Уравнение хаоса

      Мне вести себя естественно? Как можно вести себя естественно в этой ебанной ситуации? Стратегия. Нужна стратегия. Держи эмоции и себя под контролем. Мне нужно посмотреть, что он решит выкинуть, прежде чем планировать действия. Подойдёт и даст код от двери за то, что послушно выполнила все его просьбы? Вколет что-то и отнесёт в ту закрытую комнату? Изнасилует? Или опять сделает вид, что я просто трачу его время?       Я слышу, как он разувается, как вешает куртку в шкаф на вешалку. Звук, будто шуршит пакет. Пакет? Я, как дура, застыла на месте и не могу пошевелиться. Только слушать. Только паниковать от вариантов его действий. Взгляд прикован к части коридора, которая виднеется с моей точки обзора в гостиной. К коридору, в котором он должен появиться с секунды на секунду.        Надо отвернуться, чтобы у меня было на секунду больше времени, прежде чем я пойму, что он со мной сделает. Нет. Это на секунду больше неизвестности. На секунду больше отсутствия нужной информации. Может, мне сесть на диван? Сделать вид, будто я только что не обнаружила след от укола какого-то идиотского диазепама. Сделать вид, что я не обыскивала каждый ящик моей тюрьмы. Поздно.       Он появился в проёме коридора, и я замерла ещё сильнее, если это вообще было возможно. Его рыжие волосы, промокшие, видимо, от дождя, липли ко лбу. На улице дождь? Капли воды стекали с кончиков волос, оставляя тонкие дорожки на его лице, и падали на серое худи, которое уже успело потемнеть на плечах от влаги. Спортивные штаны, чуть прилипшие к ногам, не сильно промокшие, но достаточно, чтобы выдать, что он только что был под ливнем.       Тёмные круги под глазами, чуть заметные, выдавали бессонные ночи, а напряжённая линия плеч, даже под большой толстовкой, намекала на то, что он будто давно не позволял себе расслабиться. Кожа на скулах натянулась, подчёркивая острые черты лица, а губы, плотно сжатые, будто сдерживали что-то, что он не хотел говорить.       Эти детали — незаметные, но кричащие для того, кто боится упустить хоть что-то. Они рисовали образ не просто усталого человека, а похитителя, чьи намерения я не могла предугадать. Человека, который держит всё под контролем, даже свою усталость, превращая её в маску. Руки, чуть покрасневшие от холода, двигались спокойно, слишком спокойно, как у того, кто привык к точным действиям.       Взгляд острый, внимательный, мгновенно нашёл меня, и я почувствовала, как даже моё сердце попыталось сжаться. Я всё ещё стояла, как идиотка, не в силах ни сесть, ни отвернуться, ни выдавить из себя хоть слово. Его волосы, чуть растрёпанные и блестящие от воды, казались ярче обычного, почти нереальными в тусклом свете гостиной. И эта яркость только усиливала ощущение, что он сейчас слишком реален, слишком близко, а я слишком неподготовлена к тому, что будет дальше.       — Ух ты, — он вдруг улыбнулся, натянуто, мило, словно стараясь смягчить напряжение, — давно тебя в моём мерче не видел. Так ещё и без новых повреждений. Поражаешь. Как себя чувствуешь?       Он стоял, слегка склонив голову, и смотрел на меня с этим странным выражением, будто хотел пошутить, но не был уверен, что я пойму. Я всё ещё не могла ответить: слова застряли где-то между паникой и растерянностью, пока я пыталась сообразить, что он имеет в виду под…       Перевожу взгляд на футболку, что надета на меня. Мерч. Одежда, специально выпущенная для фанатов. На мне. Прямо сейчас. Перед ним. Та самая футболка с непонятной надписью оказалась его мерчом. Блять. Я так старалась снять с себя весь его контроль, что из всего выбора одежды я надела именно то, что подтвердит власть надо мной. Какая я идиотка. Просто конченная, господи.       Я поднимаю взгляд обратно на него и вижу ту же самую конченную улыбку. Это что, он думает, я надела его тряпку, чтобы ему угодить? Чтобы стать частью его больного мира? Он смотрит на меня, как на трофей, который уже в кармане. Всё, что я делала, чтобы вырваться, обернулось против меня, и теперь я стою тут, в его чёртовой футболке, как послушная кукла.       «Поражаешь». Он что, принимает меня за психичку, которая специально расшибёт себе голову? В целом, он был недалеко от истины. Мудила. «Как себя чувствуешь?» Ты мне, блять, расскажи, как себя чувствуют люди после херни, что ты им тайно вкалываешь. Кровь стучит в висках, пальцы дрожат от желания вцепиться ему в лицо, вырвать эту ухмылку вместе с корнями. Он даже не знает, как близко я к тому, чтобы сорваться — ещё секунда, и я заору или разобью что-нибудь ему об голову, лишь бы стереть это чувство, что он уже выиграл.       — Ты… ты… ты, блять, серьёзно спрашиваешь, как я себя чувствую после того, как вколол мне какую-то хрень?! — мой голос срывается, дрожит от злости, а грудь тяжело вздымается. Ярость жжёт изнутри, и я едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться, не заорать ещё громче, не броситься на него. Последние слова уже почти сорвались на крик. Я слышала, как дрожит мой собственный голос, но мне было плевать. Он всё ещё стоял, склонив голову, но его улыбка просияла ещё сильнее. Господи, его это, блять, забавляет?!       — Значит, чувствуешь себя хорошо, ну и отлично, — он сказал это спокойно, с радостной ноткой, будто ребёнок, получивший конфету, а не обвинение в лицо. Голос оставался мягким, почти беззаботным, а в глазах мелькнула искренняя искорка удовольствия.       — Ты конченный?! — я выпалила, не успев даже подумать. Хотя о чём тут думать? Это истина.       — Пойдём пообедаем, крики ни к чему. Хотя признаюсь, я даже успел соскучиться по твоим надутым щёчкам от злости, — он чуть усмехнулся, всё с той же милой улыбкой. Развернулся и сделал шаг к кухне, будто ничего не произошло.       — Объясни, — мой голос вырвался резко, как приказ, хотя внутри всё колотилось от злости и, если бы я была до конца честной с выражением эмоций, к «объясни» прибавилось бы «мудила».       — Пообедай со мной, и объясню. Пойдём, — он бросил это через плечо, не оборачиваясь, тон всё такой же спокойный, но с лёгким намёком на игру, будто он знает, что я не смогу отказаться. А мне до ужаса хотелось отказаться.       Хотелось закричать, разодрать ему лицо, выдернуть эти рыжие волосы, что угодно, лишь бы не дать ему контроль над ситуацией. Но из раза в раз контроль оставался у него. Мне лишь предоставляли выбор: подчиниться и получить что-то за это, либо… А что «либо»? Я же ни разу не отказывалась. В прошлый раз обещанный «подарок» за подчинение я не получила. Зачем сейчас соглашаться?       — Нет, — моё несогласие повисло в воздухе, почти осязаемый, редкий момент, когда я решаю сопротивляться.       Я вижу, как он замедляется, как едва заметно напрягаются плечи. Но он не поворачивается. Не торопится отвечать. Я затаила дыхание, выжидая его реакцию. Кажется, впервые за всё это время я делаю шаг в сторону от навязанного сценария.       — Марго, послушай, — голос его стал чуть ниже, теплее, как будто он пытается уговорить ребёнка, — тебе нужно поесть. Это важно для твоего же самочувствия. Я всё объясню за столом, обещаю. Просто пойдём, ладно? — он сделал маленький шаг обратно ко мне, протянув руку в ненавязчивом жесте, но в этом движении чувствовалась настойчивость. Его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем обычно, словно он проверял, насколько далеко я зайду в своём «Нет». А я зайду далеко, придурок.       — Нет, — я повторила твёрже, чем раньше. Это мой манифест контроля, придурок.       Он убрал руку и на секунду замер, а потом усмехнулся — коротко, с этой гнусной улыбочкой, от которой у меня сводит скулы. Я наблюдала, как он наслаждается этим, как будто я его игрушка, которая вдруг научилась отказываться.       — Хорошо, кошечка, что тебе объяснить? — он почти пропел это ёбанное «кошечка» с такой слащавой насмешкой, что у меня внутри всё скрутило от отвращения.       Флирт? Серьёзно? Этот псих думает, что я поведусь на его дешёвые уловки? Он меня похитил, вколол какую-то дрянь, а теперь строит из себя дамского угодника? Конченный. Я стиснула зубы, чтобы не заорать прямо сейчас, но в груди вспыхнуло от осознания что-то острое, злое и… радостное. Он согласился. Этот идиот прогнулся под моё «Нет». Я попробовала... и оно сработало. Впервые я заставляю плясать его под мою дудку, а не наоборот.       — Диазепам, — я бросила это слово как вызов, коротко, резко, без лишних обьяснений.       Пусть сам догадается, откуда я знаю, как нашла. Он не заслужил, чтобы я ему всё разжёвывала. Если начнёт выёбываться и требовать подробностей, я просто уйду. Да. Будем учиться, что я контролирую ситуацию.       — Для твоих сладких снов и безопасности моей квартиры. Обычное успокоительное, — он сказал это настолько спокойно, будто я спросила, какая сегодня погода, но я видела, как его губы чуть дёрнулись.       Сладкие сны? Безопасность квартиры? Этот придурок думает, что я поверю в такую чушь? Он вколол мне эту дрянь, чтобы держать меня здесь или что похуже.       — Подтверждения, — я снова бросила слово грубо и так, чтобы оно заставило его выложить всё.       Во мне всё клокотало: злость, страх, унижение, как яд под кожей. Я могла бы закричать, но вместо этого я только прищурилась. Если сорвусь — он победит. Увидит, что я всё ещё у него на крючке.       — Хочешь, позвоним твоему врачу, кошка? — его брови быстро поднялись и опустились, будто подбивая меня на слабо. А в момент, когда он заметил моё смятение этими словами, улыбка растянулась ещё сильнее.       Моему врачу? Какому врачу? У меня есть какой-то персональный врач? Мой врач, который может выписывать «обычные успокоительные». Описание препарата, которое успела сказать мне Алиса, явно не подходило под «обычное» успокоительное. Или подходило? Какие врачи вообще выписывают успокоительные? Невролог? Психи… Нет. Точно нет. Мой врач. О котором он в курсе, но не я. Я не понимаю. Просто блеф?       — Ой, я спровоцировал перегруз информации? — он продолжил, и его голос стал слаще, ядовитее, а глаза сузились, демонстрируя, что он читает меня насквозь. Он и читал меня насквозь. Прямо сейчас. И прямо сейчас мой взгляд остановился на настольной лампе рядом с ним. Как было бы прекрасно разбить её об его идиотскую голову.       — Как же у тебя может быть врач, да? Для таких вопросов есть обед. И для остальных вопросов, которые возникли, пока ты обыскивала всю квартиру, — он усмехнулся и шагнул ко мне, медленно, с этой его мерзкой уверенностью.       Он знает. Он знал каждую мою мысль. Каждый момент смятения. Он знает, что я рылась в его вещах, и теперь тычет мне этим в лицо. Контроль прямо сейчас выскользнул из моих рук, и я почувствовала, как горло сжалось от злости. Он опять переиграл меня.       — Ты… ты… — от злости голос дрожал, а дыхание слишком участилось.       — Придурок, знаю. Придумай что-то, что я от тебя не слышал, кошка, — он проговорил «кошка» особо медленно, делая на него акцент. Лампа. Об его голову.       Я сделала шаг. Не вперёд. Не назад. Просто шаг, чтобы не взорваться. Если не двинусь, разнесу его голову к чёрту.       — Ублюдок.       — Было. Ты идёшь? Я купил твой любимый десерт.       Я стояла, глядя на него. Этот придурок с его слащавой ухмылкой, с этой его уверенностью довёл меня до точки. Контроль ускользал, и я чувствовала, как внутри всё кипит, как каждая клетка требует сделать хоть что-то, чтобы стереть эту мерзкую улыбку с его лица. Он шагнул к кухне, будто уже выиграл, и это было последней каплей.       — Даня, — я сказала это притворно спокойно, даже повседневно, чтобы точно заинтриговать, чтобы он точно обернулся.       Он замер, медленно повернулся ко мне, и я увидела эту его наглую искорку в глазах, он ждал, что я скажу дальше, как будто я его персональное развлечение, которое сейчас выдаст очередной предсказуемый номер. Ну уж нет, придурок. Я шагнула к нему. Ни одного колебания. Сейчас. Сейчас он получит то, что заслужил. Рука взмыла вверх, готовая влепить ему пощёчину, чтобы он наконец заткнулся.       Но он среагировал быстрее, чем я ожидала. Его рука метнулась вперёд, и пальцы стальной хваткой сомкнулись на моём запястье. Я дёрнулась, но он уже разворачивал меня — резко, но чётко, как будто проделывал это сто раз. Мгновение, и я оказалась прижата к нему, спиной к его груди, его другая рука обхватила меня поперёк талии, держа так крепко, что я не могла шевельнуться. Его дыхание обожгло мне шею, и я услышала его голос, низкий, с этой его гнусной насмешкой:       — Вот это благодарность за десерт, кошка.       Я замерла, чувствуя, как его хватка сжимается, не давая даже попытки вырваться. Его голос. Тёплый. Тягучий, как яд, впивался прямо в уши, растекаясь липким ощущением, от которого хотелось вырваться, хотелось разодрать ему лицо, чтобы стереть эту самодовольную улыбку.       — Отпусти меня, блять, — прокричала я, рывком пытаясь освободиться. Бесполезно. Его пальцы только крепче сжались.       — Ну нет, теперь у нас успокоительные объятия, — он чуть наклонил голову, касаясь подбородком моей макушки, явно смакуя этот момент, — для агрессивных девочек.       — И как я, по-твоему, должна успокоиться, блять, в твоих ебанных объятиях? — параллельно я всё ещё пыталась освободить хоть одну руку, но он держал меня намертво. Уебок. Я бы вцепилась ему прямо в лицо.       — Вчера же сработало.       Это был настоящий удар под дых. Паническая атака. Его объятия. Окситоцин. Факт выработки этого гормона нервировал до сих пор. Судя по ощущениям, этот идиотский гормон вырабатывался и прямо сейчас. Если проанализировать, тепло расползалось изнутри, подло, предательски, делая мышцы ватными, стирая ярость, как что-то лишнее.       Плечи больше не были напряжены. Не было повода расслабляться, но тело решило за меня. Пульс замедлялся, как будто кто-то вручную убирал стресс из крови. Чёрт. Вдох. Видимо, я специально игнорировала собственные ощущения, потому что теперь всё это пугает меня ещё сильнее. Выдох. А ещё больше меня пугает, что я окончательно ничего не понимаю. Вдох.       