Глухонемой Правитель

[Something new. Timeline 354.]

      Смотреть на желтые и красные блики, резко перетекающие в густой, пепельно-серый оттенок, было… Дико.       Каждый бутылек, склянка, металлический или стеклянный стакан, всегда озаренные приятными теплыми оттенками, в миг опустели. Небольшое помещение, полное жара приятной магии огненного элементаля в один миг вытеснил холод. Внезапное отражение снега на флаконах с алкоголем было противоестественно. Снежинки всегда медленно кружили за панорамными окнами этого здания… Но новообретенная серость сделала на них сильный акцент. И не заметить эту странность постоянику было тяжело.       Пожирающий тепло, возникший из ниоткуда сквозняк своим интенсивным порывом лизнул холодным языком по твердым костям. Он сорвал с трясущихся от волнения рук клочок пыли, развеяв его по комнате вперемешку с пеплом. Тихий ветерок обволакивал каждый дюйм этого места.       Некогда бар казался Сансу спасением от печалей, укрытием от своего бренного существования в этой клетке, созданной руками человека. Он любил приходить сюда по вечерам, чтобы расслабиться, выпить в кругу друзей и отдаться простому спокойствию.       Сейчас отсюда хотелось сбежать, спрятаться за дверью, чтобы не ощущать больше боли, страха и подавленных страданий, и… И фантомного взгляда осуждающих глаз, на которые монстр натыкался, куда не глянь… "Они знают."       Шипение, наполняющее пространство дерет его слуховые отверстия. Он сухо сглатывает, вцепившись в ведро, мгновение назад наполненное водой, руками, царапая острыми фалангами холодный металл.       Его дыхание из размеренного и сдержанного, подготовленного к произошедшему, сбивается, превращаясь в рваное и резкое. Плечи содрогаются, словно желая сбросить с себя едкий, склизкий комок неизвестного рода тяжести. Он словно обвивал его шею, узким ошейником сдавливая позвонки и препятствуя дыханию заставляя хватать зубами воздух.       Скрежет, создаваемый его собственными пальцами о металлическую емкость в руках, заставляет его скривиться. Он задыхается, давится черными слезами, льющимися из его пустых глазниц, вжимая в себя предмет до боли в ребрах. Не хватает воздуха, он дышит, но не чувствует этого.       Взгляды сотни глаз смотрят на него из каждого уголка кафетерия, любопытно, пристально, осуждающе… Он не принимает попытку бегства, потому что знает, что от самого себя не убежишь. Вина, растекающаяся подобно луже воды на полу, захватывает каждую точку его невинно белой искаженной души.

«Ты обещал, что это поможет!..»

      Он делает пару судорожных шагов на дрожащих ногах назад, отпрыгивая от прозрачной жидкости так, словно это лужа крови, а не кристально чистая, постепенно смешивающаяся с пеплом, вода.       Ведро, вжатое с болезненным напором в ребра, панически отброшено в сторону с грохотом оно покатилось по полу ударяясь о ножки стула. Он бросается нервно царапать свою тыльную сторону ладони острыми фалангами, сдирая защитный костный слой беспощадно резкими движениями, словно желая сорвать с себя странное, гложущее, мерзко щекочущее его чувство. Когти ломаются, из них брызжит кровь. Больно.       Из глотки вырывается гортанный рык, переходящий на вопль. Слезы, самые настоящие, но смешанные с негативом, цвета нефти, с необъяснимым синеватым оттенком, рвутся из уголков его глазниц. Он жмурится, запрокидывая череп к потолку, словно пытаясь ограничить их поток, но не может, позволяя им течь, срываться с уголков глвзниц на пол. Потоки крови, почерневшей от уровня резни, бушующего в его теле, окропляет пол под ногами.

«Ты говорил, что это заставит меня чувствовать себя лучше!»

