Форма, лишённая содержания

      Стены Хогвартса всё ещё стояли, но больше не казались надежными. Замок словно застыл в напряжённом ожидании, в безмолвии, которое напоминало слишком долгий выдох. Гермиона сидела за гриффиндорским столом, машинально перебирая страницы своих записей. Её пальцы время от времени нервно теребили край пергамента, а взгляд скользил по строчкам, которые она перечитывала раз за разом, не вникая в смысл. Ей не хотелось смотреть на Большой зал. Казалось, если она поднимет глаза, всё это нагромождение голосов, посуды, шуршащих газет обрушится на неё. Гарри сидел напротив, его плечи были слегка опущены, а Ежедневный пророк дрожал в руках. Он выглядел так, будто газета весила тонну. — Тебе что-то не нравится? — осторожно спросила Гермиона, отмечая, как он морщится от её голоса, будто она нарушила его мысли. Гарри поднял взгляд, коротко и внимательно посмотрел на неё, словно взвешивая её вопрос. — Всё. Его ответ повис в воздухе, словно брошенный камень, который так и не упал в воду. — Да брось ты, — вмешался Рон. — Всё куда лучше, чем могло бы быть. Гарри выпустил нераскрытую газету из рук и потер лицо. — Я знаю, просто все ощущается как-то искусственно. Мозг ещё в напряжении ждёт удара, а вокруг всё относительно нормально. Отсюда и диссонанс. — Мы для этого и рядом, чтобы разрешать твои диссонансы, — сказала она, протягивая руку через стол. Её пальцы мягко сомкнулись на его ладони, теплые, лёгкие, но неуверенные. Это «мы» напомнило ей о том, что было, и о том, кого теперь не было. Каждый раз, буквально, пытаясь поддержать кого-то, Гермиона старалась осторожничать. Рон отложил вилку, подняв серьезный недоумевающий взгляд на Гарри. — Послушай, Гарри, всё кончилось. Не приостановилось, не замедлилось. Кончилось. Попробуй просто… расслабиться? — Я понимаю, просто нужно привыкнуть, — Гарри откинулся на спинку скамьи. Его голос был глухим, но в нём чувствовались нотки раздражения. — Как оказалось, к хорошему порой тоже сложно приспособиться. Гермиона уставилась на него, не зная, что сказать. Она чувствовала то же самое: будто выиграл все медали в зачёте всей своей жизни, прожил несколько десятков лет за пару и потерял морковку, за которой бежал. Было тревожно и зябко, но раздражало не это. Раздражало то, что никто не пытался прожить адаптацию, никто не разговаривал о ранах и не вспоминал ушедших. Будто в воздухе висело негласное табу на скорбь и усталость, и было необходимо ломать комедию нормальности, пока это не станет правдой. Вот, что выводило из себя больше всего. Хотелось разрыдаться, обнять каждого, кто пережил войну вместе с ними. Хотелось говорить, говорить, говорить. Вспоминать события под всеми углами, обсуждать детали, пока от разговоров не станет тошно. Тем не менее, вместо этого большинство выбрало планирование матча по квиддичу, решение домашних заданий и обсуждение симпатичных шестикурсников. Это шло вразрез с ее пониманием реальности, поскольку, как она читала в подростковом магловском романе: «боль хочет, чтобы ее чувствовали». И, о Мерлин, как бы она не презирала драматичность, с этой фразой она была согласна. Безусловно, каждый имеет право зализывать раны, как хочет, но Гермиону жутко раздражало, что её способ справиться — не отвлечься, а наоборот, погрузиться. Из раздумий девушку вывела резко сходящая на нет какофония звуков. Она машинально проигнорировала это и хотела что-то сказать, но замолчала, заметив, как взгляды всех вокруг поворачиваются к двери. В большой зал вошли Малфой и Забини. Они двигались медленно, нарочито подчёркивая каждый свой шаг. Спина Малфоя была выпрямлена, а голова приподнята, но Гермиона сразу заметила его плечи — они были напряжены, как у человека, который ждёт удара. Забини шёл чуть позади, его взгляд был холодным и цепким, как у хищника. Кто-то в зале уронил вилку, звук резко