыр тянется, горячий, обжигает пальцы. Леша смотрит на меня, кивает на коробку:       — Солнце, дашь мне сырную палочку? — спрашивает тихо, голос как всегда по-особому мягкий.       Я киваю, лезу в коробку. Палочка теплая, чуть липкая, пахнет сыром, пальцы скользят, протягиваю ему, он наклоняется, берет ее прямо из моих рук — аккуратно, невероятно аккуратно, как всегда. Его губы чуть касаются кончиков моих пальцев, легкое тепло, едва заметное, но я чувствую, как внутри что-то дергается, тихо, приятно, по коже бежит ток, хоть и слабый.       Он смотрит на меня. Глаза карие, драматично невинные, чуть блестят за стеклами очков, словно только что не было этой шалости. Он жует медленно, уголки губ чуть поднимаются, будто он точно знает, что я наблюдаю. Я улыбаюсь в ответ на это.       Он откидывается на спинку дивана, недоеденная палочка между пальцев, он смотрит на меня тихо, без слов, просто смотрит, и я чувствую тепло, легкое, ненавязчивое, как весь этот вечер. Беру еще кусок пиццы, внезапно сыр падает мне на домашние шорты. Ну что я за растяпа. Пока тянусь за салфеткой возмущение Поли только нарастает.       — Серьезно, Леш? Ты опять? — тянет она, голос высокий, почти визгливый, — это уже третья улица за вечер, ты что, миллионер? Дай мне хоть шанс!       Леша смотрит на нее, снова поправляет очки, а голос ровный и мягкий:       — Полин, это игра, — говорит он, чуть наклоняет голову, — ты сама выбрала отели вместо улиц, теперь плати.       — Плати, плати! — Поля дуется, губы сжимаются, как у ребенка, которому не дали конфету, — ты невыносимый, знаешь? Я тут в минусе, а ты сидишь, как король, и палочки жуешь!       Я откусываю, пепперони горчит, сыр тянется, тепло греет горло. Поля возмущается, машет руками, кубик валяется на ковре, Леша сидит, спокойный, чуть улыбается, его пальцы длинные, аккуратные, перебирают бумажки. Он смотрит на меня, чуть заметно кивает, как будто мы заодно в его коварном плане, и я чувствую, как внутри снова дергается, тихо, тепло, от его взгляда, от того, как он жует эту палочку, будто это мелочь, но важная.       — Дай еще одну, солнце, — спрашивает он, голос мягкий, чуть ниже обычного.       Я киваю, тянусь к коробке, палочка уже не такая горячая, фритюр также цепляется к пальцам, протягиваю ему, он берет ее медленно, осторожно. Кончики его пальцев скользят по моим, едва касаясь, и я выдыхаю, тихо, ровно, как будто это просто, как будто, так и должно быть, здесь, рядом с ним.       Поля кидает кубик снова. Она тянется за палочкой, откусывает, смотрит на Лешу:       — Ты хоть раз проиграй, а? — ворчит она, жует, дуется, но смеется, — или я в следующий раз вообще не приеду, буду в Питере сидеть, без твоих монополий!       Я жую пиццу, сыр тянется, падает на подбородок, вытираю салфеткой. Смотрю на них: Полина дуется, Леша считает бумажки, его рука лежит на спинке дивана, чуть касается моего плеча, теплое, легкое, привычное. Мне спокойно, кубик стучит, пицца остывает, палочки тают, вечер тянется, и я просто ем, просто сижу, просто дышу.