      Ужасающее шипение затухающего огня оглушает, давит на магические нейроны, вызывает болезненные волны, расходящиеся по магическим соединениям в черепе.       Он убил его. Своего друга. Друга, с которым травил байки каждый вечер. Друга, который угощал его напитками за счет заведения. Друга, который мог выслушать и поддержать… Друга, который пытался оправдать его даже во время собственного убийства. Он не молил о пощаде. Он просто… Смотрел. Он интересовался, что же сделал не так. Он спрашивал, как может помочь. В его лице отражалась надежда, которая в итоге оказалась тлеющей, как края его уже намокающий одежды. Она небрежно валяется на полу в комке. Он был единственным помимо брата близким монстром.       Киллер отшатывается в сторону, как от удара, взметнувшись и взмахнув рукой так, словно пытался кого-то отогнать.       — Заткнись! Заткнись! — его голос срывается от горя и крика в неизвестность, бас, неприспособленный к крику, отдает визгливым хрипом, словно рвется от жестокого натяжения магических связок. — Ты нихрена обо мне не знаешь! Заткнись! Убирайся отсюда, отродье! Я этого не хотел… Я этого не хоте-е-ел, — он плачет, роняя слезы на пол, чуть позже уронив на деревянный пол колени, вонзаясь в бруски чувствительными чашечками. — ААА!!! — Он сгибается пополам в рыданиях, закрывая череп руками и крича в никуда пока голос не ломается полностью - проявившаяся хрипота напоминала шелест наждачной бумаги.       — Теперь нужно менять название, — неумолимо продолжает свою гадкую речь человеческое дитя, любопытно наблюдающее за происходящим. — Не «у Гриллби», а «у Жалкой Кучки Пепла». Что думаешь? Ты бы пошел в такое заведение? Стоит оформлять патент на идею? Интересно, что бы здесь подавалось лучше всего? — прижал указательный палец к подбородку задумчиво изучая взглядом скрюченую на полу фигуру.       Киллер будто и не слушает его, судя по напряженной, не поддающейся словам позе. Он сидит неподвижно, только его плечи судорожно сжимаются от прерывистого дыхания.       Эта тварь смеет порочить имя умершего? Он смеет издеваться и шутить над ситуацией? Всхлипы и крики затихли. Он вылил всю свою обиду в никуда, и взамен ужасу в его груди пришла глубокая, вязкая ненависть, граничащая с отрешенностью, негодованием... Болью за его друга.       Он вздохнул медленно и застыл, перестал издавать малейшие звуки. Ни голоса, ни шороха одежды, не влажных, жалких всхлипов… Словно исчезнувшее тепло заморозило его физическую оболочку. Та буря в море стихла оставляя ровную гладь воды. Штиль из льдин, явившихся в момент, когда тепло выкачали вместе с воздухом из этой злосчастной, грязной комнаты, поместив скелета в вакуум.       Он сжимает руки в кулак со скрипом костей, медленно оборачиваясь на человека широко раскрытыми, бездонными глазницами.       Попытки вытереть слезы только размазали черную ненависть по его черепу, заставляя его выглядеть несчастно и до кошмарного озлобленно. Его пристальный взгляд не предвещал ничего хорошего.       — Хей? Ты, мешок с костями, что это за гримаса на твоей черепушке? — человек ухмыляется, спокойно претерпевая взгляд пустых глазниц… До той секунды, пока скелет не встал выворачивая плечи. Резко и неестественно, будто невидимый кукловод неаккуратно потянул за нитки своей любимой марионетки.       Игрок встал в ступор. Он внимательно смотрит на своего союзника, неожиданно вставшего против него. В атмосфере повисло напряженное молчание на толику секунды, пока не послышался хруст симфизов от сжатых кулаков с новой силой.       — Ты забыл, кто тут главный, а? — рьяно дерет глотку ребенок в панике. Он берет в руки свой нож, сжимая его и рыча на своего дружка. — Не смей скалить на меня зубы. Без меня ты никто! В этом мире ты останешься совсем один, если тронешь меня. Ты прекрасно это понимаешь, — несмотря на мнимую уверенность в речи, он направил нож на парня, будто отгораживаясь от него. — Более того, я же выполнил часть сделки. Ты же чувствуешь, как эмоции бушуют в груди от проделанной работы! Я обещал, что это будет интересно! И так оно и есть!       Киллер трясет головой. Боль и отчаяние, смешавшиеся в единую массу, ползли по его искаженной от LV душе, все еще белой, в форме перевернутого сердца, но краснеющей от множества убийств, которые он совершил. Этот вихрь из эмоций захлестнул его, разбавленный гневом. Он не хотел слушать. Он не хотел продолжать то, что начал. Он больше не желал идти на поводу этого дрянного существа.       Костяная атака, вырвавшаяся из половиц со скрежетом подняла пыль от древесины, пронзила человека на сквозь со свистом во многих местах. Мокрый звук пронзенной плоти, идущий за ним хлопок сломанных ребер, пронесся крик по пустому пространству.       