Молоко и мёд

      — Что это? — Хибари кивком головы указывает на стоящую на журнальном столике вазу с лавандой, которой ещё утром не было.       — Лаванда.       — Я знаю, что это — лаванда. Откуда она?       — Кусакабе принёс, — Джи отрывается от отчёта. — Только не говори, что она не вписывается в школьный имидж.       Хибари ухмыляется, смотря на букетик в вазе.       — Даже не думай, — Джи следит за его взглядом и недоброй улыбкой на губах. — Мне нравится лаванда.        Хибари не знает, почему не избавился от лаванды сразу же, как Джи вышла из Приёмной. Желание было велико, особенно после того, что он услышал. Кусакабе дарит Джи цветы. С чего его заместитель вдруг дарит кому-то цветы? Но эта мысль его голову недолго занимает — наваливаются дела, и Кёя отвлекается.       И сдерживается.        Цветы стоят в вазе.        Но на ежемесячном совещании по поводу клубов и занимаемых ими помещений он уже не так щедр и не сдерживается, когда речь вновь заходит о Дисциплинарном Комитете.       — Почему Дисциплинарный Комитет использует приёмную? Есть клубы, которым бы это помещение подошло лучше.       — Да, кстати, почему?       — Как подло! — восклицает, как припоминает Джи, глава теннисного клуба.       — Какие-то возражения? — вкрадчиво интересуется не проронивший ни слова за всё время собрания Хибари.       — Нет! Совершенно никаких! П-прошу прощения, Хибари-сан! — кланяется глава математического клуба, решив не допускать кровопролития. Предприимчивый, думает Джи, и умный, раз просчитал, чем всё может закончиться.       — Тогда, пожалуйста, продолжаем, — усмехается Хибари. Остальные главы клубов сглатывают и не решают больше пререкаться. В конце концов, никому не хотелось ходить со сломанными носом, рукой или ногой из-за нелепого вопроса.       Близится день конкурса, и некоторые из художественного клуба, переволновавшись, даже падали в обморок.       — Это всё потому, что они не занимаются боксом! — громко заявляет Реохей, когда очередного бедолагу-художника сопровождают в медпункт. — Им нужен спорт!       — Сасагава, они просто волнуются… — говорит кто-то из одноклассников.       — Да, братик, они…       Хибари закрывает дверь в приёмную, отрезая себя от шума. Но ненадолго — через некоторое время в помещение входит Гокудера.       — Что надо?       — Это по твоему делу, — Хаято не тратит время на лишние разговоры — Хибари такое не любит. — Те идиоты не появятся. Мы с Ямамото разобрались. Как ты просил.       — Я не просил.       — Ладно. Мы с бейсбольным придурком не гордые. Но они действительно следили за девушками и готовы были напасть. Жуткое ощущение, — делится Хаято.       — Ты ещё здесь?       — Ухожу.       Гокудера согласен со мнением окружающих: Хибари Кёю не понять. Сам себе на уме, в стороне и не держится рядом с Тсуной, хотя, как Хранитель, должен. Хаято это раздражает, но Тсуна говорит, что ей нормально. Она понимает, что у Хибари далеко не простой характер.       Но за Джи Бергамо (Мураками, мысленно поправляет себя Хаято) впрягся. Это и удивительно. Гокудера редко думал о девушках (и своём типаже), но Джи ему импонировала.       Сильная — не сломалась после травмы, поставившей крест на её карьере танцовщицы.       Терпеливая — не жалуется на требования Хибари и подчиняется им.       Упрямая — не позволяет Хибари доходить до абсурда и медленно, но верно делает так, как нравится ей.       Что ж, наверное, в ней что-то есть.       И это «что-то» чувствует даже Хибари.

***

      Сенсей из-за присутствия Хибари на уроке зарубежной литературы нервничает, но берёт себя в руки и старается делать вид, что так и задумано.       На повестке дня — «Ромео и Джульетта».       — Невероятная сказка о любви, — говорит Селия.       — Мураками, что думаешь ты?       — В основе любви должна быть дружба.       Все смотрят на Джи.       — Согласен, — подаёт голос Хаято. — За неделю они вряд ли успели подружиться. Чего уж о любви говорить.       — Не согласен! — поднимает руку Рёхей. — С первого взгляда влюбиться можно!       — Сасагава, речь не о любви к боксу.       — Это была не любовь. Влечение, — Хибари врывается в диалог неожиданно, что заставляет всех на мгновение замолчать.       — Может быть, — тянет Амайя. — Им было по тринадцать и семнадцать.       — Никаких возвышенных чувств.       Все они опять переглядываются. Никто не хочет спорить или соглашаться с Хибари — все боятся, что ему это не понравится. Но Джи согласна — это определённо влечение. Разве из-за любви натворишь такое за неделю?       — В-вполне с вами согласна, — сенсей берёт на себя смелость поставить точку в обсуждении. — Таков взгляд у итальянцев. Может, японцы бы такое написали иначе.       — Не каждый может оценить японскую литературу, — авторитетно заявляет Мочида.       — Не знала, что ты у нас разбираешься в литературе, — удивляется Амайя.        — Ты много чего обо мне не знаешь. У меня множество талантов.       — Ага, наравне с идиотизмом, — бурчит себе под нос Гокудера, но Джи его слышит и усмехается.       — Наша литература написана исключительно для японцев, — бросает Мочида. — Всяким гайдзинам и итальянцам не понять, — добавляет он, смотря на Джи. Она закатывает глаза — опять та же песня.       — Мочида! Нельзя так разговаривать! Немедленно извинись перед Мураками и Гокудерой!       — Я проживу без его извинений, пусть не утруждается.       — Аналогично — пусть ими подавится.       — Гокудера!       — Знал бы, что на уроках литературы будет так весело — не пропускал бы их, — говорит Сасагава. Тсуна вздыхает, потирая лоб пальцами.       Весело, как же.  

***

      В доме в последнее время становится шумно, и Тсуна удивляется, как мама ещё не выгнала эту толпу. Но нет, Нана приветлива, готовит еду, заботится и радушно принимает каждое новое лицо.       — Так кто у вас там художественный конкурс выиграл? — спрашивает Бьянки, намывая посуду.       — Наша одноклассница. Катаяма Изуку, — говорит Тсуна. — Она…       — Нарисовала нашу другую одноклассницу. Джи, — добавляет Хаято, перед ужином нацепивший плотные солнцезащитные очки.       — А у вас есть фото?       — Есть.       Подошедший Ямамото показывает Бьянки фото: Джи сидит на стуле с букетом лаванды; у неё распущенные чёрные волосы, тёмное платье на тонких бретелях и мягкая улыбка.       — Красавица, — отмечает Бьянки. — Разобьёт не одно сердце, если захочет.       Хибари, сидящий в кресле неподалёку, снимок видел. И не только снимок — он вживую наблюдал, как Изуку рисовала позировавшую ей Джи. Он опускает голову и склоняется над итальянским справочником по грамматике — в дом Савады пришёл только потому, что Реборн обещал ему хорошую драку.       Мамино фото в ежедневнике отца, увиденное ненароком.       Девушка с забранными в высокую причёску волосами в светлом платье улыбается — парень обнимает её за талию. К груди она прижимает небольшой букет полевых цветов.       Отец не держал это фото в рамке нигде: ни на полке, ни у себя в кабинете.       Они вообще не говорили о маме.