***

      Я резко захлопываю дверь холодильника. Хлопок нарушает тишину, громкий, противный, даже уши неприятно режет, и я злюсь еще больше, что не сдержалась. Мысли текут. Леша. Его мягкий голос. Поля. Ее смех. Пицца. «Монополия». Тот вечер, он теплый, мой, но сейчас он далеко, слишком далеко, и это бесит до дрожи. Почему я тут, в этой чужой кухне, с его омлетом, его одеждой?        Я не там, где должна быть. С Лешей, с пиццей на столе и кубиком на ковре. Забавно, как такие простые вечера теперь кажутся такими ценными, пока я тут, в ловушке этого рыжего придурка, который думает, что может их украсть у меня. Хочется что-то разбить, вытащить всю посуду из шкафчиков и устроить разгром сильнее, чем в ванной. Что бы хоть что-то было не идеальным. Не в его контроле. Не в его планах.       «Очень прошу, не надо ничего громить — запаса пластырей всё равно не хватит». Даже мои мысли он предусмотрел. Не буду поддаваться, чтобы не давать ему подтверждения, что он знает меня, что знает, как я поступлю. Нет. Сначала кофе, потом проверка даты, потом обыск, а потом… Потом и разберусь. Эти воспоминания мне сейчас ничем не помогут.       Подхожу к кофемашине. Она дорогая, профессиональная, с экранчиком и кучей кнопок. Я не разбираюсь в таких, обычно беру кофе навынос или заливаю кипятком растворимый. Смотрю на неё и чувствую, как снова подкатывает злость.       — Конечно. Конечно, у тебя должен быть идеальный грёбаный кофе, — говорю вслух, обращаясь в пустоту.       Нахожу кнопку включения. Машина оживает, гудит. Пахнет жареными зёрнами. Я беру чашку и жду. Пока кофе льётся, я оглядываю кухню. Идеальный порядок, как и вчера. Чистота, которую нельзя поддерживать в одиночку. Этот дом слишком… продуманный. Слишком удобный. Но где-то есть слепые зоны.       Где-то должно быть что-то, что я могу использовать. Я беру чашку, делаю глоток. Горький, насыщенный, почти обжигает язык. Хороший. Тяжело вздыхаю и ставлю чашку на стол. Все-таки я переоценила вес кофе на мое настроение. Сильно он не помог. Ладно. Беру кружку в руки и направляюсь в сторону гостиной.       Дойдя до зоны с диванами и телевизором, ставлю кружку на кофейный столик, рядом с этой идиотской его кружкой. Вижу пульт от телевизора, валяющийся на диване. Наконец-то, хоть что-то просто. Беру, включаю, экран мигает, высвечивается меню «Алисы». Стоп. Алиса. Как я не заметила ее раньше? Пальцы чуть теплеют, легкая волна идет по рукам. Кофе, начинает гудеть где-то внутри, но я стискиваю пульт, злость давит сильнее.       — Алиса, какая сегодня дата?       — Сегодня пятница, шестое сентября, — отвечает механический голос.       — Алиса, какой сегодня год?       — Сегодня шестое сентября 2024 года.       Значит, он не соврал. Дата сходится. Поздравляю блять. Я в восторге от вашей честности, Данила. Сутки. Всего сутки, а он успел меня поймать, переодеть, подстричь, сменить ногти, загар. Или его план старше, чем эти жалкие двадцать четыре часа? Он рылся в моей жизни, выслеживал, а я тут сижу, пью его кофе, как идиотка. Надо шевелиться.       Дата есть, теперь новые улики, а в лучшем случае: телефон и код от входной двери. Но с какого этажа начать? Второй этаж выглядит интереснее: его спальня, как минимум. А как максимум выиграть время, изображая пай-девочку, пока он не вернется, чтобы не рыться по его комнатам у него на глазах.       Беру кружку, делаю последний глоток. Горечь разливается по языку, но я едва ее чувствую. В голове шумит, мысли скачут быстрее, чем сердце. Надо идти. Резко поворачиваюсь и иду в сторону лестницы, а следом наверх. Быстро, не давая себе времени задуматься. Все мысли и догадки, пока ничего не приносят кроме новых вопросов и паники.       Гардеробная. Полумрак, запах чистой ткани, чужие вещи, которые я не трогаю. Мне нужно только одно: снова оказаться там. Дверь. Спальня. Я толкаю ее, захожу внутрь. Воздух внутри будто сгустился, тянется липкими нитями. Здесь все началось. Мягкий свет, незаправленная кровать. Так сложно просто убрать кровать за собой? Сердце стучит. Теперь не время для паники. Теперь пришло время поисков. Ближайшее — комод. Начну с него.       