И это первое убийство, которое действительно принесло Убийце истинное удовольствие. Он вкушал предсмертные хрипы человека, наслаждался его искривленным, страдальческим выражением лица, звуком как кровь льется захватывая пол. Но он не атаковал так, чтобы ублюдка настигла смерть. Он желал растянуть удовольствие. Да, черт возьми, желал всей душой. В нем пылал гнев, а на лице выступила та самая, кривая ухмылка, которую он всячески сдерживал, проглатывая смешки, рвущиеся наружу от смешного положения этого всесильного человечишки.       Он, сохраняя гнетущее молчание, угрожающе подходит ближе к нему, зафиксированному проколами на теле в одном положении, лишенном движения. Нож неловко выскользнул из рук твари с лицом ребенка, с железным звуком упав куда-то вниз. Его морда исказилась агонией, проколотые легкие лишили его возможности кричать. Он обильно истекал кровью, конвульсивно расправив свои плечи и растопырив пальцы рук.       — Я устал от тебя и твоего зансчивого, тупого голоса… — хрипит на высокой ноте скелет, подбирая нож с пола с хищным, медленным шагом.       Человек раскрывает рот в беззвучном крике, хрипя и давясь собственными жидкостями, захлебываясь слюной и кровью. Можно быть уверенным — он продолжал бы внушать что-то Сансу, чтобы тот отпустил его. И скелет получал удовольствие от этого молчания.       Ребенок плачет от боли, хотя Киллер был уверен, что это существо давно утеряло способность на эмоции.       Он присвоил себе этот злосчастный нож, как средство для отмщения и напоминания о всех тех страданиях, что ему причинили и он причинил.       Лезвие, острое, пропитанное грязными намерениями его носителя, прошелся по каждой фаланге пальца человека. Одну за другой отрезал каждый палец, покромсал его кожу, он втыкал ему в грудь нож снова и снова, все это время сжимая алую душу, полную решимости в достаточном количестве, чтобы не растворяться после смерти носителя. Даже когда дыхание прекратилось, и глупый человек перестал подавать какой-либо намек на жизнь, Килл не мог остановиться перед тем, как продолжать и продолжать наносить ему увечия. Горячая как огонь кровь окрасила его лицо, руки по локоть, попала на колени.       И он продолжал, продолжал, продолжал, сжимая красное сердце в руке, пока не поглотил его. Он хотел лишить человека возможности перезапускать, присвоив этот навык себе. Теперь эта тварь никогда не вернется, чтобы осквернить имя его погибших друзей. Он никогда больше не посмеет и пальцем их тронуть.       И, наконец. Мир настигла тишина. Не только внешний, но и внутренний. Он перестал что-либо чувствовать, погрязнув в полном «штиле». Он знал, что если обновит, или сброс, ничего не станет, как прежде. Он больше не сможет смотреть в глаза друзей, которых убивал. Нет никакого объяснения, которое он мог бы заготовить для его семьи о том, почему перед его грудью витает красная плазма.       Почему его душа деформирована? Почему он поглотил человеческую душу? Почему у него такой высокий уровень резни и насилия? Почему все его лицо покрыто неизвестного рода черной субстанцией? Ему больше нет здесь места, не в этом подземелье, не в кругу его друзей. Поэтому, даже имея в руках силу сбрасывать сюжет, он этого не делал. И его сердце в виде мишени ударяло всплесками боли всякий раз, когда он думал о своей безысходности, скручиваясь в мерзкую спираль, в комок из тонких карминовых и белых нитей. Его магия заражена, его тело стало крепче благодаря частички человека и чистой решимости, внедренной в его существо. Но становилось ли от этого легче. Напротив. Он ощущал себя оскверненным и униженным, грязным, с осознанием что он такое.       Часы самобичевания превращались в дни, а дни безумия перетекали в недели… Он потерял счет времени того, сколько он находится в одиночестве. Бар сгнил, местами обвалился потолок.       Игрока давно нет. "Киллер, ты убил его. Ты убил его и поглотил его душу. Его больше не существует." Думает Киллер. "Но он все еще есть, не так ли? Он присутствует в моем теле, в моих мыслях, в моих руках," подобно сжатому кинжалу и в его разуме.       Ты никогда не выдворишь его. Часть его мерзкой красной души внедрена в твою собственную. И ты сам в этом виноват. Ты сам этого добился. Ты сам этого-       — ХВАТИТ! — не своим голосом выкрикивает он, давясь черной смолой, вытекающей из глазниц, из ноздрей, изо рта. Вкус горечи во рту никогда не исчезнет сколько бы раз он не пытался сплюнуть.       Его пронзает дичайшая ненависть к себе. Она разъедает его рассудок, причастность к окружению. Он желает выдворить себя из этого мира. Он хочет убить себя и прекратить этот ужас раз и навсегда. Его мир сгинул по его вине и он умрет вместе с ним.       