разорвал тишину. Малфой прошёл весь зал, ни разу не обернувшись, и сел за край слизеринского стола. Забини устроился рядом, тот час принявшись лениво потягивая чай. Гермиону не поразило то, с какой скрупулезностью обоих осматривали присутствующие. Нет. Её поразило другое. То, как Забини, ни разу не отметившийся ни в одной крупной стычке войны, молча поднялся на один пьедестал позора с Малфоем. Все неодобрительные взгляды, насмешки и шепоты за спиной предназначались не Блейзу, а его напарнику, ведь именно он стоял по ту сторону баррикады, когда Волдеморт произносил одну из последних речей. И, как это обычно бывает, никто не углублялся в вопросы выбора - или его отсутствия - Малфоя. Толпа принимала черно-белые решения, ставя клеймо злодея на тех, кто оказывался под прицелом. Во всяком случае, Забини, сойдя с поезда вместе с Малфоем, тут же поставил себе лазерную указку между глаз. — Дорогой, — громко бросил мулат, обращаясь к Малфою, очевидно так, чтобы его слышал весь зал. — Передай молоко. Драко молча протянул ему кувшин, даже не взглянув. Гермиона заметила, как напряглась рука Драко, едва побелели костяшки пальцев, но он не произнёс ни слова. — Какого черта он здесь делает? — Буквально шокировано выдавил Рон. Гарри сделал паузу, его пальцы машинально начали теребить край мантии. Он думал о том, что слышал утром. Он размышлял про отчаянную, слепую решимость матери, которая в последний раз пытается выторговать для своего ребёнка второй шанс. — К слову, всех детей Пожирателей вернули в школу, — произнёс он наконец, его голос звучал почти нейтрально. — Решение министерства: отправить их обратно, чтобы держать под надзором. Гермиона хмуро кивнула, её взгляд стал напряжённым. — Удобно. Без суда, без разбирательств. — Их оправдали, — коротко бросил Гарри, пытаясь удержать ровный тон. Но Гермиона не сдержалась. — Оправдали без суда, — уточнила она, глядя на него так, будто он сам принимал это решение. — А Малфоя младшего три месяца держали в камере. Только потому, что его имя было громче. Рон фыркнул, усмехнувшись: — Раз держали, значит было за что. Напоминаю, что отличился он больше других. — Рон, — резко ответила Гермиона, обернувшись к нему. — Если бы они хотели судить по-настоящему, то он до сих пор бы там сидел. — А ты уверена, что это не то, чего он заслуживает? — Рон прищурился, его голос был полон скепсиса. — Хогвартс, будь я проклят, для него явно слишком мягкая камера. Гарри стиснул зубы, наблюдая за их перепалкой. Эти разговоры о правосудии и справедливости выматывали его. Спроси любого — и каждый выдаст своё уникальное мнение, причём с такой уверенностью, будто держал в руках весь свод законов магического мира. Именно поэтому он предпочитал не ввязываться. Он не был судьёй, не был следователем. Он не хотел разбираться в том, кто чего заслуживает. Ему хватило одной войны, чтобы понять: справедливость — это фикция, удобная для тех, кто в данный момент ей управляет. Пусть это делает Визенгамот. — Он здесь, — произнёс он, стараясь говорить твёрдо, чтобы прекратить спор. — И давайте на этом остановимся. Рон не сдержался от того, чтобы последнее слово было за ним. — Прежде чем закидывать его сюда, стоило провести инструктаж о том, что возвращение доверия не работает, когда ты носишь лицо надменного ублюдка. Гарри нервно выдохнул, вернувшись к газете, что была сложена пополам. Он развернул свёрток, показывая, что ему не интересно это обсуждать дальше. Мгновенно пробежавшись глазами по первой полосе, он замер. Его лицо побледнело, взгляд упал на газету, которую он всё ещё держал. — Что там? — спросила Гермиона, почувствовав, как в груди нарастает тревога. Гарри медленно повернул газету, чтобы они могли прочитать: «КАЗНЬ ЛЮЦИУСА МАЛФОЯ. ПРИГОВОР БУДЕТ ИСПОЛНЁН ЗАВТРА НА РАССВЕТЕ.» Гермиона почувствовала, как её мысли смешались. Она резко