Шагаю к тому самому комоду, который запомнился первым в моей жизни бесконтрольным состоянием. Тяну верхний ящик. Нижнее белье, аккуратно сложенное. Просто белье, никаких зацепок. Закрываю, открываю второй ящик и замираю. Секс-игрушки. Резиновые штуки, шарики, что-то с ремешками, свалены в кучу, не сложены. Щеки вспыхивают, жар лезет к ушам, я хлопаю ящик так резко, что он скрипит. Что за черт, это его? Нет, не хочу даже думать об этом, лишь бы не видеть это дольше секунды.       Выдыхаю, стискиваю кулаки, тяну третий ящик, там постельное белье. Простыни, пододеяльники. Ничего, никаких улик. В четвертом то же самое. Ничего. Твою мать. Закрываю ящик, поднимаюсь и взгляд цепляется за зеркало над комодом. Смотрю. Морщусь. Это я? Синяки под глазами антиреклама моего состояния. Темно-русое каре — чужое, нелепое. Загар, как маска другого человека. И шрамы. Не мои шрамы. Будто не я смотрю в зеркало. Будто кто-то другой смотрит на меня. Нет на это времени. Надо искать дальше. Тумбочки у кровати.       Ближайшая — та, у которой я проснулась вчера. На самой тумбочке расположился какой-то идиотский роман, который я бы никогда не стала читать. Обложка крикливая, дешевая, про любовь и прочую чушь. Фу. Рядом стоит стакан воды, уверена, он тут с тех пор, как я проснулась вчера. Вода за ночь нагрелась, оставляя на стекле слабый, почти незаметный налёт.       Рядом лежит небольшая розовая таблетница. Препараты внутри без маркировки. Витамины? Или что-то еще? Беру её в руку, встряхиваю. Глухой стук таблеток о пластик. Открываю, но ничего знакомого. Никаких снотворных, ничего подозрительного. Может, и правда просто витамины.       Открываю ящик тумбочки. Коричневый ежедневник. В надежде что-либо найти пролистываю его, но он пустой. Под ежедневником пару книг, намного более интересных, чем тот идиотский роман. Я знаю. Читала. Рядом с книгами расположилась ручка, выровнена, как я люблю. Также вижу пару пластырей, заколку, влажные салфетки, но ничего, что поможет. Пусто. Закрываю. Надо поискать в другой тумбочке.       Обхожу эту огромную кровать, которая будто предназначена для троих. Простыни смяты, подушки сбиты, его бардак бесит еще больше. На другой тумбочке лежит зажигалка, стоит закрытая бутылка воды, рядом хаос из проводов. Открываю ящик и вижу, что внутри всё так же небрежно раскидано.       Первым делом бросается в глаза какая-то штука для игр, лежащая экраном вниз, с чуть стёртым логотипом на задней панели. Выглядит так, будто активно используется. Рядом две пачки «Чапмена», одна из них почти пустая, вторая запечатанная. Упаковки чуть помяты, как будто их бросили сюда в раздражении. Интересно. Упаковка презервативов. Закрытая, не пыльная, значит, не залежалась. Брезгливо отодвигаю пальцем. И последнее — нож. Красивый, коллекционный. Вообще ничего примечательного. Только если… Может, покурить?       В голове тут же всплывает картинка: как сжимаю сигарету между пальцами, как горьковатый дым разливается по лёгким и успокаивает. Как злость, пусть ненадолго, но тускнеет. Но нет. Времени нет. В этой комнате обыскивать больше нечего, гардеробная — бесполезна, а ванная…разгромлена, моими стараниями. Надо проверить остальные комнаты на втором этаже.       Выхожу в холл второго этажа. Вижу единственную дверь с другой стороны. Аккуратно открываю её и вижу еще одну гостиную, но меньше, чем на первом этаже. Также отличие в большом количестве книжных шкафов, полностью заполненных разной литературой. Два небольших диванчика и ковер. Смахивает на личную библиотеку, но слишком проходную что ли. В воздухе ощущается большое количество пыли, будто этим крылом квартиры давно никто не пользовался. В глаза бросаются три двери. Все три одинаковые, такие же, как во всем остальном доме, но одна из них цепляет взгляд, и я не могу оторваться.       Чем дольше смотрю, тем сильнее сжимается грудь, дыхание тяжелеет, будто воздух застревает в легких. Хочу уйти, не видеть эту дверь, сбежать от нее куда угодно, просто отвернуться и забыть, что она тут стоит, но ноги словно вросли в пол. Мой взгляд просто прикован к ней. Не понимаю. Надо проверить, что там, открыть, посмотреть и покончить с этим, но тело не слушается.       Руки холодеют, пальцы дрожат мелкой дрожью, в горле ком, который не проглотить. Что со мной? Знаю эту дверь, но откуда? Нет. Не знаю. Это бред, я вижу ее впервые. Марго, соберись. Рывком заставляю себя шагнуть, но ноги тяжелые, как чужие. Дергаю за ручку, но она не поддается. Закрыта. Чего?       