Кинжал вонзился в его левую глазницу по его собственной инициативе боль привычно пронзила кости как хороший старый друг. Больше нет прошлого Санса. Его больше не существует. Шуток и милой улыбки больше никто и никогда не увидит в этом теле. Или, уже тем более, в этом пустом мире. Он вырезает свой глаз, истекая кровью, черной, как и ненависть, текущая по его лицу. Ему больно, но он знает, что его друзьям было больнее. Он избавился от последнего напоминания прошлого, его синей магии, означающей справедливость и терпение. Ни того, ни другого он не заслуживает, прогибаясь под абсолютным красным и черным. Негатив пожирал его целиком, беспощадно и скоротечно.       Монотонность его жизни уже наскучила… Он нуждался в чем-то новом. И пусть этим новым станут его страдания. Иного он все равно не заслуживает.       — Утречка, — бесконечную тишину, разбавляемую только его галлюцинациями и шепотом его жертв, разрывает голос, слишком похож на его собственный, но более низкий и искаженный. Мурашки бегут по позвоночнику.       Убийца сидит спиной к новому звуку, не шелохнувшись и не планируя любопытствовать, кто это. Реальность голоса, имеющего акустику, пространство, действительно удивляла. Обычно голоса звучали словно его собственные мысли, вырванные из глубин подсознания. Этот был слишком… Сильным, всепоглощающим и раскатистым. И… «Утречка»? Он здоровается? С чего бы разуму Убийцы с ним здороваться? Это уже край его здравого ума?       — Ты что, оглох здесь, в этом своем беззвучном пространстве? — голос не звучит смешливо, но недовольно точно. — Эй, я с тобой разговариваю, блять.       Киллер слышит напирающий голос, причем с каждой секундой все более и более… знакомый, но на деле нет. Он сидит еще пару секунд, чем явно раздражает странную персону позади. Оборачивается на неизвестного, вылупив на него свои глаза. Точнее, глаз. В пустых глазницах было не видно, что он что-то с собой сотворил. Но он стал слеп на один глаз, о чем свидетельствовала смолистая кровь, бесконечно стекающая по его лицу.       Она текла и текла не прекращая, мешаясь с негативом и устилая снег, в котором он сидел. Уличный холод совсем не смущал его, даже когда симфизы начинали скрипеть от заморозки. Он несколько раз пытался вытереть жидкость тыльной стороной ладони, на деле только размазывая черную слизь еще больше. Он выглядел несчастно. Как щенок, медленно увядающий на морозе.       — Ты говорить умеешь? — снова спрашивает существо, подозрительно схожее с ним самим по силуэту, но имеющего явные отличия. Боль в глазнице гудит и не собирается утихать в ближайшее время.       Например, ненависть, украшающая лицо Киллера, гроздьями висела и склизко мешалась на всем теле этого существа от самой макушки до пальцев ног. А так же сияющий лазурью зрачок в левом глазу, от похожего Киллер избавился мгновением назад.       — У… — он запнулся, подавившись хрипотцой от долгого неиспользования голоса, и, прокашлявшись, немного погодя, продолжил. — Умею…       Это первый раз, когда галлюцинация пыталась вытянуть из его тела слова так настойчиво. Обычно они обвиняли его в его грехах и шептали презрительные речи. Но этот… Пытается вывести на разговор?       — «Но не хочу», — застряло в его глотке.       Он хотел озвучить это, но у него совсем не было сил. Он снова отворачивается, стараясь игнорировать плод своего подсознания.       Он не мог этого видеть из-за своего положения, но голубо-синий зрачок в глазу его оппонента опасно сузился.       — Вы, монстры, всегда так гостей встречаете? — саркастично выплевывает существо, прежде чем продолжить. — Очень славно, что ты этого не хочешь, потому что говорить все равно намерен я, — каким образом галлюцинация ответила на его мысли не вызывало вопросов. Этот голос не имел окраски негативной интонации, он был ровным и уверенным, словно говорит подобное каждый день. — Меня зовут Найтмер. Я хранитель Негативных Эмоций, — он представляется, не сводя с затылка Килла взгляда, пока тот молча и безответно слушал. — Я здесь только потому, что в этом месте присутствуют огромные всплески негатива, не спадающие уже несколько недель, а возрастающие до невообразимых размеров. И они содержатся в тебе. Ты привлек меня. И я бы очень хотел, чтобы ты сохранил эти чувства для меня.       Киллер непонимающе пялится в никуда, не собираясь поворачиваться из-за отсутствия на это сил. Но ему и не потребовалось. Существо нетерпеливо перенеслось перед ним, крепко встав на своих черных ногах напротив Килла. Старанно, но он вел себя достаточно терпеливо по отношению к игнорирующему его парню. Килл пытался осознать сказанное чужаком, честно… Но толком не мог.       — Что ты имеешь ввиду? — спрашивает он тихим, хриплым голосом, не поднимая головы и скучающе осматривая снег, чернеющий под ногами новоприбывшего.       — Я хочу забрать тебя из этой пустоты в свой мир, чтобы эти чувства были у меня под рукой. Мне нравится, когда в тебе бушует негатив.       В этом вся причина? То есть оно пришло ради его страданий? Но ведь этот странный склизкий монстр способен ощущать их на расстоянии, тогда в чем смысл?       — Тогда почему бы тебе не бросить меня здесь? — спрашивает Килл, подняв на старшего свой слабый взор, болезненно прикрывая один глаз, пронзающий его лицо страданиями от полученной только что травмы.       Кошмар терпеливо отвечает на каждый вопрос, и, кажется, чем больше он говорит, тем больше Килл расстраивается, и тем сильнее наслаждается самопровозглашённый Хранитель.       — Потому что здесь твой негатив хоть и силён, но не долговечен. Ты уже начал принимать попытки калечить себя, — рука странного монстра взметнулась, обхватывая череп убийцы голыми руками и поднимая к своему лицу. — А я не люблю, когда мои любимые игрушки начинают увядать.       — …Что? — Киллер ощущает, как его брови начинают хмуриться не смотря на режущую боль в глазнице.       Касание кажется слишком реальным. "Это действительно какой-то монстр, который, как он утверждает, пришел сюда из другого мира ради моей боли? Так еще и предпринимающий попытки забрать меня в другой мир через попытки присвоить меня как игрушку, хах?" Киллер оскалился. Такая перспектива ему явно не нравилась. Но, вау, иного поворота судьбы нельзя было ожидать. Он постоянно притягивает тех, кто хочет испортить ему жизнь забавы ради. Да кто ж его так проклял?       — Ты больной, не трогай меня, — он злобно отпрянул от собственнического касания, такого, словно монстр уже давно заявил на него свои права.       Не уж-то он долго наблюдал за ним?       — Я никуда с тобой не пойду, — твердо противится он, хватая в руки нож для вероятной дальнейшей защиты. Хотя в его истощенном состоянии он может отчаянно притворяться изо всех сил.       Его гастербластеры не хотели появляться, а кости вовсе пропали. В пользовании остался метал острого кинжала с окровавленным лезвием. Это кажется ничем в противовес неизвестному перед лицом.       — Я устал от боли и не собираюсь подпитывать тебя, чем бы ты там не был, Найтмер. Убирайся и дай мне просто сдохнуть, — огрызается Убийца, отходя на несколько шагов, но не отворачиваясь на этот раз — он не чувствовал себя в безопасности, вдруг осознав, что персонаж перед его лицом настоящий.       Он жутко устал от всего. И перспектива сидеть в чьем-то мире бездельно и безропотно, как псине, очевидно, ему не приглянулась.       — Или… Ты можешь, наконец, избавить себя от этого места и пойти в другое, где тебя не будет преследовать чувство вины, — Кошмара, кажется, совсем не смутили попытки противиться. — Я обещаю избавить тебя от тяготы твоего бренного существования. Со мной ты забудешь об этом месте и откроешь для себя новые, — тянет Найтмер спокойно и до противного уверенно, но его обрывают на полуслове.       Агрессивный, словно змеиный выпад вперед, и скелет мгновенно пронзает существо в солнечное сплетение. Но звука рваной одежды или треска костей не было… Только склизкое отвратительное хлюпанье.       Найтмер и не шелохнулся, пронзительно глядя в самую суть Килла пристальным взглядом лазурного зрачка. Он безразлично смерил его взглядом, а его черная магия втянула нож в себя, перетекая на исцарапанное запястье.       Килл панически старается отдернуть руку, но у него ничего не выходит. Он шаркает обувью по скользкому снегу, дергаясь в попытках отстраниться чуть не падая как пойманная крыса на клейкую бумагу, но Найтмер стоял на месте неподвижно, как скала.       — Давай будем честны, — спокойно и рассудительно начинает хранитель. — Твое мнение прямо сейчас не имеет значения. У тебя ни шанса противостоять мне. Я хочу, чтобы ты мне принадлежал, и я сделаю для этого абсолютно все. И, поверь, ты нуждаешься в этом больше, чем я сам. Оглянись, — он растягивается в победной улыбке, глядя на то, как Килл съеживается от страха, цепляясь за свою руку, застрявшую в теле странного скелета.       Его внезапно отпускают, и он падает на копчик. Торопливо отползает на локтях, осознавая, что нож остается внутри тела этого существа.       — Я отдам его, когда ты успокоишься, хорошо? Отлично. Рад, что мы смогли прийти к консенсусу. Надеюсь, тебе не нужно собирать вещи, потому что мы отчаливаем, — он гортанно рокочет, любопытно оценивая монстра, распластавшегося по земле в защитной позе и гневным оскалом, прежде чем окутать его своей магией и перенести.