заморгала, пытаясь смыть наваждение. От смерти буквально тошнило. Даже если это Люциус Малфой. Даже если он заслужил. Рон, напротив, выглядел на удивление спокойным. Он лениво откинулся на спинку скамьи и с напускным безразличием бросил: — Как неожиданно! Серийных убийц и их последователей казнят, никогда такого не было. Рон покачал головой с напускным удивлением, которое проявлялось в опущенных уголках губ и странным злорадствующим огоньком в глазах. — Рон, это не смешно, — резко бросила Гермиона. — Я не шутил, — ответил он, жуя тост. — Вы хотите сказать, что не ожидали? Это Люциус Малфой. Если бы не поцелуй дементора, он бы сгнил в Азкабане. Так какая разница? — Разница в том, что это человек, Рон, — резко ответила Гермиона, чувствуя, как в груди поднимается раздражение. — И ещё в том, что его сын сидит вон там. Рон застыл, уставившись на неё с выражением почти театрального шока, прежде чем медленно сказал: — А мой брат лежит в могиле из-за войны, которую спонсировал его отец. Так что да, я буду искренне рад, когда этого ублюдка поцелует дементор. Уизли презрительно чеканил каждое слово. Гермиона почувствовала, как воздух стал тяжёлым, почти вязким. Несколько секунд никто не шевелился. — Рон… — начала она осторожно. — Это не его отец убил… — Ты сейчас серьёзно? — шепотом перебил он, его голос дрожал от еле сдерживаемого гнева. — После всего дерьма, что ты пережила в его доме, после геноцида, который собирался устроить Волдеморт, после стольких лет унижений ты пытаешься оправдать Малфоя? Он говорил негромко, но в глазах плескалась голая ярость, тронь его и взорвется. Гермиона почувствовала, как её горло сжимается, но она не смогла ничего ответить. Потому что, по большому счету, он был прав. — Хватит, — неожиданно резко сказал Гарри, его голос прорезал напряжённость, как лезвие. — Все эти разговоры ничего не меняют. Это нагнетание ни разу не делает лучше. Никто здесь не оправдывает Малфоя. Но танцевать на костях его отца — это… это значит уподобляться таким же ублюдкам. Рон медленно повернул голову к Гарри, его лицо было каменным. — О, милостивый Гарри Поттер. Напомнить тебе, что твои родители… — Замолчи, — голос Гарри был низким, но в нём прозвучала такая угроза, что Рон осёкся. Гарри встал, его рука чуть дрожала, когда он опирался на стол. — Ещё одно слово, Рон. И я ударю тебя. Рон замер, их взгляды встретились. Гермиона чувствовала, что напряжение вот-вот вырвется наружу, как пружина. Уизли медленно выдохнул, расслабляя плечи. — Я просто не хочу забывать, кто они. И вам не позволю. С этими словами он отвернулся, возвращаясь к своей тарелке, как будто ничего не произошло. Гермиона сидела, не в силах пошевелиться. Она чувствовала, как по её спине бегут мурашки. Гарри сел обратно, но ни он, ни Рон больше не произнесли ни слова. Гермиона склонила голову, чувствуя, как тишина давит ей на уши. Ей хотелось что-то сказать, но язык не слушался. ***       Стук шагов по каменным ступенькам был сродни медитации. Подниматься на Астрономическую башню каждый вечер стало для Гермионы чем-то вроде ритуала — привычкой, которая дарила ей ощущение контроля. Она знала каждый выступ, каждую трещинку на перилах. Здесь Хогвартс казался целым. Вечерняя прохлада обволакивала, наполняя лёгкие, очищая голову. Ограждение под её ладонями казались живыми — его поверхность хранила отпечатки рук десятков поколений. Здесь Гермиона могла забыть о сочувствующих взглядах, непрошенных советах и пустых разговорах. Здесь было спокойно. Она облокотилась на деревянные перила, пока взгляд её блуждал по ночному небу. Гладкая поверхность казалась бесконечной, звёзды — статичными, словно весь мир застыл на мгновение. Но вдруг что-то изменилось. Воздух позади неё словно стал гуще, наполнившись невидимой энергией. Она почувствовала это раньше, чем услышала. — Мы обычно здесь не