Марго, много эмоций, мало анализа. Выдох. Я сама хотела не поддаваться на провокации, а действовать, исходя из ситуации, и принимать решения головой. Вдох. Эмоции никогда мне ничем не помогут, только всё портят. Выдох. Быть в его объятиях — замечательный пример этого правила. Что сейчас лучше всего предпринять? Он хочет обед и ответы на мои вопросы. Это в моих же интересах, очнись. Никаких эмоций отныне. Только голова. Успокойся. Всё под твоим контролем.       — Пойдём пообедаем, — я выдавила это ровно, без дрожи, стараясь звучать максимально спокойно, будто всей этой ситуации не существовало.       Он замер. Буквально на пару секунд, но этого хватило, чтобы я почувствовала, как его тело напряглось. Как дыхание сбилось, а пальцы, сжимающие моё запястье, сжались ещё сильнее, несильно, не больно, но достаточно, чтобы уловить его сомнение. Он мне не верил. Я слышала это в его молчании. Чувствовала в том, как он не двигается, не делает ни единого движения, он точно анализирует каждый миллиметр моей реакции, выискивая подвох.       — Ты так быстро передумала? — голос звучал так же спокойно, но я знала, что он изучает меня, проверяет.       — Да, — я ответила так же ровно, будто и правда не происходило ничего из ряда вон выходящего.       Его пальцы начали медленно, очень медленно разжиматься, но он не торопился отпускать. Я чувствовала его взгляд, скользящий по моей коже, по лицу, по тому, как я дышу. Но он там ничего не найдёт, я контролировала всё своё тело от дыхания до… всего остального, что уже успокоилось без моего на то желания.       — И ты просто… идёшь со мной? — он наклонил голову, и я видела боковым зрением, как бровь у него приподнялась.       — Да.       Опять пауза. Молчит. Анализирует. Думает, что делать. Забавно, что, как только я выключила эти идиотские эмоции, я стала контролировать ситуацию.       — Интересно, — он сказал это спокойно с интонацией подлинного интереса, будто мышка, над которой ставят эксперимент, вдруг сделала что-то, за что дадут Нобелевку.       Я ощутила, как его пальцы наконец полностью разжались, но он не отстранился. Ещё мгновение он просто стоял, всё так же близко, будто проверяя, сдам ли я себя сама, тем что сорвусь и выдам эмоции. Я не двинулась. Сейчас не в моих интересах снова оказаться в его блядских объятиях. Но эта тишина и то, насколько он близко, нервировало. Как будто ещё пару секунд, и держать эмоции под контролем станет непосильной задачей. Это тоже не в моих интересах. Я даже специально расслабила пальцы и плечи, как будто меня это действительно не задело. Всё под контролем. Даже ложь.       — Я голодна, Дань, — мой голос был настолько повседневным, будто я говорила это официанту в ресторане. Акцент на его имени должен был ускорить процесс «осмотра» меня и побудить к действиям.       Так оно и произошло. Он спокойно отступил от меня и пошёл в сторону прихожей, видимо, за тем пакетом, звук, которого я слышала ранее. Его привычка делать вид, что ничего не происходило, и вести себя обыденно раздражала. Как всегда. Сделать вид, что ничего не было. Что никто не пытался кого-то ударить, что никто не сжимал чужое запястье, будто дрессирует щенка. Мастер бытового безумия в упаковке нормальности.       Однако, пользуясь такой же тактикой в нашей с ним ситуации «похищения», я начинала понимать её плюсы. Ни одна эмоция не смогут настолько обезоружить противника, как равнодушие и спокойствие. И это работало даже сейчас.       Дойдя до кухни, я села за тот же стул, что и вчера. Тогда я была как натянутая струна, сейчас, как затянутая петля: ни одного лишнего движения, всё под контролем. Даже в ситуации, где меня похитили. Даже когда страшно. Эмоции заперты в коробку и убраны подальше в глубину сознания. Я точно знала, так будет лучше. Дальше только стратегия. Я не могла не гордиться собой, насколько хорошо реализовывала управление собой.       Рыжая макушка показалась в проёме кухни вместе с большим пакетом. Быстро, возможно, стараясь, чтоб я не заметила, он оглядел меня, неосознанно кивнул и принялся доставать содержимое нашего сегодняшнего обеда. Не особо хотелось питаться готовой едой, но, если на десерт ответы, я согласна.       Хотя... воспоминания о том, как мы с Лёшей проводили целое расследование, насколько готовая еда уступает приготовленной, крались наружу. Боже, я даже в наш последний диалог была готова купить что-то «готовое» из-за работы и даже не вспомнила основные правила нашего дома. Ну почему эти воспоминания лезут сейчас. Стоп. Всё это — потом. Сейчас фокус на насущном.       — Есть правила игры? Или вопросы можно задавать прямо сейчас? — мой голос специально разил безразличием. Ни одного лишнего чувства. Я обвела взглядом кухню, будто это место имело для меня хоть какое-то значение, и задержалась на нём. Спокойствие. Стратегия. Ни единой трещины. Нужно закрепить образ.       Пакет с едой уже стоял на кухонной тумбе, но он, конечно, не торопился. Всё тот же неторопливый, выверенный ритм движений. Подбирал тарелки, столовые приборы, словно собирался на выставку кулинарного искусства, а не устраивал обед с девушкой, у которой украл контроль над собственной жизнью.       Его пальцы задержались на синей тарелке чуть дольше, чем нужно, и я нахмурилась, сама не зная почему. Если быть откровенной: он прав. Правильная посуда, как финальный штрих к образу. Задаёт тон. Только вот я не уверена, что мне нравится тон, который он пытается задать.       — А давай без правил. Обычный обед, обычный разговор. Нам ни к чему правила.       «Обычный». Слово, которое не могло быть применимо к этой ситуации никаким образом. Обычные разговоры не содержат допроса психопата. Обычные обеды не происходят с теми, кто тебя запер без средств связи. В нашей ситуации нам чертовски нужны правила игры. Я думаю, они есть, просто мне их не расскажут и дай бог не покажут в действии. Сцена вчерашних «догонялок» сразу всплыла в памяти как подтверждение.       — Обед с похитителем не может быть «обычным», — я выпалила чуть резче, чем хотела, но тут же выровняла тон. — И правила дают границы. Границы, которые никто из нас не может нарушить.       Он наконец поднял глаза. Улыбка. Слишком медленная, слишком самодовольная.       — Может, я хочу где-то нарушать, а где-то — нет, — он медленно пожал плечами, но его пальцы на секунду сжали край тарелки сильнее, чем нужно. — А у тебя нет выбора.       Вдох и выдох, Марго. Он просто играет. Выбор у меня в любом случае есть, вопрос в моих целях. У меня тоже есть рычаг. Ему нужна моя компания. Я могу не играть. Но если игра всё же будет, она будет по моим правилам.       — Я могу уйти, — сказала я медленно. Чётко. Спокойно. Это не была угроза. Это была заявка. — Прямо сейчас.       Он замер на полсекунды, его плечи напряглись, а губы сжались, но потом он снова повернулся к тарелкам.       — Можешь, — он пожал плечами, но в голосе мелькнула тень напряжения, — твоё право. Только ты и без обеда, и без ответов.       — Тебе важно, чтобы я пообедала с тобой сейчас, — я выделила интонацией «важно», впиваясь взглядом в него, выискивая трещину в языке тела. Сердце колотилось, но я держала руки ровно на столе.       — Я переживу твой отказ, — сказал он с преувеличенной грустью, как будто репетировал роль в третьесортной драме. — Поплачу дня три. Может, неделю.       Я наклонилась вперёд, почти незаметно, чуть прищурилась:       — А какие у меня гарантии, что ты снова не побежишь за мной?       — Не переживу потерю ещё одной ванной, — он наконец повернулся ко мне и театрально приложил руку к груди, взгляд почти ласковый, как у актёра, уставшего ждать аплодисментов. — Придётся ходить грязным.       — Потеря ванны расстроит больше, чем мой отказ? — моя бровь изогнулась, а на лице проявилась предательская улыбка. Тяжело отрицать, что было в этой комедии посреди трагедии что-то действительно смешное.       — Именно, — он расплылся в ответной улыбке, чуть склонив голову, будто получал настоящее удовольствие от обмена репликами. В этой улыбке было что-то почти опасное тепло, слишком искреннее, чтобы ему верить.       Я склонила голову чуть вбок — на полградуса, ровно настолько, чтобы это выглядело как издевательское сочувствие:       — Плакал после вчерашней потери?       — Всю ночь, кошка. Всю. Ночь, — он вытянул голову вперёд, в мою сторону, и при этом дёрнул левой бровью, впиваясь в меня взглядом.       Я показательно закатила глаза, прижав руку к губам, чтобы смешок не вырвался наружу. Соберись. Грудь качнулась от подавленного смеха, и я стиснула зубы. Эти шутки — ловушка, отвлекают, сбивают. Нельзя расслабляться.       — Откуда ты знаешь, что я обыскивала квартиру? — я выпалила это резко, холодно, возвращая ситуацию в свои руки.       Он чуть наклонил голову, будто оценивая мой ход. Затем медленно поднял руку, показав один палец.       — Первое, — проговорил он ровно, спокойно, как будто диктовал список покупок, — ты знаешь название препарата, а значит, добралась и до моей студии. Второе, — он добавил второй палец, — слишком хорошо тебя знаю. — Пауза. Его губы изогнулись в лёгкой, почти ласковой ухмылки, от которой внутри всё скрутило. — Умоляю, скажи, что ты не стащила мои сигареты, перенервничав.       Я приоткрыла рот, но слова не шли. Горло пересохло, а щёки предательски вспыхнули. Я едва заметно мотнула головой, будто сбрасывая с себя этот идиотский момент.       — Я… я не курю, — выдавила наконец. И сразу пожалела, поскольку голос дрогнул, и он это заметил. Конечно, заметил.       — Но хотелось же, да? — его брови приподнялись, а в глазах мелькнула искренняя, издевательская радость.       — Не важно, — я отрезала, прищурившись. — Ты следил за мной, да? Как иначе ты можешь «хорошо знать меня»? — я показательно изобразила кавычки пальцами.       Он рассмеялся. Громко. Заливисто. Будто я выдала лучшую шутку за сутки. Его голова откинулась назад, рыжие волосы чуть качнулись, всё ещё влажные от дождя, а смех резонировал в груди, глубокий и слишком живой для всего этого. Он посмотрел на меня с таким видом, будто я его любимое развлечение.       — Ну зачем так скромно, расскажи мне всю теорию. Мне правда интересно, — его голос стал мягче, но полный заинтригованности, а взгляд был острым, внимательным, будто он уже знал, что я скажу, и ждал, как я себя подставлю. Он скрестил руки на груди, слегка наклонив голову, и эта поза, эта чёртова уверенность, только подливала масла в огонь сдерживаемой ярости.       Параллельно он наконец начал разбирать содержимое пакета с нашим сегодняшним обедом. Пальцы двигались небрежно, но уверенно, вытаскивая контейнеры один за другим. Не те унылые коробки, что берут на работу, а чёрные, глянцевые — из тех, что даже в мусор выбрасываешь с лёгкой тоской. В пакете оставалось что-то ещё, но он не спешил доставать остальное.       — А что у нас на обед? — я встала, голос намеренно ровный, почти ленивый. Подошла к тумбе, где уже лежали четыре контейнера. Шаги медленные, выверенные. А внутри всё сжалось: любопытство боролось с раздражением.       — Вернись за стол, — он даже не обернулся. — Ты мне ещё не объяснила, как я следил за тобой. Надо же понимать — я сталкер или пока просто тревожный поклонник?       — Ни сталкеры, ни поклонники не запирают девушек в своих квартирах, — я скрестила руки на груди, не двигаясь с места.       Он развернулся медленно, слишком уверенно. Поймал мой взгляд. Усмешка — едва заметная, но в ней скользнуло что-то почти нежное, и от этого стало жутко.       — Это не моя квартира, — его голос был тише, чем раньше, но от этого только плотнее. — Это наша квартира.       — Фарс, — я выдохнула это коротко, почти беззвучно. Ни капли удивления, ни капли страха. Только сухое, режущее пренебрежение, как будто оценивала не реплику, а испорченное вино.       — Вернись за стол и расскажи мне свою теорию, — голос стал чуть холоднее, — тогда и поймём, кто здесь живёт в фарсе, а кто просто врёт себе.       Не было смысла стоять здесь дольше. Его присутствие так близко давило, некомфортно стягивало кожу, но воевать сейчас было не за что. Я выдохнула, прогоняя напряжение, и, как послушная куколка, вернулась за стол, опустившись на стул с прямой спиной. Это не слабость, а ход.       Мне нужно вести себя «правильно»: холодно, расчётливо, и тогда больше шансов на его сговорчивость. Осталось только собрать мысли в теорию, а не в кучу фактов с десятком вариантов. Если что, подправлю её по его реакции.       — Хорошо. По порядку. Ты предварительно следил за мной, чтобы собрать информацию. И для того чтобы было легче заставить меня поверить в твою версию про амнезию. А ещё забрать в момент моего обморока. Диазепам мог быть вколот раньше, чем вчера ночью, чтобы я проспала дольше. А дополнительное время нужно было, чтобы сменить мне причёску, маникюр и загар. Всё для правдивости твоей истории про амнезию, — я говорила чётко, без запинок, контролируя интонацию, как будто давала отчёт. На лице сияло идеально выверенное спокойствие.       — Напомни мне, почему амнезия заранее ложная история? — он продолжал перекладывать еду из контейнеров в заранее подобранные тарелки, пальцы двигались неспешно, уверенно, будто он раскладывал карты. Голос его был лёгким, как будто он слушал теорию заговора про пришельцев и участвовал в диалоге из вежливости.       — Потому что у меня нет провала в памяти. Я помню свою жизнь. Квартиру. Своего парня. — В этот момент я заметила, как его плечи напряглись, но он будто специально их опустил. — Разница между последним воспоминанием и пробуждением здесь всего сутки. Не месяц. Не год. Сутки, — я добивала холодно, словно устанавливала финальный штамп в деле.       — Получается, я всё провернул за сутки? Нихуя себе, — он наконец развернулся и впервые за последние несколько минут разговора посмотрел на меня. Приподнятые брови, тонкая усмешка, почти восхищение, словно я невольно впечатлила его масштабом предположений.       — Ты богат, — я не отводила взгляда, не позволяла себе даже моргнуть.       — Но не всесилен, — он усмехнулся и поставил передо мной тарелку. — Держи.       Передо мной на синей тарелке лежало ризотто — кремовое, чуть блестящее от сливок, с золотистыми нитями шафрана, вплетёнными в рис, и россыпью морепродуктов: упругие креветки, нежные кусочки кальмара и пара мидий в полураскрытых раковинах.       Я прищурилась, оценивая: выглядит вкусно, сытно, даже слишком идеально для этого абсурдного обеда, и желудок предательски сжался от голода, но мысль о диазепаме мелькнула в голове, а вдруг отравлено? С другой стороны, после омлета я всё ещё жива, да и этот обед не он готовил. Только… непонятно, должен этот факт настораживать или убирать риск отравления?       Пока я оценивала безопасность ризотто, в центр стола была поставлена ещё одна тарелка, на этот раз с брускеттами. Хрустящие ломтики багета, слегка поджаренные, с яркими кубиками помидоров, присыпанными мелко рубленным базиликом, и тонкой струйкой оливкового масла, поблёскивающей на свету.       Аромат был свежим, летним, почти домашним, и я невольно задержала взгляд, прикидывая: это слишком просто для его хаоса, но слишком вкусно, чтобы быть подвохом. Подозрение кольнуло снова, яд в такой еде выглядел бы нелепо, да и был бы самым вкусным отравлением.       — Всё это входит в твои понимания «обычного» обеда? — голос мой был колким, но сдержанным. Почти ленивым, чтобы не дать повода для очередной усмешки.       — Просто захотелось тебя чуть-чуть порадовать на фоне всего твоего стресса, — он говорил спокойно, но это была та самая интонация, из-за которой хотелось швырнуть в него вилкой. Как будто он действительно считал себя заботливым.       — Знаешь, — я чуть наклонила голову, скользнув взглядом по его руке, расставляющей столовые приборы, — это было бы мило, если бы этот стресс не был вызван твоими действиями.       — Можешь есть, — он повернулся, уходя обратно к гарнитуру, — я пока сделаю нам чай.       Я подождала, пока он отвернётся к чайнику, и медленно потянулась к брускетте. Пальцы аккуратно взяли ломтик, хрустящий, чуть тёплый, с сочными помидорами, которые чуть скользнули под оливковым маслом. Поднесла к губам, прищурившись, будто это был не кусок еды, а очередной ход в его игре, и откусила.       Свежий вкус базилика и лёгкая кислинка томатов тут же ударили по языку, простые, но чертовски хорошие, и я невольно замерла, подавляя желание тут же взять ещё. Желудок отозвался довольным теплом, но я стиснула вилку в другой руке, чтобы не выдать слабости. Это слишком вкусно для его хаоса, и всё ещё может быть подвохом, хоть яд и кажется глупостью.       Я проглотила, выровняла дыхание и бросила взгляд на его спину, решая, стоит ли рискнуть ризотто или сначала выжать из него ответы. Он не оборачивался, но внезапно заговорил:       — Ты сказала, что упала перед тем, как проснуться здесь. Расскажешь про свой день до этого?       — А ты не знаешь? — я подняла бровь, голос колкий. — И почему я отвечаю на вопросы?       — Потому что у нас диалог, а не допрос, — он повернул голову через плечо, мельком. Словно бросил взгляд и тут же вернулся к чайнику, как будто это был не напряжённый момент, а будничная беседа.       — Ладно, но только из-за этих божественных брускетт, — бросила я с лёгкой насмешкой. Пауза. Вздох. — У меня был дедлайн сдачи огромного отчёта на работе, я его готовила две недели. Понимаешь, я даже встала в шесть утра, чтобы всё повторить и перепроверить. Каждую цифру. Каждую таблицу. В момент, когда я шла до метро, вдруг упала. Предполагаю, ты постарался.       Он медленно кивнул, но по задумчивости лица, можно было предположить, что примерял это воспоминание на свою версию событий.       — Интересно. Тогда понимаю твою реакцию.       — И что же стало понятнее?       — Отлучить тебя от работы равно приговорить себя к смерти, — произнёс он с лёгкой усмешкой, — особо мучительной.       — Просто признайся, что следил за мной, — я склонила голову вбок, чуть выжидающе. Нет смысла ему больше отпираться.       Он поставил чашки с чаем на стол и сел напротив меня, подпирая щёку рукой, откровенно разглядывая меня.       — А если я скажу, что это ложь, что тогда? — сказал он спокойно, с каким-то ленивым интересом, как будто просил оценить не алиби, а новый сериал.       — Тогда ты меня обманываешь, — параллельно я отпила чай. Сладкий. И кто кого ещё «хорошо знает»?       — Мой ответ выходит ничего не изменит, — спокойно проговорил он, явно занятый своей порцией ризотто больше, чем нашим диалогом.       — Сделает тебя честным человеком.       — Как чай? — спросил он, словно ничего не произошло.       — Вкусный, но я не пью сладкий, — я подняла бровь в немой просьбе объяснений, а он лишь усмехнулся.       — Знаю, просто подумал, немного поможет расслабиться. В твоих же интересах сделать исключение. Сахар, все дела.       — Дешёвый дофамин, — уточнила я, — но, может, и соглашусь. Спасибо.       После этого мы продолжили есть в тишине. Ризотто на вкус было такое же божественное, как и на вид. Наверно, это будет самое вкусное отравление. Чай был действительно вкусным, особенно с сахаром, от которого я обычно отказывалась. Выпила уже почти всю чашку. Вот только я не до конца понимала, что за сорт чая. Вкус в конце был будто немного странным, но спросить не решалась. Слишком много чести. Зато вот поблагодарить его было не много чести. Вздох.       Сказала спасибо и сказала, ничего кардинально не меняет. Он всё такой же уебок. Уебок со вкусным обедом и действиями, которые я должна расценивать как заботу. И этого хватило, чтобы ты расслабилась, Марго. Всё. Хватит. Внутреннему голосу никто микрофон не давал. Я просто хочу поесть в тишине и обдумать всё, что произошло, пока у меня есть такая возможность.       Но столько вопросов… Стоят ли они того, чтобы разрушать минутное что? Перемирие? Перерыв на еду? Мысль о важности вопросов сразу подкинула образ той двери, и дрожь по телу пробежала, как по заказу. Почему я так реагирую? В прошлый раз застыла, сейчас мурашки, да и думать о ней было… неприятно?       — Я нашла закрытую дверь на втором этаже, что там? — я спросила как бы невзначай, стараясь аккуратно разрушить комфортную тишину.       Но он сразу замер. Его лицо мгновенно изменилось. Глаза забегали по всей кухне, специально избегая моего удивлённого взгляда его реакцией. Я явно застала его врасплох. Наконец он нашёл взглядом точку, на которой взгляд застыл. Лоб нахмурен, губы поджаты. Я будто заставила его решить задачу тысячелетия за две минуты.       Почему ни один мой вопрос или обвинение не выбили его так, как эта идиотская дверь? И если весь диалог я пыталась найти хотя бы минутное замешательство на мои слова, то сейчас его реакция пугала. Тишина и его замешательство продолжались несколько бесконечных минут.       — Знаешь, потанцуй со мной, и я отвечу, — вдруг произнёс он почти шёпотом, не отрывая взгляда от тарелки. Реакция убила, ответ добил.       — Что? Сейчас? С тобой? — я замерла, вилка выпала из пальцев, звякнув о тарелку. Танец? С ним? Мой желудок сжался, но образ двери вспыхнул в голове. Стоит ли оно того?       — Кто девушку кормит, тот её и танцует.       Я пропустила этот идиотский комментарий мимо ушей. Ответ на этот вопрос теперь был слишком важен, а цель точно оправдывала средство в данном случае. Что же там такое? Настолько серьёзное, что вызвало такую реакцию. Наверно, этот ответ стоит всех танцев. Я молча встала и пошла в гостиную. Там достаточно места для танцев на дистанции.       Пол морозил босые ступни, но я держала спину прямо. Демонстративная уверенность. Он не напугал меня своим предложением. Я безразлична к его прихотям. Один танец — и мы вернёмся за стол, к приятному вечеру, к ответам. Я обернулась в его сторону. Его рука протянулась ко мне, пальцы уверенные, но не резкие, и я вложила свою ладонь в его, оставляя дистанцию — ровно столько, чтобы не чувствовать его дыхание.       Его прикосновение било током, не жёстким, но предательски въедливым, как первая затяжка сигареты после долгой паузы: жгло изнутри, медленно и терпеливо. А я в равной степени терпеть не могла и курить, и это чувство от его прикосновений. Чувство, которое успокаивало, и которое я ненавидела. Чувство, что порождало в моей голове ядовитые мысли о том, что его прикосновения оставляют на мне грязный след. След неверности.       Мы начали двигаться. Никаких выверенных па, только раскачивание в такт музыке, как делают люди, которым нечего больше сказать. Мои движения были сухими, механическими, я держала спину прямо, каждый раз отступая на полшага, если он подбирался слишком близко.       Его рука лежала на моей талии, не властно, но уверенно, словно он знал, что я не отстранюсь слишком резко. Я ощущала его тепло сквозь ткань: навязчивое, прилипчивое, словно липкий воздух в жару. Он смотрел на меня. Смотрел так, словно вгрызался взглядом в каждую мою черту. Мне казалось, что я могу слышать его дыхание, которое было слишком ровным, слишком сосредоточенным.       Я старалась не встречаться с ним взглядом, старалась думать о другом: о столе, о поле, о прохладном воздухе в комнате, но каждый раз всё возвращалось к его ладони на моей талии. К этому крошечному контакту, который будто расползался по коже, оставляя за собой грязный, несмываемый отпечаток.       Где-то внутри меня всё кричало: это измена. Это грязно. Это неправильно. Даже если это всего лишь танец, всего лишь музыка, всего лишь безобидное покачивание под музыку — я знала. Я предавала каждым своим вздохом, каждым шагом навстречу ему.       Но в один момент что-то пошло не так. Мои шаги были сначала твёрдые, выверенные, но сейчас пол под ногами стал мягче, будто проваливался. Я стиснула зубы, стараясь держаться, но ноги заплетались, медленно, подло, и его хватка стала чуть крепче, будто он знал. Голова закружилась, мелодия растекалась в ушах, а его пальцы сжали мои сильнее — не больно, но настойчиво. Так не должно быть.       Тело предавало. Колени дрогнули, и я инстинктивно оперлась на него, ненавидя каждую секунду этого прикосновения. Веки тяжелели, дыхание сбивалось. Я будто засыпала, прямо на ногах, в его руках. Что я пропустила? Где не обратила внимания? Сладкий чай.       — Чай, да?       Он улыбнулся, сжав меня сильнее, и это было понятнее любого ответа. Я слишком доверилась. Идиотка. Даже мысли были слишком тяжёлые сейчас. Я попробовала отстраниться, но тело не слушалось. Движение вышло неуклюжим, жалким. Его рука легко, почти заботливо поддержала меня за талию, не давая упасть.       — Сладких снов.       Это было последним, что я услышала перед тем, как глаза окончательно закрылись, и я просто обмякла в его руках. Его тепло стало последним, что я чувствовала.

***

      Кухня. Я знаю это место. Моя квартира. Моя, но стены выкрашены в чёрный лак, и лампа над столом мерцает, как старая гирлянда. На столе стоят две чашки чая. Одна с кубиком сахара, который всплывает вверх. Другая шипит, будто внутри кислота. От неё тянется слабый дымок. Лёша сидит напротив. Или… то, что выглядит как он. У него нет глаз. Только тени в глазницах.       — Видимо, измена в аду всё-таки засчитывается в карму, солнце, — говорит он спокойно.       Я не могу дышать.       — Но я…       — Как ты посмотришь мне в глаза после свидания? — он говорит это и уже встаёт. Одним движением опрокидывает стол, и чашка с ядовитой жижей летит мне на руку. Обжигает.       Кожа на руке шипит и трескается, но боли нет, только жар. Лёша подходит ближе, и в руках у него — мои глаза. Мои. Я знаю это. Я чувствую это.       — Ты тоже не видишь, — говорит он.       Я хватаюсь за лицо, но под пальцами только пустота. Ткань. Тьма. Я… ничего не вижу? Мы уже не на кухне. Всё смазалось. Пространство чернеет, скользит. Он стоит у двери. Той самой, что закрыта, на втором этаже.       — Ты не видишь. И не хочешь. Не хочешь. Не хочешь. Не хочешь. Не хочешь, — он повторяет это всё быстрее.       Я встаю и слышу хруст. Моё тело трескается по швам, как фарфоровая кукла. Но я всё ещё стою. Без боли. Я пытаюсь сделать шаг к нему, но не двигаюсь. Пространство тянется, как резина. Он всё дальше. Всё дальше. И я ничего не могу сделать.       Тело треснуло, куски осыпались на пол, звеня, как битая посуда. Он растворялся. Стены вытянулись вверх, пол стал плиткой, как в метро: холодной, влажной. Поезда взбирались по стенам, вагоны сворачивались в кольца, фары мигали. Табличка «Выхода нет» пульсировала красным. Я совсем одна здесь. Совсем одна.       Через секунду я в офисе. Передо мной мама. Или её образ. Я чувствую, что это она, хотя лицо её размыто.       — У тебя не получилось ни с карьерой, ни с *****, — фраза рвётся и запикивается, как по цензуре.       — Мам…       Она не смотрит на меня. Только отворачивается.       — Ты обещала равняться на меня после моей смерти.       И уходит. Просто исчезает, как будто вырезали из кадра. Я бегу за ней и падаю в зеркало. Пока я падаю, моё же отражение смотрит мне вслед. Нормальное отражение. С длинными волосами и без загара. Но она отворачивается от зеркала. От меня.       Я в комнате. Без дверей. Стены уставлены моими фотографиями. Только у всех стёрты лица. Одна фотография оживает. Говорит моим голосом:       — Я предала себя. И назвала это «спасением».       Всё замирает. Тишина. На потолке — огромный глаз. Без эмоций. Он моргает, и кажется, что воздух становится гуще. Меня словно прижимает к полу. Голос Лёши. Шёпот прямо в ухо.       — Ты ведь сама выбрала остаться здесь.       И пол уходит из-под ног. Я падаю. В никуда. Тёмная воронка, и в ней — голос, повторяющий:       — Спасена. Спасена. Спасена.