Сердце колотится быстрее, отступаю на шаг, смотрю на нее, на эту идиотскую дверь, и внутри все скручивает еще сильнее. Ни одна дверь не была закрыта. Помимо входной. Помимо этой. Стоп, а почему внизу двери царапины? И это не те царапины, которые могут появиться от установки двери или неуклюжего использования. Нет. Царапины, как от ногтей. От человеческих ногтей. При том невероятно отчаянно кто-то впивался в дверь руками. Самое странное, что они еще и внизу двери. Что здесь вообще происходит?! Надо проверить остальные двери в этой комнате. Наличие хоть какой-то цели дает мне отлипнуть от этой странной двери.       Подхожу к ближайшей двери, тяну ручку и... открыто. За дверью обычная, для этой квартиры, ванная. Ничего интересного. Осталась последняя дверь. Подхожу к ней, тоже открыто. Но уже интереснее. Перед моим глазами открывается заброшенный кабинет.       Он не в паутине, не разваливается, просто весь в коробках. Слой пыли в кабинете говорит о том, что он заброшен дольше, чем все остальное крыло. Не думаю, что я найду здесь что-то полезное, ведь пыль здесь обитает значительно дольше, чем мое заточение. Но эта странная дверь. В любом случае, больше, чем я нашла, я от этой двери не получу, а времени все меньше. Надо поторопиться посмотреть комнаты на первом этаже.       Пока спускаюсь, мысли не отпускают. Царапины. Я не первая жертва? Был еще кто-то? Почему эта дверь единственная закрытая? Только если… там нет доказательств. Подтверждений моего похищения.       Перед глазами встаёт картинка: во всю стену развешаны мои фотографии, биография, посты из соцсетей, всё соединено красной нитью. Как в фильмах. Но нет. Это же нелепо? Хотя, если подумать, он мог специально не заходить в это крыло. Слой пыли, словно след, который пытаются замести. Я не знаю. Чем больше думаю, тем хуже.        Пока размышляла дошла уже до арки в коридор, где была дверь, видимо, в мою новую комнату здесь. Не хотелось бы использовать таких формулировок, но факт, есть факт. Пока мои поиски способа выбраться добавляют вопросов, а не чего-то существенного. Ничего страшного, когда он вернётся, будет время разработать стратегию побега и все будет хорошо. Все получится.       В этом небольшом коридорчике есть еще одна дверь. Да у него фетиш на разный вид отдыха! Моему взгляду открывается небольшая зона геймерского удовольствия. Лёша бы убил за отдельную комнату для такого. Диван, большая плазма, приставка. На потолке неоновая подсветка, мягкая, приглушённая, не раздражает глаза. Под ногами серый ковёр. Дорогой. Мягкий. Явно подобран не случайно. Такой приятно ощущать под босыми ногами, но сейчас мне не до этого.       Перед диваном: низкий столик. На нём пара джойстиков, один из которых явно чаще используют, определяю это по чуть затёртым кнопкам. Рядом грязная чашка, на дне знакомые засохшие остатки кофе. Ну почему так тяжело сохранять порядок? Тут до кухни два шага, господи.       Справа два высоких стеллажа. Половина шкафов забита какими-то игрушками, фигурками, рисунками. Но самое странное, что это все похоже на … фанатские подарки. Во всем соблюдается его образ. Чего? Он либо конченный нарцисс, либо… Но тогда одна из дверей из этой комнаты должна быть какой-нибудь студией. Я подхожу к одному из проемов, открываю и оказываюсь права. Самая настоящая студия.       Он ебанная звезда. Знаменитость блять. Вот почему такая огромная квартира. Вот откуда столько денег. В голове сразу вспыхивают все те новости о том, как часто звезды замешены в работорговле. Я здесь для «передержки»? Почему тогда я не прикована наручниками к батарее? Почему я вообще хожу свободно по этой квартире?       Потому что мне не убежать. Потому что мне никто не поверит. Соберись. Он дружелюбно настроен. Если это можно так назвать. Мучать он вроде не собирается. Пока что. Даже завтрак мне приготовил. Что все еще странно. Чай хотел сделать. Ключевое слово "хотел". Пластыри везде наклеил. После того как бегал за мной. Стоп. Ещё одну истерику я не выдержу. Ещё одну ошибку — тоже.       В студии, точно должно быть что-то, что поможет мне. Да хоть новые вопросы, я уже согласна на любую информацию. В помещении приглушённый свет, глухие стены, покрытые звукопоглощающими панелями. Они тёмные, с геометрическим узором, как куски абстрактной мозаики. В воздухе висит слабый запах пластика и металла, будто техника тут работает круглосуточно. В центре комнаты массивный стол, заваленный аппаратурой. На столе два монитора и ноутбук, аккуратно выстроенные в рабочий треугольник. Огромный микрофон на стойке, перемотанной скотчем. Слева какая-то профессиональная аппаратура, но из всего я узнаю только синтезатор.       