пересекаемся, — раздался голос позади. Гермиона вздрогнула, обернувшись. Гарри стоял у входа на башню, его силуэт сливался с тенями, будто он был их частью. — Гарри, — выдохнула она, чувствуя, как ладони всё ещё сжимают поручень. Он шагнул вперёд, слегка склонив голову, будто изучал её. Лунный свет выхватывал резкие линии его лица, делая его черты напряжёнными, но спокойными. — Привычка ходить незаметно? — попыталась пошутить она, стараясь скрыть своё смущение. — Правда? Думал, что теряю сноровку, — коротко ответил он, подходя ближе. Он облокотился спиной на перила рядом с ней, крепче сжимая в руках метлу. Его пальцы чуть нервно поглаживали рукоять, но его движения были сдержанными, будто привычка держать себя под контролем стала второй натурой. — Сложно отвыкнуть от полезных привычек? — спросила она, бросив на него короткий взгляд. — Или от бесполезных, — отозвался Гарри, чуть криво усмехнувшись. — Как видишь, я не лучший пример. Она хмыкнула, но взгляд её стал задумчивым. — Знаешь, тебе идёт, — неожиданно сказала она. Гарри вскинул бровь, его лицо на мгновение приняло удивлённое выражение. — Ты о чём? — Волосы, — ответила Гермиона, улыбнувшись. — Прическа похожа на ту, что ты носил на третьем курсе. — Ну, спасибо, — фыркнул он, опустив взгляд. — Теперь осталось только завести мантии в цветочек, и образ завершён. Её улыбка стала шире, но она снова перевела взгляд на горизонт. Ветер растрепал несколько выбившихся прядей её волос, но она упорно игнорировала это. Гермиона осторожно посмотрела на Гарри и отметила про себя, насколько сильно он изменился. Черты лица стали грубее, он казался выше, но больше всего изменения выдавал взгляд. Такие глаза можно было встретить в архивах с фотографиями фронтовиков. Взгляд был нечитаемым, серьезным, даже когда Гарри шутил. Казалось, будто глаза существуют отдельно от всего лица и не умеют больше выражать эмоции. От этой мысли у Гермионы сдавило в груди. — Ты давно здесь? — спросила она, чтобы нарушить тишину. — Минут пять, — ответил он, скользнув взглядом по небу. — Решил, что ты меня заметишь первой, теряю хватку. — Туше, — тихо отозвалась она, наклоняя голову. И снова тишина. Но теперь она не казалась странной. Она была тёплой, как старое одеяло, к которому оба успели привыкнуть. — Ты тоже сюда сбегаешь? — нарушил её Гарри, его голос прозвучал мягко. Гермиона задумалась. — Мне нравится… процесс. Люблю подниматься по ступенькам. Его пальцы крепче сжали рукоять метлы, а взгляд устремился в пустоту. — Как думаешь, когда-нибудь всё будет как раньше? — вдруг спросил он. Она чуть наклонилась вперёд, будто искала ответ среди звёзд. — Нет, — честно ответила она, повернув голову к нему. — Но, думаю, с этим можно жить. Гарри смотрел на неё долго, словно пытаясь понять, откуда в ней эта уверенность. — Хотел бы я, чтобы ты оказалась права, — сказал он, его голос прозвучал почти шёпотом. Он оттолкнулся от перил и сделал пару шагов в сторону. Гермиона машинально проследила за ним взглядом, заметив металлический блеск на его метле. Осознание настигло ее мгновенно, и меланхолия сменилась гневом. — Гарри Поттер! — её голос разорвал тишину. Он обернулся, на его лице появилась лёгкая ухмылка. — Ты собирался сигануть с башни?! Ты вообще соображаешь? Гарри поднял метлу, крутя её в руках, перебирая между пальцев, словно ручку. — Это просто прыжок, Гермиона. — Просто прыжок?! Гарри, тебе не кажется, что с тебя уже хватит героизма? — Гермиона сжала кулаки. — Мерлин, почему в Хогвартсе не преподают физику, чтобы ты наконец понял, что ускорение свободного падения… — …на магические метлы не действует, — перебил он, с лукавой улыбкой. — Ты сводишь меня с ума, — пробормотала она, качая головой. Он рассмеялся, его смех был лёгким, почти искренним. — Гарри… Я так измоталась переживать за тебя, — почти простонала Гермиона, едва не прикрыв