***

      Я вскакиваю, пытаясь вдохнуть побольше воздуха, которого катастрофически не хватает. Дышать. Главное — отдышаться. Что это было? Мой мозг решил сыграть в Дэвида Линча? Обычный сон. Просто кошмар.       Я сжимаю простыню, она мокрая от пота. Резкий, почти осязаемый холод ткани бьёт в ладони. И я осознаю: это не моя кровать. Не та, на которой я проснулась вчера. Мой взгляд соскальзывает вниз. На руку. Катетер. Провод тянется от моей кожи к аппарату, мерцающему тихими зелёными огоньками. Считывает жизненные показатели.       Нет. НЕТ. Я сплю. Это сон. Это не больница. Не больница. Но белые стены, узкая койка и идентификационный браслет на запястье — не согласны со мной. Думай, Марго, думай. Как по щелчку, мозг подкидывает воспоминания. Ужин. Танец. И… он отравил меня. Снотворное в чае. Как удобно, блять.       Он обещал. Обещал не привозить меня сюда. Марго, ты дура. Ты реально верила ему? Человеку, который тебя похитил? Весь ужин — фарс. Вот почему он согласился ответить с идиотским условием в виде танца. Весь этот танец, лишь ловушка. Всё только ради того, чтобы засунуть тебя на больничную койку.       А что, если это всё ещё сон? Что, если я упала тогда и только теперь пришла в себя? Пластыри. Они всё ещё на моих руках, на ногах. Следы после ванной. Ебаные пластыри не оставили мне ни одной ебучей надежды. Даже в этом он предусмотрел доказательства. Всё настоящее. Каждая царапина. Придурок.       Хотелось плакать. От бессилия. От того, что на секунду поверила ему. От того, что позволила себе поверить в тёплый вечер, в его улыбку. От того, что не заметила, как в чашке растворилась путёвка сюда. И кошмар был только прелюдией. Потому что есть сны, из которых можно проснуться. И есть такие, из которых надо вырваться. Я выберусь. А потом можно будет позволить себе всё — даже жалость. Но не сейчас.       Больница. Зачем ему это? Здесь могут изъять органы. Проверить меня перед тем, как перепродать, например, в секс-рабство. Или проверить меня… для его использования. Так. Ладно. А что, если он просто не рассчитал успокоительное? Заволновался — отвёз сюда? Идиотские пожелания «сладких снов» сразу всплывают в памяти. Спасибо, придурок. Без твоих сладких снов кошмар мог бы и не присниться.       Нет. Всё было просчитано. Ему было важно, чтобы я поела с ним. Он спросил про чай. Убедился. Снотворное было сильным, если вырубило так быстро. Скорее всего, по рецепту. А рецепт откуда? Правильно. Из этой больницы. Он всё говорил про травму головы, может, из-за этого? Но он уже вкалывал своё ебучее успокоительное, и чувствую я себя хорошо, если есть сомнения, пусть сходит, посмотрит на ванну, блять. Царапины? Просто царапины. Заклеены лично им пластырем. Не надо даже думать о самой хорошей теории.       Иногда уёбок — это просто уёбок.       На какой теории останавливаемся? Секс-рабство или органы? Один вариант лучше другого. Да и плевать абсолютно. Сейчас главное — выбраться. Вернуться домой. Написать заявление в полицию, пусть они потом сами во всём этом говне разбираются. Итак. Куплены ли доктора? Предположительно: да. Что у меня есть? Я. И больничная сорочка на мне. В целом, этого набора хватит, чтобы выбраться. Если только они не ставят тройной замок на двери.       Я оглядываю палату. Комната больше похожа на отельный номер: мягкий приглушённый свет из плафонов в стенах, высокие белые потолки без стандартных больничных ламп, даже занавески тяжёлые, плотные, бежевые. Никаких обшарпанных шкафчиков, никаких облупленных стен, даже аппарат для мониторинга выглядит новым, будто только что из коробки. Частная клиника. Дорогая.        Только не ясно, это должно мне помочь или наоборот, доставить ещё больше проблем. Но вдруг дверь тихо открывается, и в палату входит медсестра.       — Здравствуйте, как вы себя чувствуете? — произносит она с профессиональной, натянутой улыбкой, не останавливаясь. Сразу проверяет катетер, мельком глядит на экран монитора. Движения быстрые, уверенные. Улыбка — дорогая, как и вся эта клиника.       — Простите, мне нужно выписаться, — стараюсь держать голос ровным, спокойным, почти вежливым.       — Не переживайте, всё под контролем, — отвечает она тем же вежливым тоном и слишком быстро выходит, даже не попытавшись выслушать.       Доктора куплены. Точно. Я задерживаю дыхание. И если прислушаться… За дверью кто-то говорит. Приглушённые голоса, обрывки фраз:       — …наблюдать ещё сутки…не говорите ей…       Всё, они знают. Всё подстроено. Ладно. Они не помощники, только препятствия. Но ничего, я напишу заявление и лично прослежу, чтобы клинику закрыли.       Итак, первый квест: выбраться из палаты. Катетер. Нужно убрать, но аппарат точно запищит, с учётом того, что клиника частная. Вырвать его, как в фильмах? Будет больно. Но боль последнее, что меня сейчас пугает. Приду домой и пожалуюсь Лёше, как было больно, да и поплачу заодно. Но не сейчас.       Как сделать правильно? Можно ли отключить беззвучно аппарат? Не знаю. Можно отключить его быстро, через боль вскочить и ударить медсестру чем-то тяжёлым в лучших традициях боевиков. Только в реальности за это могут предъявить превышение самообороны. Думай. Аппарат подключён к розетке. Чисто в теории… риск велик, но надо действовать. Сейчас.       Я осторожно сдвигаюсь к краю кровати. Босые ступни почти беззвучно касаются пола — холодный, гладкий. Катетер тянет кожу неприятным зудом, но я стараюсь не дёргать рукой резко. Наклоняюсь, медленно, почти по сантиметру. Чувствую, как гудит в висках от напряжения.       Тянусь к розетке, где в стене торчит вилка от аппарата. Пальцы дрожат, но я цепляю провод, аккуратно, стараясь не задеть ничего другого. Одним коротким движением выдёргиваю его из розетки. Аппарат глухо щёлкает и гаснет. Тишина. Пока всё идёт по плану. Но времени теперь в обрез, а точнее, до следующего захода медсестры сюда.       Аппарат выключен. Теперь катетер. Я смотрю на тонкую трубку, впившуюся в кожу, и глубоко вдыхаю. Аккуратно беру её двумя пальцами, ближе к месту прокола. Постараться снять аккуратно. Постараться сделать это правильно. Медленно тяну. Боль вспыхивает сразу. Острая. Резкая, словно рвут саму вену. Я прикусываю губу, чтобы не закричать.       Больно. До ужаса. До слёз. Тяну дальше. Каждое движение словно выворачивает кожу наизнанку. Быстрее. Быстрее. Быстрее. Последний рывок — и катетер выходит. На месте прокола выступает полоска крови. Я стираю её краем сорочки, дрожащей рукой прижимая ткань, чтобы не забрызгать пол. Нельзя оставлять следы. Всё хорошо. Цель оправдывает средства, Маргош. Всё равно сжимаю челюсть от боли. Всё это не важно, сейчас надо понять, как отсюда правильно выйти.       Выглядываю в окно. Парковка. На улице утро, солнце только-только встаёт. Где-то шесть утра. Значит, клиника ещё спит. Наверное. Во сколько у них пересменка? В обычных больницах в семь, восемь утра. А в частных? Есть ли она вообще? Может, здесь работают посменно без перерывов. Чёрт его знает. Ладно. Открою дверь. Чуть-чуть. Выгляну. Осмотрюсь. И там уже соберу план действий.       Пальцы дрожат. Но я тянусь к ручке. Дверь открывается почти беззвучно, спасибо хорошим петлям. Я выглядываю наружу. Коридор пуст. Широкий, с мягким светом, натёртым до блеска полом и редкими дверями по обе стороны. Никаких пациентов. Никаких врачей. Только в самом центре, дальше по коридору — стойка. Там кто-то сидит. Склонённый силуэт, спина сгорблена. Либо сонный, либо увлечённый бумагами. Шансов мало, но они есть.       