Spain. The fifth century of the second millennium.

14XX

[Continuation of the chronological line of

The Guardian Of Negative And Positive emotions.. ]

      Ватные ноги несли ее сквозь иллюзии, созданные отравленным мозгом. Пыльца дурмана, сладкая, как пчелиный мед, заполнила ее нос, горло и грудь. Она дышала ядовитой пыльцой непозволительно долго, пока пыталась заставить себя, раненную, оторваться от земли. Хранительница держит клубок негативной энергии в ладошках, ласково прижимая к сердцу и приговаривая.       — Потерпи, мой хороший, потерпи…       Но посыл и слова путались, терялись в недрах нетрезвого от ядовитого цветка разума. Она потерялась среди деревьев, которых знала наизусть, как свои пальцы. Комок, сжатый в изящных руках, притих, словно боясь отвлекать родительницу от ее мыслей, за которые она отчаянно цеплялась. Ей необходимо было сосредоточиться и найти себя среди полей ночного дурмана. Тьма, опустившаяся на рощу, совсем не помогала. Она вглядывалась в звезды, стараясь ориентироваться по ним, но в глазах плыло и мутнело, количество небесных светил троекратно увеличивалось, сливаясь в одну белую пелену глиттера перед глазами. Она шла, покачиваясь и еле стоя на ногах.       Ее чрево все еще истекает кровью. Девушка умирает. Запинаясь о собственные пальцы, корни и травы, она ковыляет в поисках укрытия, все медленнее и медленнее… Все тяжелее и тяжелее. Ее глаза смыкались, а воспоминания превращались в однородную гущу событий, мелькающих и провоцирующих на необходимый сознанию сон.       Только голос ее ребенка заставляет просыпаться от глубокой дремоты, вспоминать о поставленной цели и ускоряться хромая, пусть и не на долго. Она устремляет мыльный взор зеленых глаз вперед, пытаясь разыскать нужную дорогу. Но не могла. Если бы она не сбросила по пути свою позитивную сторону, было бы намного легче. Но увы, иного варианта у нее не было.       Впереди показались каменные глыбы — горная тропа. Обычные люди и монстры сюда не совались, но рабочие, каменщики, шахтеры и мостовщики еще как. Они искали драгоценности для королей, каменные ресурсы для укладки дорог и возведения домов, уголь для топки печей. И именно здесь она повстречала своего суженного, возлюбленного, который стал причиной скорейшего конца её жизни в роли единственного хранителя.