лицо руками. Её пальцы вцепились в перила так сильно, что ногти оставляли незаметные следы на шершавой поверхности. Она чувствовала, как напряжение последних минут накрывает её волной, превращая каждую мысль в застывшую мольбу. — А ты не переживай, — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём было столько тепла, что он будто смягчил всю эту холодную ночь. Гарри шагнул ближе. Его тень накрыла её, и она почувствовала это прежде, чем увидела. Он поднял руку — медленно, будто нерешительно — и пальцы зависли у её щеки. Движение, которого почти не было. То ли собирался коснуться, то ли просто хотел поправить прядь волос. Или передумал в последний момент. Она едва успела уловить слабый шлейф огневиски, смешанный с привычным запахом Гарри — чем-то домашним, тёплым и необъяснимо родным. И в следующий миг он резко отступил. Прежде чем она смогла что-то сказать, Гарри вскочил на метлу. В его движениях была непостижимая лёгкость, как будто он жил в мире, где страх потерял свою власть. Он сиганул с башни. Он правда это сделал. — Гарри! — Гермиона вскрикнула, её голос прорезал ночь, как крик раненой птицы. Она кинулась к перилам, хватаясь за них так, будто они могли удержать и её, и его. Её взгляд отчаянно искал его в воздухе, и сердце било в унисон с этой безумной паникой. Но в паре метров от земли он выровнял метлу. Резкое движение, и Гарри плавно взмыл вдоль стены замка. Его восторженный крик эхом разнёсся в ночной тишине. Гермиона застыла, всё ещё вцепившись в ограждение, а внутри неё сменялись гнев и облегчение. — Ты сведешь меня в могилу, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы, но её голос дрожал. Когда он вернулся на башню, ловко приземлившись рядом, его лицо было озарено широкой улыбкой. Эта улыбка — проклятая, обескураживающая, по-детски лукавая — одновременно выводила её из себя и заставляла почувствовать что-то необъяснимо тёплое. — Ты правда думала, что я разобьюсь? Это как-то обидно, — насмешливо бросил он, делая шаг к ней. — Гарри Поттер, если ты хоть раз снова заставишь меня так за тебя переживать… — начала Гермиона, но не смогла закончить. Её голос был резким, но под ним прятались те же страх и слабость, которые она скрывала. — Что ты сделаешь? Наложишь на меня заклятие, от которого я больше никогда не захочу летать? — он склонил голову набок, изучая её с лукавством, которое всегда заставляло её чувствовать себя так, будто она участвует в его игре, даже если не хочет. Она сузила глаза, сложив руки на груди: — Я серьёзно, Гарри. Он рассмеялся, звонко, легко, так, как будто хотел рассеять её напряжение. — Прости, — его голос стал мягче. — Просто иногда нужно почувствовать, что я всё ещё жив. Эти слова сбили её с толку. Они прозвучали слишком искренне. Слишком обнажённо. Гермиона опустила взгляд, а в груди вдруг появилось странное тепло. Она знала, что Гарри всегда носит в себе больше, чем показывает, но сейчас эта истина ударила её сильнее, чем раньше. — Ты мой самый близкий человек, Веснушка, — сказал он. Его голос был тихим, но в нём было столько уверенности, что он звучал громче крика. Гермиона подняла на него взгляд, почувствовав, как внутри что-то дрогнуло. Как будто он произнёс не просто слова, а нечто большее, нечто нерушимое. — Веснушка? — переспросила она, чуть улыбнувшись, пытаясь облегчить напряжение. — Ты основательно решил вернуться к третьему курсу? Гарри усмехнулся и развёл руками: — А как тебя ещё называть? Гермиона — слишком официально, Грейнджер — для особых случаев. Остальное… не твоего уровня. Она фыркнула, но улыбка уже мягко заиграла на её губах. Они могли смеяться, могли шутить, могли продолжать этот бесконечный танец слов. Но Гермиона знала, что в их мире главное всегда было в тишине. В молчаливых взглядах, в прикосновениях, в том, что было между строк. Быть рядом с ним было привилегией.