На полу аккуратно скручены провода, всё предельно организованно, в отличие от остальных комнат. За рабочей зоной — небольшое кресло серого цвета. Рядом два небольших шкафа, предположительно, для оборудования и наверно для каких-нибудь наград. «Топ один похититель, спасибо за чай». Надеюсь, такая уже есть, иначе придётся делать. Соберись. На другом конце комнаты — камера на штативе, повернутая к столу. Вокруг подсветка, направленные лампы, фон с приглушенным рисунком. Все для идеального кадра. Ебучие видеоблогеры. Всё для контента, даже похищенные гости.       Надо начать со стола. Если принять к сведению, насколько эта комната вылизана, по сравнению со всем остальным домом, тут он проводит много времени. Значит и искать нужно в основе рабочего процесса. Я подхожу к столу, задержав взгляд на аккуратно разложенной непонятной технике. Всё на своём месте. Всё настолько на своём месте, что я могла бы подумать, что он перфекционист, если бы не остальной бардак, что он устраивает. Проклятая чистота не даёт улик.       Подтолкнув стул, я сажусь и решаю, что пока нечего терять. Компьютер включён, но экран встречает заставкой, требующей пароль. Ну конечно, под паролем. Пытаюсь вбить несколько вариантов, что-то вроде его имени, «12345», «987654321» — все комбинации, которые могут показаться очевидными. Но, разумеется, ничего не получается.       Я не думаю, что он настолько глуп, чтобы использовать такие банальные пароли. Может, есть какая-нибудь записка с записанным паролем, на всякий случай. Маловероятно, но проверить надо. Постепенно начинаю осматривать стол более тщательно: поднимаю коврик от мышки, осматриваю мониторы с разных сторон, смотрю под столом — ничего. Поднимаю клавиатуру и вижу маленький клочок бумаги, вырванный, как будто он сам не успел выбросить его.       Поднимаю его, чтобы разглядеть, что там написано, подчерк и так не очень разборчив, но это будто написано в спешке. «Диазепам, 2 мл». Это что за хуйня? Смотрю на бумажку, мозг гудит от обработки информации. Лекарство? Наркотик? Злость нарастает, сжимаю этот клочок. Что он с этим делал? Это его? Или нет, стоп. Сердце колотится чересчур сильно от теории. Мне нужно зеркало.       Если в этом крыле квартиры все так продуманно и сделано для комфортной работы, значит та другая дверь должна ввести в ванну. Быстрым шагом выхожу из студии и дохожу до той двери. Все верно. Отлично. Подхожу к зеркалу над раковиной, сдергиваю футболку через голову, легинсы вниз, стою, смотрю. Руки, шея, ноги, где? Синяк. Синий синяк, как от укола, рядом с одним из пластырей чуть выше колена. На бедре. Резко сдергиваю пластырь, который мешает обзору всей картины. Красная точка, как от укола.       Я ненавижу иглы. От одного вида шприца меня трясет, еще с детства орала, пока не посинею, когда кололи прививки. Это точно не от осколков. Откуда это, блять? Он вколол мне что-то? Пока я валялась в ванной, без сознания? Или раньше, когда я упала в обморок на улице? Я смотрю на точку, и внутри все сжимается. До этой ебанной ситуации этого следа не было никаких уколов, никаких врачей. Леша бы заметил. Леша бы сказал. Это он. Его дом, его руки, его чертовы пластыри. Он мог вколоть мне что угодно — успокоительное, какую-то дрянь, чтобы держать меня здесь, как подопытную.       Пальцы дрожат, я провожу ими по коже. Она саднит, будто укол был вчера или позавчера. До обморока? После? Я пытаюсь вспомнить. Шприц, укол, боль? Ничего. Только пустота и эта точка, которая смотрит на меня, как улика. Он травит меня? Или уже отравил? Ясно только одно, он вколол мне эту хуйню. Делаю глубокий вдох. Для паники нет времени. Все, что не ответ, подождет. Я одеваюсь обратно. И быстро иду в сторону той огромной гостиной, к моей единственной сообщнице.       — Алиса, что такое Диазепам?       — Диазепам — это лекарственное средство группы бензодиазепинов. Обладающим седативным, снотворным, противотревожным, противосудорожным, миорелаксантным и амнестическим действием, — внезапно слышу звук, исходящий с той стороны, где входная дверь. Блять.       — АЛИСА СТОП, — механический голос сразу замолкает и в ту же секунду слышу, что дверь открывается.       Он вернулся.