«Мама…»

      — Я иду… — шепчет она, стараясь погладить энергетический шар в руках в котором можно разглядеть силуэт. — Я иду, сладкий, потерпи… — шепот почти травмирует слух в этой полной, горной глуши, принуждающий не отвлекаться на ненужные воспоминания.       Слабый, нежный голос врывается в ночную тишину, но становится спасительным для засыпающей на ходу девушки. Она не понимала, кто из них двоих говорит, но это и не нужно было.       Женщина облокачивается о каменную холодную бугристую стену одной рукой, второй не забывая придерживать будущего хранителя негатива, постепенно, маленькими шажочками шаркает продвигаясь в нужное место.       Затоптанная огромными сапогами тропа уходила в противоположную от наложенного Хранительницей пути сторону. Она удаляется как можно дальше от людей, стараясь скрыть малыша как можно дальше и глубже…       Она борется с желанием опуститься у холодной, каменной стены естественного происхождения, на которую и опиралась, чтобы, наконец, заснуть вечным сном. Но она не может себе этого позволить, пока мальчик не в безопасности.       Ее рука, прижатая к груди, норовит опуститься и выронить комочек энергии. Девушка всячески отказывает своему телу расслабляться, продолжая держать себя в тонусе, от чего кровь с новой силой хлестала с ее тела оставляя витиеватый след. Слабость, постепенно настигающая ее, тяготит своим беспощадным воздействием на уже хрупкое тело. Она не видит, куда идет и не помнит, что означают те или иные предметы… пробирается в отверстие в какое-то маленькое ущелье, спрятанное между скалами, чтобы неожиданно найти ров, опускающийся вниз на целый этаж. Вероятно, люди начинали копать пещеру, но, не найдя в этой стороне ничего полезного, ретировались в иной участок.       В голову ударяет ужасное понимание, что у нее нет сил преодолевать такое расстояние, не в этом состоянии… Шарик в руках мерцает, в попытках говорить, но она его больше не слышит. Она делает глубокий, судорожный и шумный вдох, больше похожий на стон, полный агонии.       Нагибается стараясь одной рукой зацепиться за корневую систему, а ногой упереться в каменный зубец. Каждое движение причиняло ей невыносимую боль, но она знала свое предназначение, желая выполнить его всеми способами. Шаг за шагом по инерции, она двигается с предельной осторожностью, крепко держась за растения и мимолетные корни, пока не обрывается. Девушка невольно срывается с миниатюрного на первый взгляд обрыва, но смертоносного в ее положении. Ее ноги подкашиваются и она падает, ударившись об каменные выступы по пути, зарывшись лицом в глину и песок. Преодолев расстояние в пять метров, она крепко стесала камнями череп. Шарик выкатывается из ее в миг разжатых рук, достигнув середины небольшой пещеры, оставаясь посреди пустого, холодного пространства. Ее хриплое дыхание в миг прекращается. И вот, смерть настигает ее резко и безжалостно.       Энергия, накопленная в этом теле, перестала циркулировать и держаться на нужных местах, вырвавшись из тела и окропив вспышкой света и скрытый от внешнего мира участок пещер Могущественная магия одарила лаской каждый из пустых, непримечательных камней. Она обласкала своими нежными руками землю, не забывая о маленьком роднике. Ничто не осталось незамеченным, кроме исчезновения доброй хранительницы чувств. Сила девушки маленькими искрами сверкали в пространстве, собираясь в энергетические клубы из магии, забивая атмосферу маной. Угрожающее щелканье наполнило узкое пространство.       Шарик, брошенный на полу, ярко светится, сливаясь с сиянием фиолетовой магии, обнимающей окружение. Мерцание давно ушло на второй план, позволив маленькому существу обрести свое тело.

***