***

«Смерть не страшна, когда есть достоинство»

      Писал кто-то из маггловских философов. Драко не мог вспомнить, кто именно, но сейчас эта фраза звучала удивительно уместно. Достоинство. Какое звучное, тяжеловесное слово. Как фамилия. Как его фамилия. Он скривился, глядя на своё отражение в стекле. Комнату освещал только слабый свет, размывая контуры лица. В полумраке всё казалось сглаженным: растрепанные волосы, жёсткая линия скул, прямой взгляд. Образ Малфоя, выдержанный, как старое вино. Но иллюзия не могла скрыть главное — внутри он был выжжен дочиста. Пустота. Она пожирала всё, оставляя после себя сухую оболочку, где не было места ни для гнева, ни для страха, ни даже для облегчения. Завтра всё закончится. Для Люциуса. У Драко всё только начнётся. Потому что его отец уходит, оставляя за собой выжженые поля. И, конечно же, ответственность разгребать эти руины теперь ложится на него. Когда-то он верил, что отец знает ответы. Что Люциус Малфой был непогрешим, как сама природа. Его кодекс казался незыблемым, его идеалы — непреложными истинами. Чистокровие, честь, фамильная гордость. Этот набор правил был его путеводной звездой, слепым указателем. Драко следовал им, подавляя себя, ломая свои принципы, строя личность, за которой почти ничего не оставалось. Теперь не осталось ни Люциуса, ни кодекса. Только фамилия. А вместе с ней — ненависть и презрение. Он тяжело опустился на край кровати. Пальцы нервно потёрли виски, пытаясь разогнать мысли в голове. Они вились вокруг, но ни одна не задерживалась надолго. Всё было как пыль, мельтешащая в воздухе, и стоило попытаться поймать её, как она исчезала. Он чувствовал себя древним сосудом: изящная форма, лишённая содержания. Один неверный шаг — и по поверхности пойдут трещины. «Слабость — удел жалких и малодушных» — голос отца звучал, как отдалённое эхо. В этих словах всегда была жёсткость, не допускающая возражений. Драко следовал этому правилу, как заклинанию. Держать голову высоко. Не показывать слабости. Быть наследником, символом рода. И всё это ради чего? Он ненавидел его. Ненавидел за то, что всю свою жизнь пытался соответствовать образу, который не был его собственным. Ненавидел за вечные тени, в которых жил. Ненавидел за давление, которое сжимало его грудь с детства. Но ещё больше он ненавидел себя за то, что не мог полностью избавиться от любви. Потому что в этой любви была гнилая правда. Как можно ненавидеть того, кто сделал тебя собой? Кто дал тебе всё — даже если это «всё» оказалось холодным пьедесталом, на котором ты стоишь один, пока мир вокруг тычет в тебя копьями и готовится станцевать на костях. Драко снова смотрел на своё отражение. Оно больше не напоминало ему кого-то конкретного. Ни Люциуса, ни его самого. Это был чужой человек с холодными глазами, в которых не осталось ни тени юношеской уверенности. Как будто все части его личности, которые формировались годами, теперь лежали перед ним, разбитые, а собрать их было некому. Он помнил, как отец говорил: «Малфои не извиняются. Мы не показываем слабость. Мы всегда выше». Эти слова были прошиты в его сознании так глубоко, что стали аксиомой. И он верил. Верил до тех пор, пока эта аксиома не стала его тюрьмой. Пока он не понял, что за всей этой холодной чёрно-белой философией не было места для Драко. Был только кодекс. Было только Малфой. Он ненавидел отца за это. Ненавидел за то, что тот продал его так легко. Как будто он не был человеком, а просто незначительной фигурой в игре, ставкой в авантюре. Но ещё сильнее он ненавидел себя за то, что продолжал играть по этим правилам. За то, что во всем этом дерьме он всё равно искал одобрение Люциуса, даже когда его образы возвращались к нему в ночных кошмарах. Драко вздрогнул. Это был неприятный, липкий комок эмоций: вина, гнев, омерзение. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как холод его пальцев размывает эти ощущения, но не заглушает их полностью. Эта мысль резанула сильнее всего. Любовь к отцу была извращённой. Это не была тёплая привязанность или желание защитить. Это было похоже на цепи, которые он никогда не сможет сбросить. И каждый раз, когда он ненавидел Люциуса, он ненавидел себя за то, что ненавидел.