Не шуметь. Не привлечь внимание. Нужна схема здания. Аккуратно оглядываюсь и вижу с другой стороны от стойки план эвакуации. Идеально. Только вопрос: на корточках или обычным шагом? Решать надо быстро. Я сжимаю зубы. Коридор слишком длинный, слишком открытый. Каждый шаг будет слышен. А в тапочках может, и было бы безопасней. Но их нет. Но босыми ногами… любой звук отдастся в этой тишине, как выстрел.       Решение приходит само собой. На корточках. Так меньше рост, меньше шум. И скорость не главная. Главное незаметность.       Я опускаюсь вниз, чувствуя, как ноют мышцы, после всего, через что пришлось пройти, даже такие мелочи даются с трудом. Ладони тянутся к полу, чтобы удержать равновесие. И я двигаюсь. Медленно. Мягко. Как кошка. Фу блять. Стараясь не смотреть на сидящего у стойки. Будто взгляд может его привлечь. Дойти до плана. Взглянуть. Найти выход. И только потом бежать.       Но вдруг слышу звук со стороны стойки. Сердце проваливается в пятки. Я оборачиваюсь и вижу: человек за стойкой явно уснул. Из его руки что-то выпало на стол, вызвав этот лёгкий шум. Так. Нужно действовать. Встать аккуратно, не спеша. А потом быстро, на носочках, добраться до плана эвакуации. Шаги должны быть длинными, тянущимися, как тогда, когда в детстве я поздно возвращалась домой и старалась не разбудить папу.       Шаг. Ещё шаг. Оглядываюсь. Спит. Шаг. И ещё один. План эвакуации передо мной. Я быстро вчитываюсь в него, стараясь не упустить ни детали. Я на третьем этаже. И рядом с планом, дверь, ведущая на лестницу. Господи, спасибо тебе за это маленькое чудо. На первом этаже будет ещё один план. Там и сориентируемся. Может, повезёт, и найдётся выход не через пост охраны. Если нет, что-нибудь придумаю. Да, придумаю. Главное, не тормозить.       Аккуратно тянусь к двери лестницы. Медленно, чтобы не выдать себя ни звуком, ни движением. Но тут скрип — резкий, предательский. Блять. Я замираю. Поворачиваю голову. Человек за стойкой всё ещё спит. Фух. Максимально медленно, миллиметр за миллиметром, открываю дверь. Скрипа больше нет. Скользнув внутрь, также осторожно прикрываю её за собой. На лестнице пахнет краской и металлом. Подхожу к перилам и выглядываю вниз через пролёты. Лестница пустая. Вроде бы.       Я быстро сбегаю вниз, перескакивая через ступени, почти не касаясь перил. Один пролёт. Второй. И тут, на уровне второго этажа, около окна я замечаю человека. Он стоит, опершись плечом о стену, курит. Воздух тёплый, но от окна всё равно тянет лёгкой утренней прохладой. Мужчина молодой, в тонкой серой футболке и больничных штанах, без обуви, как и я. Он замечает меня и выдыхает дым, не выглядя удивлённым.       — Доброе утро, — говорит он с лёгкой ухмылкой, — тоже курить?       Я застываю, сердце бешено бьётся. Но голос спокойный, ленивый. Без подозрения. Как сосед в коридоре.       — Я… да. Только на улице хотела.       Он усмехается, стряхивает пепел в пластиковый стакан:       — Идея хорошая. Смотри, лестница до конца — не выходи на первом, там дверь открыта должна быть. Я сам иногда выхожу так, когда охрана спит. Через технический, — он говорит это так спокойно, будто мы обсуждаем погоду.       Я киваю и почти прохожу мимо, но он прищуривается и кивает в сторону моей руки:       — А что с рукой? — уточняет он, косо глянув на мою руку.       — Медсестра… не очень аккуратно катетер сняла.       Он качает головой, делает очередную затяжку.       — Странно. Тут все профессионалы. Жалобу напиши обязательно. Сигарета нужна?       — Спасибо. Сигарета не нужна, я со своими.       — Ну, тогда хорошего дня. Только не попадись, если что, они сейчас на нервах из-за какой-то комиссии.       — Спасибо, — шепчу я и иду дальше, даже не оборачиваясь.       Ступени быстро пролетают под ногами. Лестница уводит на первый этаж — почти у цели. Осталось совсем чуть-чуть. Но за секунду до поворота я замираю. Дверь на первый этаж полностью стеклянная. Осторожно, почти по миллиметру, приближаюсь к ней, вытягиваю шею и выглядываю.       Блять. В самом центре белого коридора стоит врач. Спиной к стене, лицом прямо к двери. Взгляд опущен, в руках планшет, она что-то в нём листает. Если я пройду, она увидит меня мгновенно. Шансов ноль. Я резко отступаю назад и всем телом прижимаюсь к стене. Не дышать. Ни одного лишнего движения. Тихо. Просто подождать. Не думать о том, что риск с каждой секундой растёт. Тело ноет от напряжения, плечо сводит. Надо продержаться. Надо…       Капля. Еле уловимое движение. Я опускаю взгляд. С руки, с места, где был катетер, тонкая алая дорожка тянется вниз и... кап. Маленькая, предательская капля крови падает на пол. Звук её удара по плитке будто громыхает в тишине. Кажется, даже сердце стучит так громко, что врач услышит его сквозь стекло.       Техническая дверь всего в нескольких ступеньках. Я вижу её. Без стекла. Тёмная, неприметная. Почти сливается со стеной. Всего-то надо спуститься по паре ступеней. Но если врач вдруг поднимет голову — всё. Марго, ты почти выбралась. Не облажайся. Не торопись. Я осторожно краем глаза снова смотрю в её сторону. И в тот же миг она, будто почувствовав взгляд, отрывается от планшета и поднимает голову. Прямо на меня. Дерьмо. Дерьмо. Полное дерьмо.       Я не жду. Просто срываюсь. Тело будто само бросается вперёд. Боль в руке вспыхивает, но я её не слышу, только рвущийся из горла вдох, только гул в висках и дверная ручка, к которой тянутся пальцы. Я хватаю её, дёргаю. Открывается. Толкаю дверное полотно и вылетаю наружу.       Холод сразу врезается в кожу. Дождь. Хлещет в лицо, впивается каплями в плечи, заливает глаза. Ну спасибо, блять. Когда я смотрела в окно, его не было. Я босиком, только сорочка на мне, и она тут же прилипает к телу. По асфальту текут лужи, вода заливает ступни. Я бегу. Не останавливаюсь. Сейчас налево. Никакого забора. Никакой охраны. Просто двор. Пятиэтажки и детские площадки со скверами. Ничего уникального, но я не знаю, где я. Главное — на свободе.       Выскакиваю за угол, спотыкаюсь, едва не падаю, но ноги держат. Бежать — вот всё, что имеет значение. Позади, будто слышится крик. Кто-то заметил? Или мне кажется? Плевать. По лужам. По грязи. По гравию, что больно впивается в стопы. Пусть. Воздух обжигает лёгкие, дождь течёт по лицу, как слёзы, которых я себе не разрешаю. Нужна улица. Сориентироваться. Где-нибудь будет метро. «Иди прямо и всегда выйдешь либо к метро, либо к Третьему кольцу» — золотое правило навигации в Москве.       Забегаю за дом. Остановиться. Хотя бы на полвдоха. Вжимаюсь в тень у стены, плечом опираюсь, стараюсь отдышаться. Тело дрожит. Ладони мокрые от дождя или от страха, уже не разобрать. Лёгкие горят. Живот сводит. Сердце бьётся в горле. Меня выворачивает изнутри, но я держусь.       Впереди улица. На первый взгляд, ничего особенного, но дома какие-то слишком одинаковые и низкие. На соседнем здании вижу табличку с названием: «Савушкина, 14». Никогда такой не слышала. Хотя, кого я обманываю, я не помню всех улиц Москвы. Но табличка странная. Белая, с голубым шрифтом. Всегда же синяя табличка и белый шрифт. Нужно другое здание.       Я иду дальше. Медленно. Всё ещё тяжело дыша. Плечи сводит, в боку колет, сорочка липнет к телу. Каждый шаг, как по стеклу. Но я иду. Следующее здание: подъезд с резным входом. Красиво, даже в потёках дождя. Как старая открытка. Над дверью табличка с номерами квартир. Полукруглая. Где такие остались?       Справа металлическая табличка, серая с чёрным. Такие ставят на исторических зданиях или на госструктурах.       «Администрация Приморского района Санкт-Петербурга». Я резко поворачиваюсь, оглядываюсь. Машины. Быстро — номера. Код региона. Первая — 178. Вторая — 178. Третья — 178.       Я в ебаном Питере.